Михаил Огарев

Строфы из-под старого веера

Летние строфы

Гуляет ветер – мощный, чумовой, Прессует стены, вспенивает лужи. С утра в душе томительный настрой, А в голове давление к тому же.

Но так светло! Забит цветами двор, Волною травы плещут из оврага И омывают сломанный забор, Как борт корвета – древнего, без флага.

Он и не плыл, по сути, никуда (Где нет таможен, там корсаров роты), А здесь, у пирса, затхлая вода, Как дым отчизны, сладостна до рвоты.

Шумит июнь – и ветрено, и жар, Росы мгновенно исчезают слезы. И каждый день за ночью словно дар Глупца скупцу: приятно, но без пользы.

Одна из яблонь пышно зацвела, Хоть не должна – не каждый год такое. Чуть запоздав, природа поднесла Ей белый отсвет розового слоя.

Нет, перламутром отливает вязь! А в центре алый и немножко с краю. Не все ль равно? Кровь, с молоком сойдясь, Рождает жизнь. Зачем? Увы, не знаю.

Круговорот вне смысла... Муть в душе... Но мы еще и не прочли пролога Непостижимой пьесы, а уже Несемся ввысь, натужно ищем Бога!

Я не ищу. Я к яблоне иду, Чей цвет сквозь зелень в голубую манну Летит, летит... Мой эпилог – в саду И не идет к житейскому роману.

У нас репейник вылез сквозь асфальт Аж на полметра возле самой двери. Надеть перчатки, бодро крикнуть: "Halt!", Взмахнуть серпом... Невелики потери.

И что терять? Колючий, ровный ствол Да сочных листьев хищные овалы. Но вдруг с утра стремительно зацвел – И злая Русь в бутонах запылала!

Вся дикость этой бешеной земли, Следы нашествий, родственные свары Передо мной внезапно проросли И разошлись цветами, как пожары.

Храню его за искреннюю ложь, Что торжествует, как нигде, на свете. Такие знаки лучше не тревожь На полпути. Ах, нет – уже на трети...

Нет Дам Прекрасных! Некого любить. А без прикрас – те только обещают. Но есть цветы: срывать их и дарить Сродни убийству. Видите? Кивают.

Лишь наклонюсь... Расправлю стебелёк, Коснусь бутона – осторожно, снизу. Прелестниц в юбках превзойдет цветок И не подвержен вздорному капризу.

И аромат! Воистину не тот, Который так дурманит при накале Двух жарких тел. Таинственный полет Незримых фей – их нет уже, пропали...

И каждый год, как вызов февралю, Тоске, уродству, серому оттенку, Вы – из земли, но вне земли. Люблю! Почти совсем, как даму. Или девку.

К чему нам знать, кто властвует, верша Людские судьбы сложно или просто, Когда приходит лето, не спеша, И в сад ложится дней на девяносто?

И ты выходишь в яркое тепло, А из одежды минимум приличий. На плечи – воздух, солнце на чело, Таков июня радостный обычай.

Уже набух рождением жасмин, Пионы в клумбах вытянули шейки, Ползут на штурм мансардовых вершин Вьюнка и хмеля лиственные змейки.

Что нам Эдем? И что Эдему мы? В нас отголоски Ветхого Завета Под гнетом кармы, скопом у кормы Фрегата "Жизнь". Но сад, цветы... Но лето!

Дождь на ветру, как волосы Горгон; Глаза сверкают вспышками повсюду. И громовой в ушах Иерихон! Античный миф. Библейский. Или ву-ду.

Свет срезан сразу, словно секачом, А следом лампа ахнула на кухне. Я на веранде. Тыкаю ключом, Фонарик в такт дрожит... Хоть ты не тухни!

Треск за спиной, удар – и вдрызг стекло! Торчит рукою мертвой ветвь на сломе. Какая жуть! Нет, что на мир нашло? Воззвать к Богам – иль "поздно пить боржоми"?

А молот Тора снова страшно бьет, И крутит Локи огненную сферу! Не обернусь. Предупреждён, как Лот. Мне б только в крепость, в дом, в подвал, в пещеру...

Взлетела пыль коричневым крылом (Песчаник, глина) и опала косо, Накрыв кустарник роз и с юга дом Почти до окон. Слепнет папироса.

Метнулись искры алой чередой, Подобно взгляду робота-убийцы. Тревожным криком дальний козодой Опять нарушил разума границы.

Как странно! Тут, в изнеженном саду, Бескрайним летом вдалеке от шума Душа фатально чувствует беду! Какая? Где?! Поёжится угрюмо.

Ей вредно всё, что резко, вширь, внахлёст; Пространство скучно – интересней келья. А здесь "одна шестая". Норд и ост. И ветер груб, как женщина с похмелья.

Литое солнце. Абажур из туч Небрежно сдвинут в сторону востока. В кустах бормочет родниковый ключ, Петляя вниз по камню с водостока.

В глубоком небе перья облаков, Как гребни волн – с накатом, но без звука. И лишь игру прозрачных мотыльков В любых местах сопровождает скука.

Тревожит рощу поздний соловей – Разящий свист... последние рассветы. И разнотравье западных полей, И терпкий запах, как от сигареты.

А за спиной Москва, как богдыхан Китайской Раши. Декораций смена. Двадцатый век. Понятия. Пахан. И чуть не так: на вскидку ли, с колена...

В грязи цикорий – тусклый огонёк. Извечный странник. Вечное сиротство. Медвяно-пряный яркий василёк Глядит поодаль с чувством превосходства.

Известен миру! Гении – Шагал И Вознесенский – постарались знатно. У них во ржи синеет идеал Вне пропастей. Россия, а приятно.

А тут жилец печальных пустырей, И внешний вид загульного бродяги: Костлявый стебель, листья без затей, Пригнут к земле, как после доброй браги.

И вдруг – корзинки с небом! А к утру Одна ресничка упадет, другая, И побегут, качаясь, на ветру, Глаза, глаза... Не щурясь, не мигая.

Ночная жизнь июньская светла, Хоть тут не Питер, но и не Полтава. Я под навесом. Два его угла Луне мешают спереди и справа.

Густая тень распахнутым плащом Упала наземь грубо, откровенно; Обведена густым карандашом И уползает к югу постепенно.

А вслед за ней смещается пейзаж, Мне открывая новые картинки. Немного страшно – лунный карандаш Играет в ракурс! Тонкие травинки

Вот рядом, здесь, но как бы и вдали, Маня навстречу колдовским маршрутом. Закон Руси: склонишься до земли – И незаметно станешь лилипутом...

С утра свежо. Холодная роса С больших кустов стреляет по затылку. Брожу в саду. Срываю голоса Нахальных птиц – и в память, как в копилку.

Скворец ли зяблик – кто там разберет! Лишь черный глаз да пестрая раскраска. Но так свистят, как будто их прилёт Сулит покой и безмятежность. Сказка!

Но если выпить (почему бы нет?) В дому пустынно, за оградой драмы Из местной жизни. Муторный сюжет Давным-давно запущенной программы.

Но если выпить... Чуточку, глоток; Ну, полстакана, как сержант сверхсрочной. И бросить день, как скомканный платок, До птиц других. И до росы полночной.

Прожить бы день – и хоть не рассветай! Плеснуть ночных чернил, завесив шторы, И погрузиться в беспробудный рай Без глупых снов. Без шансов на повторы

Восхода солнца в густоте румян И синеве под тучками-бровями. И не гадать: "Я пьян или не пьян?", Найдя себя к утру в постельной яме.

Но день сбежал – и вечер лезет в сад, Стократ шумнее, в стрекоте и звоне. А дом молчит... и хочется назад, В густые травы. Рог луны в наклоне

Так высоко, что страшно и глядеть; И то ли летом пахнет, то ли смертью? В цветном стекле портвейн уже на треть, Но позабыл: вторую? Или третью?

Ну как тут пить, когда болит живот? Четвертый вечер на второй неделе. А ведь принцесса лунная придет: Недаром тучи с краю побледнели.

Тускла покуда белизна пятна, Но стражник-ветер вылетит сурово – И в полном блеске явится Она, Любуясь садом: все ли там готово?

Удобный столик. Мягкая скамья. Цветы, цветы – где надо и не надо! Ломает душу посвист соловья, А берегут кузнечики, цикады.

Вино в кувшине, томики стихов, И Ян Гуй-фэй (картинкою) на ложе. С трудом бреду в растительный альков. Так долго ждал я! Но болезни – тоже...

"Шикарный веер. Кружево пластин, На вид самшита или же сандала, И красный круг на каждой..." – "Господин, Я кровь отдам за вас!" – "Польщен. Но мало.

В горячке битв ее пролить легко, А мне б сейчас души твоей частицу. Гляди: закат багровою рукой Сбивает в море мраморную птицу...

Иное видишь? Скучный пеликан, И небо в гари, словно поджигают? Ах, наша сущность! Хуже, чем капкан, Раз поняла – и всё. Не отпускает!" –

"Но о другом я! В верности клянусь! Нас император в бой направит скоро!" – "Прекрасный веер... Дай-ка обмахнусь. Увы, опять не вышло разговора".

Выходит в полночь дева на балкон... Наверно, дева – в платьице одета. Возможно, в платье. За спиной плафон Сквозь щели штор дает немного света.

Плафон? Похоже. Роспись, глянец... Шнур Свисает вниз. Чтоб дернули – включили. Как будто, так. Конечно! Абажур. Под ним петля – блестящая, как в мыле...

Уж скоро час. Девица всё стоит И непрерывно курит, как мужчина. Порой надрывно кашляет. Бронхит, Как у меня. Наследственность – причина?

Глухое лето. Теплые дожди. Луна над лесом – дынею на вилах. И днем ли, ночью сколько ни броди, Увидишь много, а понять не в силах.

16 (Аркадию Талю)

Как бронза, камень. Золотом – песок. Густой сиринги запах сладковатый. В горячем небе облачка пушок – И тот растаял сахарною ватой.

Свистят пичуги в десять голосов, Как моряки воздушного корвета, А простыня не хуже парусов Хватает ветер на просторах лета.

Куда ни глянь – останки кораблей! Бесплотным словом в память оседая: "Здесь был Ясон" – и эллин, и еврей, И аргонавт, и друг царя Янная.

Из вёсел вырос частокол оград, Герои стары, и не видно смены. Но снова в чашах алый виноград, И так малы просторы Ойкумены...

День золотым породистым котом Упал на спину и застыл в истоме. Внизу ручей под сгорбленным мостом Лишь временами булькнет в полудреме.

Грозы не будет. Воздух не тяжел, Хотя в саду отменно жарко, сухо. Я опускаюсь на ольховый ствол, Ладонь отвел, и вдруг под нею – ухо...

Какой сюрприз! Соседский котофей Сюда пришел мурлыканьем заняться! Спасибо, рыжик. Сам ручных зверей Я не держу – командовать стремятся.

А мы с тобой пристойно отдохнем Среди пионов, ирисов, гортензий Как двое равных. А затем уйдем, Не предъявив ни права, ни претензий.

Прошла гроза, и сразу боль в висках Стальной волной, и в темени – обрезком. Следы воды заметны на цветах Сильнее прочих – красками и блеском.

И бесполезны джин и анальгин, Когда в крови дурной бунтует предок. Пробрался ветер сквозь густой жасмин, И так запахло, будто напоследок.

Выводит птица звонкою строкой Свой вечный текст – не нужно перевода. А мне бы лечь. Не слишком высоко, И задремать с четвертого захода.

А вдруг проснусь со свежей головой? Спокойной, ясной... хоть пустою, что ли! И выйду в новый день. Пусть грозовой, Слепящий, хмурый, душный, но – без боли.

Глядит соседка (крошка лет шести) На этот мир уже не без опаски. Привычной феей в летний сад лети! Нет. Отвела задумчивые глазки,

Верней, лицо (зрачки чернее тьмы). Я не расслышал – повторила снова: "Мне объяснили, кто такие мы..." – И, как плевок, коротенькое слово.

Что тут сказать? Я за руку беру И всё ж веду поникшую смуглянку К цветам, деревьям... Право, не к добру: Ей слишком рано обнажили ранку.

И вдруг она разводит руки вширь, Глядит на небо и – опять негромко: "Зови меня не Ася, а Эсфирь. Имею право. Я не полукровка".

Мне здесь не жить. И скоро старый дом Снесут дельцы – спокойно, по-простому. Я не умею русским быть дельцом. Понятий нет. И к будущему слому

Пора привыкнуть, как к небытию. Не будет стен, березы, палисада И белых яблонь... Всех, кого люблю. Кем дорожил – честней заметить надо.

Я ко всему утратил интерес, И мне страна не ближе, чем Гекуба. Как долог вечер! Водка. Скучно, бес! Вернуло эхо: "Любо, братцы, любо..."

Привычка – мелочь, но своим концом Любую карму повязать готова. Вот и стою растерянным бойцом, Узнавшим вдруг, что "родина" – лишь слово.

Жизнь пополам. Смешно, но я ни дня Не жил в квартире! И не представляю, Сколь тяжела кирпичная броня Трех комнат-клеток. К будущему маю

В добротный дом назначен переезд (Многоэтажка... кодовые входы...) Такие скопом высятся окрест Апофеозом общей несвободы.

От обезьян и дальше – к муравьям? Лихие мысли слишком неудобны, Но эволюций путь на редкость прям! И где там образ? И кому подобны?

Так расплодились, что плодов на всех Никак не хватит в будущем итоге. Конец садам. Эдемский отнял грех, Я продал свой – акцент на первом слоге.

Исчезли тени. Холодно виску. Вверху играют в недовольство, скуку. Из дальней рощи тянется "ку-ку" Спросонья, вяло... Чувствую по звуку.

И снова – в небо. Облаков клочки Над головой, как взбитая перина. Июльский ветер, словно кот клубки, Гоняет шкурки солнца-мандарина.

Непостоянство летнее... Оно Подобно сбою жизненной программы. Так докучает нудное fano Ученика, пинающего гаммы.

В мои года стабильность и уют Любого вида – главное. В начале. ...Береговушки-ласточки снуют У самой крыши. Видимо, к печали.

Зной азиатский, ветреный, сухой, И небо цвета томной карамели. Я на веранде. Скука и покой, Лишь старый веер вздрагивает еле.

Забыт коньяк, отставлено вино – Душа ко льду и чаю благосклонна. Волнистым кругом падает на дно Глубокой чашки срез луны-лимона.

Как хорошо, что я немного стар И слаб здоровьем для работы резкой! Имею право от мещанских свар Укрыться ленью, словно занавеской.

Жаль, слишком поздно знание пришло, Как можно реже слушать Жизнь-сирену. Но что поделать! Верное весло Не разбирало: волны – или пену.

Жаль, нет стрекоз! Наверно, воздух наш С годами стал им резко неприятен. Лезь с этажа высотки на этаж, Вдохни... Успех не слишком вероятен.

Где выше – smog. А ниже... От реки Ручей остался и не замерзает. Чужой Эллады Боги далеки, А наш – один, и славно отдыхает.

Творить – не строить. Что мытарить ум! Зверья, хамья – всего шесть дней в работе. И в самом деле: мир же не костюм, Почти, как в том еврейском анекдоте.

Полет стрекоз над красотой цветков Совсем не то, что на добычу – стая. Зато вокруг полно "крестовиков", У пауков порода есть такая...

Неверный холод раннего утра, Алмазы рос на изумрудах поля. Невдалеке Волшебная Гора, Но часовые требуют пароля.

Я говорю: "Алмазы..." "Изумруд..." Чего еще? Молчат. Не пропускают. Иду в обход (судьба или маршрут?) Как переглядки лета, звезды тают.

Там, наверху, и просто, и легко! И жизнь, как книга с четкою страницей. Слегка знобит. Но солнце высоко Еще не скоро вылетит жар-птицей.

И тут охрана! Скользкие штыки, С-под капюшона не уловишь взгляда. Мечу слова, как бисер, из строки. Не подберут. Не ценится. Не надо.

Желтком яичным солнце в облаках. Как не везёт – я без закуски снова! Есть земляника терпкая в лугах, В сырой траве и по две штучки. Клёво

Их собирать для дачниц, не спеша. Глоток... Занюх... и в сторону бутылку. Ах, до чего ж глазунья хороша! Ткнуть в небеса – и подцепить на вилку!

Увы, не выйдет. Сумерки. Закат. Еще вина на три-четыре маха. Одетой в нежный бисерный наряд, Выходит к ночи звездная деваха.

Кассиопея? Андромеда? Ишь, Ковригой сыра полумесяц с нею! Кинь хоть кусочек! Посвежело. Тишь. Глоток. Травинка. Нюхаю... Пьянею.

Проходит время вкривь, наискосок, Не выбирая ни тропы, ни брода. Пора стянуть потуже поясок: Шалит здоровье. Меньше и дохода.

Дурным привычкам не было конца, Без "Арарата" за еду не брался. Хотя коньяк – для красного словца, Он самогоном чаще назывался.

А как же можно сочинять стихи, Когда табачный фимиам не вьется? И так во всем. Демьяновой ухи Лишь подавай! А плохо – обойдется.

И вдруг мигрень, простуда и колит, Et cetera откалывают номер... Одна отрада: коль везде болит, То это верный признак, что не помер.

28 (преподобному Сергею Дежнюку)

День на закате, словно взаперти Меж голубой и розовой стеной. Как высоко небесные пути Легли над этой древнею страной!

И тишина. Как вымерло село Или поникло в паутинах трав Сном Святогора... Алое крыло Зари всё ниже ; край совсем кровав.

А высота и тоньше, и светлей, Хоть этот свет ; предвестник темноты. Вдруг веник ветра по ковру полей Прошел рывком, сметая пыль в кусты.

Выходит звезд дозор сторожевой, Земля полна, как прежде, диких сил. И ночь поёт татарской тетивой, И никого никто здесь не крестил...

Ах, чио-чио! Веером крыло. Легко сложила – вышел лепесток. Наскоком ветра в дом мой занесло Вблизи окна порхающий цветок.

Но ты сейчас, прекрасный махаон, Попался в горсть, а выбраться нет сил. Уж извини за резкий моветон: В Русии мы – вот так и пригласил.

Не трепещи – за крылья не возьму, Капкан из пальцев для тебя же смерть. Сейчас мизинец тихо подниму, Но не спеши так сразу улететь.

Дай чуть подольше поглядеть на твой Волшебный вид в межпальцевый просвет... Увы, я стар, чтобы воскликнуть: "Ой!", И верить в чудо, если пользы нет.

Ветшает быт, как юный идеал, Что износился от земных тревог. Совсем недавно двери поправлял – И вот отвиснул челюстью порог.

Просить помочь соседа за ручьем? Иль без него тихонько горевать? Ведь перед тем, как сладить с кирпичом, Он будет встречу шумно обмывать.

Потом придется выпить за успех Имперских войск в походе на врага. При чем ремонт и воинский набег? Славяне мы. Традиция. Ага.

И лишь под вечер, теплые, как печь, Мы у порожка сядем и споём... Ветшает всё. И жизнь не стоит свеч. Ну, кроме встреч. Хоть с кем-нибудь. Вдвоем.

Ослабли руки и дрожат с утра. Причины две, понятны и без слов. Принять лекарство самое "пора", А то ведь в горло не полезет плов

Из концентратов. Такова она, Смурная жизнь в провинции Руси. Давно привыкли. Только б не война, А там хоть что. Хоть мебель выноси

Вслед за святыми. Главное: поесть Доступно нынче без больших забот. Поклон за это (не сочтем за лесть) Имперской власти, ибо не дерет

Седьмую шкурку. Но года, года! Их невесомой мощи не снести. Вот и трясусь, как будто холода, А за окном всё тянется цвести...

Одним не вижу, точно старый крот, Второй слезится и с утра болит. Но важный лекарь справку не дает О том, что я – немножко инвалид.

И бесполезно сетовать-пенять, Давить на жалость, исторгая стон... Работа есть. Не стали выгонять, За то большой начальникам поклон.

И ведь без взяток. Без трагичных фраз! Зевс не мельчит. Кивнули свысока. Кто говорит, что страшное сейчас Настало время? Нервное пока.

Что будет дальше – разве разберешь? Гляжу на запад, в сторону Москвы. Закат и остр, и узок, будто нож, И ал, как вишня. Или как... увы.

Гроза все ближе. Первобытный страх Всегда живет в сознании людей. Вообразить достойно, что в цепях Трясет скалу усталый Прометей,

Мне не под силу. Интеллект угас, Как светлячок, подхваченный дождем. Но так гремит! Густой, тяжелый бас Ужасных сил: "Идем, идем, идем..."

У горизонта угольная мгла, А надо мной багрянец – кровь в пыли! Блеснула молний длинная игла, Терзая грубо полотно земли.

И вот молитв бессвязные слова Слетают с губ, как пряди с головы. Разгул Богов. И все для них трава По кличке "трын". И он, и я, и вы...

В полнеба солнце. Вязкое тепло, Когда сам воздух плавится, как мед, И так же пахнет. Влажное чело, Ланиты, перси... Эк меня несет!

Ну, о подмышках не найдется слов: (Зело старинных кладезь исчерпал). Да и предмет поэзии таков, Что устремлен на некий идеал,

Где верх берет всегда высокий штиль. Пускай в стихе навязчиво штормит, И выраженья просятся в утиль, Но он всегда приподнят – внешний вид!

И хоть в Москве Кабацкой, или пусть Нам два часа в резервуаре ждать – Сентиментальность, благородство, грусть... Ушел от темы. Лето. Благодать.

Дождь выжал пыль. Но влажная жара Немногим лучше засухи в обед. Недосчитался веер мой пера, А из опавших можно и букет

Цветной составить. Затекла рука, Которой тряс безвольно, как старик, Гоняя зной... Чернильная строка, Расплывшись вниз, отбрасывает блик.

Скорей бы ночь! Полярная звезда Остудит землю млечным холодком. Застынет в небе темная вода, Повиснет месяц сорванным замком.

Придут друзья старинные – без жён, А может, жёны – тоже без мужей. ...Губернский город в август погружен От малых душ до верхних этажей.

Проснешься ночью – будто чей-то взгляд Тебя мазнул, как кистью, по щеке. Нет, это пот. И закурить бы рад – Да только "Кент" любимый вдалеке,

Через дорогу, где торговый зал. Спросонья, слабым к людям не пойдешь. Дождь лижет окна... Да и завязал... Сама собой утихнет злая дрожь

В движке сердечном. Но придется встать, Постель поправить, глянуть на часы... Гудящий дом. И велика кровать. Куда уютней норка у лисы.

Вот холодильник глыбой за углом, И "Bloody Mery" сто на пятьдесят. Махну, как ведьма, красным помелом, И всё равно: где я, и кто глядят.

37 (преподобному Сергею Дежнюку)

"Святой отец, меня терзает страх. Не жизни жаль – возможностей её!" – "Ты отделяешь, сын мой, впопыхах От тела руки. От древка копье". –

"Сказал неловко... Но ведь суть ясна: Исчезнет память – все, что накопил!" – "Иди к буддизму. С ним всегда весна, И обновишься сам по мере сил". –

"А где Учитель? Помыслы его? Не истин жажду – надобен пример!" – "Ты понял всё, играя в "ничего", Твое прозренье выше книжных вер". –

"В разгаре лето, но крепчает хворь. Зловещий знак мне видится в судьбе..." – "Совет один: со временем не спорь". – "Но жизни жаль!" – "Не одному тебе".

Стриж прянул сверху и незримый знак Вдруг начертил. Чарующий полёт! Уже темнеет. Ветер мнёт ивняк. Березкам что? Лишь пряди заплетёт.

У тополей из пуха галуны, А на стволе разводами смола. Ночь покатила колобок луны По синеве небесного стола.

Опять стучат на озере вальки В глухой деревне, как и сотни лет. Ах, сколько звёзд! Но слишком далеки, А это значит как бы их и нет.

Шуршат в лугах ночные существа, Поют вампиры хором надо мной... Привычный мир. И не постичь слова Как символ мысли. Грустно, Боже мой.

Устав бродить по зарослям густым, Я ко всему утратил интерес. И вдруг в глаза сверкнуло голубым, Как будто небом брызнуло на лес.

Цветет цикорий! Среди хищных рыл Зверей, инсектов, а еще – людей. Вот и гадай, зачем же сотворил Такой набор создатель-чудодей?

Понятно всё, коль миром правит зло, Создав плацдарм для собственной игры. Блажен, кому случайно повезло Здесь не родиться. Есть еще миры.

Ну, а для нас, для обреченных ждать Пустой конец в бессмысленном пути, Цветет цикорий. Будешь умирать, Его ты вспомни – и судьбу прости.

Тяжелый день томительно угас, Глоток прохлады лучше, чем вина. Голодным псом в карьере рявкнул "МАЗ", Зашелся в кашле, замер... Тишина.

И вмиг повсюду стрекотать взялись Сверчки, цикады сотней голосов! Почти Китай, Япония... Стремись Лишь к идеалу. Чашечки весов

Моих желаний трепетно дрожат, Воображенье пробуя на вкус. Земля вне прав. И без клейма закат, Любой эпохи абсолютный плюс.

И я один среди своих миров, И сонм фантазий скроет полумрак. Но из карьера мат, хрипенье, рёв Бульдожьей хваткой... Не уйти. Никак.

Плюс 37 у входа. За "котлом", По меньшей мере, целых пятьдесят! Работа летом – вылитый Содом С Гоморрой вместе. Только не горят.

И без пороков плотских. Мужикам Всего грехов – с утра винца хлебнуть. Потом уж можно волю дать рукам: Прибить, поднять, покрасить, подтянуть.

Ни смол, ни серы. Из горючих – газ, А дальше трубы, трубы всех мастей. Лик поутру на зеркале анфас, А после смены – перечень костей.

Нет на Земле профессии древней! И в преисподней демонам беда Без кочегаров и без слесарей. В Руси, похоже, это – навсегда.

Дождь водопадом рушится с небес. Расплющен зонтик, вывернут и смят. Мир стоицизма, кротости исчез – Скорее в лес! О том, кто виноват,

Помыслю позже. Карликом – за клен; Платком вгоняю в норму внешний вид, (Нет, близко к ней...) Я малость уязвлен. Хамелеон – и тот ведь сохранит

Цвет неизменным! Так зачем же мне Ругать природу шепотом и вслух? Зимой вода летящая вполне Да при луне устраивает дух

И тело тоже. Вот и весь ответ, Как незаметно властвовать душой. Диктует плоть: удобно или нет? И всем привет. Философам – большой...

Вечерний мир стреножен темнотой, По веткам ходит резвый ветер-кнут. Клен оживленно шелестит листвой, Как пианист, играющий этюд.

Пусть зелень звуков и едва слышна, И монотонна ; только не уйти. Моя душа безудержно грешна И лишь в саду на правильном пути.

Слова, слова... Составить можно текст, Из теологий яркие вершки. Ночь уползёт в рассвет со вздохом: "Next...", А день предложит старые грешки.

Бесшумно пляшут сонмы веретён, Дав нить судьбы стандартную, en masse... Который час в ночи играет клен, Чуть равнодушно. Или не для нас.

В кустах цикорий. В сумочке – сосуд С числом фатальным посреди стекла. Не суеверен! Да и что за труд Пугать того, чья жизнь и так текла

Среди не тех (страны, людей, забот)? И лишь цветы да крепость "Порту Вин" Мне учащали пульс за годом год С густых волос до тающих седин.

А что вне дома? Малость новизны, И вновь не то – система, дамы, быт. Да неизбежность видеть те же сны, Где темнота на суету глядит.

И нет ни стран желанных, ни эпох, Хоть за Амур отправься, хоть за Рейн... Цикорий. Русь. В душе – чертополох. И вечной связкой между них – портвейн.

Похолодало с резкостью такой, Как будто Север получил права На весь остаток лета. Голубой Лишь временами светится едва

В прозрачной выси тихих вечеров – Бескрайней, чистой... Мистика. Мираж! Или обман. Вот черноты покров Вполне реален. И луны плюмаж

На звездной шапке Господина Тьмы, И то не часто. Если без прикрас, О нем твердят церковные умы, Но не взаимно. Что Ему до нас!

Похолодало быстро, без затей. Сентябрь хромает где-то за углом. Тепла не густо в августе. Гостей Давно не жду. Один. В дымину. В дом.

По крышам дождь вприпрыжку, как шалун. Уже не спится в сумрачную рань. А на ковре пейзаж эпохи Сун, Хотя с похмелья мне милее Хань.

Побегов риса изумрудный строй, Вершины пагод в голубой слюде, Мир дразнят птицы из листвы густой, Качает ветер джонки на воде;

Пасутся гор безмолвные стада, Гирлянды сосен в страшной вышине, Под самым небом конусы из льда... Темно и душно ; шарю по стене.

Плеснув зеленым, шторы разошлись По сторонам, подобно двум волнам. Чужая Русь в окно глядит, как рысь. Период "сунь" среди эпохи "хам".

Крадется кот – горящие глаза, Злодейский вид, готов атаковать. А чуть поодаль птичка-егоза И в рассужденьи: где бы поклевать?

Не то не видит, что сама давно Предмет охоты крошечного льва, Не то хитрит... Ведь нужное пшено Не взять без риска! Ибо такова

По воле Неба грубая la vie Как объясняет современный галл, И с ним согласны русские. Живи Или умри – рискнул и прогадал.

А не рискуешь – пусто в животах, Или такая хавка, что тошнит... И не понять: опасность ли в кустах? Все ближе кот. Одна надежда: сыт.

К чему в стихах нешуточный надрыв, Коль с детства ум нацелен на покой? Но философской мудрости прилив Как на озерах мелких – никакой.

Босые пятки малость намочил И отступил обратно в глубину. Старик Конфуций правильно учил, Но лишь своих. Нормальную страну.

Там на века извольте почитать Любую власть. Родителей. Закон. А я в Русии, где обычай: хвать Ты иль тебя. Всегда, со всех сторон!

О вечном мысли – но тотчас семья, Работа, встречи рушат идеал. И что мне жизнь? И ей, конечно, я? А вот волнуюсь. Словно задолжал.

Ночь безнадежна для любой борьбы. И за любовь! Под полумаской – страсть. Хотя соблазны дьявольски грубы И аппетитны. Им внимает часть

Живой души – художника, певца И прочих нервных. Надоели дни. Ах, темнота! С луною. И с крыльца, Балкона, крыши... А в упор ни-ни.

И обостренность чувств – точнее, блажь Вдруг возмечтать: ты с мраком заодно (Без обязательств!) – дарит авантаж, Гешефт, бакшиш... Привычное кино.

Но будет утро – с солнцем или без – И озарит его холодный свет Всю суету, ущербность, "сверх " и "чрез" Ночных восторгов... Фикция! Макет.

Я с детских лет любви не испытал Ни к пролетарским нормам, ни к стране. Ведь папа Карло нравился, чем Карл- Альфонс-бухгалтер, много больше мне.

Тот Карабас был сущий, с бородой! И бедным куклам полагался хлыст. Колхоз. Кабак. Отбой-подъем-отбой, Да на парад, где каждый – коммунист.

И каждым летом – точно, как сейчас – Жара и пыль, куда ни посмотри. Какое пиво! Не найти и квас, Лишь газировка на копейки три.

Ползли ужами скучные года, Чешуйки дней стирая о закат... Теперь есть всё. А счастлив был тогда! И не один я в этом виноват.

Всегда игра: в наряды, в серебро, В любое шоу – ловко, без обид, В дилетантизм под вывесками "Pro", В прелестных женщин (только внешний вид);

В свободу крика – это без проблем, А также в совесть, что разрешена. Как автомат, набор нехитрых схем Перебирает сонная страна.

Гляжу с тоской в невзрачный водоем, А солнце жжет с утра – не продохнуть. "И не поймешь: горим или гнием?" – Спросил поэт. Не в президентах суть.

Я зачерпнул мутнеющей воды – Ушла меж пальцев, оставляя сор. Славянский мир в предчувствии беды Который раз. "Encore, ещё, encore!"

Нас вяжет грусть – надежно, не спеша, Когда с годами с облика уйдет Нет, не прикид, а лоск. Пусть сам Левша, Маэстро, гений – вид уже не тот,

А также лихость. Кажется, вчера Был Казанова, Одиссей, Кандид! И вдруг с простого серого утра Лишь обыватель из трюмо глядит.

Уже болезни с жадностью зверей Хватают нас. Уже считаем дни. И тянет в горы, к берегам морей, А в храмы нет. Кто верит – извини.

И вновь над домом палевый рассвет, А следом туч осенняя броня... Промокший август, словно пьяный дед, Вползет в сентябрь – через четыре дня.

Опять летит сквозь дымку диск луны, Но дискобола снова не видать. И облаков седые валуны, И хрупких звезд мерцающая гать

Через пространство ; всё внушает жуть, Когда глядишь (и только) из глубин Какой-то жизни... И короткий путь, И даже сам себе не господин.

Ах, если б ночь спокойная была! И тонкий круг сверкал бы за окном Лучистым блюдом барского стола Меж звездных рюмок с млечным коньяком.

Мне б созерцать божественный уют, Забыв, кто я, и чья вокруг страна... Но резкий ветер. Тьма. Везде галут. И желтой меткой в серебре луна.

Осенние строфы

Лист бежит, точно мышка по мокрой земле, Как она, исчезает в кустах. Я недвижно стою на щербатой скале Рядовым сентября на часах. Ни границы, ни тайны – чего охранять? И вокруг безмятежная Русь. Правда, дождик в меня начинает стрелять... Слишком мелко, дружок. Не боюсь.

А уйти не могу, хоть и тянет в тепло Желтоглазый приют за горой. Не мечтаю, не жду... лишь бы время текло Заболоченной скучной рекой. Лишь бы мир не менялся. Ну, разве, чуток, Редкой рябью в стоячей воде. Лишь бы выжил у сердца покоя росток До того, как стемнеет. Везде.

Двор завален листвой, но ее не убрать – Въелась в грязь, словно краска в картон. Можно долго в обнимку с метлой танцевать Бесконечный осенний бостон! Вроде, руки растут из положенных мест, Пальцы в спорте умелы, в игре. А вот скрученный с гибкими прутьями шест Не могу подчинить в сентябре.

По китайской методе раз десять протри Пядь земли, сочинив интерес, Станет чуточку чище! Умножишь на три – Налицо минимальный прогресс. И вперед, постепенно. До русла ручья, Не спеша, по клочку убирай. Но мучительно сложно играть в муравья, Если в мыслях одна butterfly...

Свет опять отключили, и нету свечей. Я сижу у слепого окна. Смутный мир за стеклом абсолютно ничей, Только метка Богов и видна. Чернота без луны и без звездных семян, Из которых не выйдут ростки. Первобытных столетий дразнящий обман: Есть Огонь – а нужны огоньки.

Но и слева, и справа бескрайним пятном Наползает тяжелая мгла, Словно некто беспечный небесным перстом Опрокинул чернильницу зла! А закрыты глаза иль открыты – одно, Не обманет недолгий уют. Я – пещерный охотник, и мне все равно: Так и так неизбежно убьют.

04 – Лесной диптих (1)

Пахнет влажной тревогой в осеннем лесу, Будто дождь был на редкость свиреп. Я разбитые стекла несу на весу – Хоть случайность, но временно слеп. Осторожно топчусь, задевая стволы, Для любой авантюры открыт. Кто-то сбоку бежит – шорох, как от метлы, Но не лезет. Наверное, сыт.

Нож на поясе ждет, но спасти от прыжка Не поможет, ведь скорость не та. Не успеешь сорвать и взмахнуть – а рука, Уж как плеть, без клинка и креста. Царь природы – добыча, законный улов, Если вышел гулять налегке. "Мы одной с вами крови!" Наивнее слов Не найти ни в одном языке.

05 – Лесной диптих (2)

Сзади окрик протяжный, а следом второй, И подков перестуки и хруст. Приседаю в комок, как зайчонок больной, И к кустам, и в кусты, и за куст. Даже были б очки – носом в землю, в гнильё! Не моргать, не глядеть, не смотреть. Рядом свистнула птица – а может, копьё? Ветка бьет по спине или плеть?

Клич татарский "чир-яр!" по-над лесом кружит Или польское злое "пся крев"? Бьются всмятку века... скорлупою трещит Человечеством пахнущий хлев. Что в пустыне, в степи – что в надменных горах, (А в лесу многократно сильней), Растерявшихся ловит нацеленный страх С колесниц, с транспортеров, с коней...

06 – Восемь осенних атеизмов (1)

От души распогодилось утром вчера, Солнце заняло весь небосвод. На измятом пространстве пустого двора Оживился пернатый народ. И семейство настурций открыло глаза, Подтянулось из топких границ И теплу отдало, как на выборах, – "за!" Высотой желто-красных ресниц.

Как же радостно было без шапки стоять На осенне-апрельских лучах! И увидеть, услышать, найти благодать Вне постов и молитв... Слышу "ах!" От ревнителей веры. Неважно, любой – Слишком хлебное там ремесло. Нам пора избегать их ловушки "любовь" И вернуться к основам. В "тепло".

07 – Восемь осенних атеизмов (2)

Извиниться велят... Правда, кажут не нож, А кулак из больших шаровар. И на этом mersi. Сразу видно вельмож – У плебеев так мигом "акбар". А у этих наружу любовь так и прёт Без иллюзий – к своим и к себе. C'est la vie как "лови", а конкретный учет Подведут главари по борьбе.

Как же страшно мне тут среди тысяч святых Едоков на мирской каравай. Просто жить не хотят – без борьбы, без шумих На планете – подайте им рай! Лишь жрецы не спешат. Им неплохо у нас, Генералам бесчисленных смут. Ты был прав, беспокойный провидец Калхас: Так и так – непременно убьют.

08 – Восемь осенних атеизмов (3)

Как же вам объяснить, господа егеря И ловцы человеческих тел? Рассуждать о любви – все равно, что в моря Насыпать для кондиции мел! Или в воздух швырять для его густоты Золотистый приморский песок. И абсурд, и наивность в оценке мечты... Нужен образ? Без горла глоток!

О любви вам не сложит разумный рассказ Ни пророк, ни ученый. Ни та, Кто с возлюбленным спит. Ведь из приторных фраз Суть иная летит – "теплота"! Как венец отношений у бренных людей С положительным признаком "ян". Впрочем, женское "инь" ненамного темней: В злом контрасте заметен обман.

09 – Восемь осенних атеизмов (4)

Ах, любовь! Просто блажь, при которой другой Человек (или даже зверьё) Вдруг становится властью! А ты – лишь слугой, Но таким, что готовый на всё. И на танцах судеб эта чуждая жизнь Выступает главнейшей из пар. А проблемы свои... Поднатужься, подкинь, Тихо дунь – улетят, словно шар.

Но в природе такого не может и быть! Самка-мать защищает детей Ненадолго – лишь род по привычке продлить. И забудет. А дети – о ней. Мы – похожий народ. А отличие в том, Что, как торбой, умом дорожим. Но порою потомство рождаем с хвостом, А во сне от погони бежим...

10 – Восемь осенних атеизмов (5)

Говорят, мы из Космоса. С Тау Кита! (Или ближе: из Тау Осла...) Ищем Истины свет. Но не тот и не та – Слишком блики сильны от стекла, За которым и прячется сей идеал. А искателям все невдомек, Что считать за улыбку тигриный оскал Инфантильно и глупо! Замок

От Вселенских подвалов, где суть Бытия (А отнюдь не вино и не шипр Для мозгов и лица) – не ломают, друзья, Но ключи подбирают и шифр! Не спеша, без нахальства и тысячи лет. Без нахальства. Века. Не спеша. А бубнить: "Слава Зевсу!" – и лбом о паркет... Шумно, больно. И плачет душа.

11 – Восемь осенних атеизмов (6)

Философия "лестницы"! Шагом идешь, Осторожно – ступень о ступень. Иногда параллельно и вниз... Невтерпеж? Грудь плитою, берет набекрень – И в шикарном прыжке телеса распластать, В детской вере, что это – прогресс. А потом озираешься с присказкой "мать..." Где ж ухоженный сад? Тьма и лес.

Говорят, что в Китае приличный обед Начинается с чая, а суп Подается в конце. Хорошо, но конфет Не бывает на первое! Зуб Разболится от крема, и весь организм Зашлакованным выйдет в отказ. Но в башке у элиты сплошной коммунизм: По потребности – сладкого! Щас...

12 – Восемь осенних атеизмов (7)

Сладость вечных вопросов! Простых – извини, Нет размаха, не тот коленкор. Искушение тянет бесценные дни Из ларца бытия, точно вор. Результат предсказуем. Его не кори, Что награбите – то на столе. Лишь томление духа у массы внутри Да идейный гоп-стоп на Земле.

Поскромнее бы надо, купцы от любви! Ваших грез не снесет Боливар. Призывали, учили... Но та же la vie Рассчитается сном за товар, Под названием "вечный". И тот, и другой. Идеальная плата за труд. И ревнитель, и циник, и трус, и герой Так и так – непременно уснут.

13 – Восемь осенних атеизмов (8)

Поклонитесь Теплу, госпожи, господа! Первым – солнце, конечным – зола. На сначала его подарила звезда Третьей глыбе, и та ожила. И деление клетка свершила свое, И набрал эволюции ход. Правда, разум в тревоге: вверху воронье, А внизу уже роется крот...

Но об этом пока мы не можем судить – Человеческий род слишком юн. Осторожно веди бесконечную нить Из шкатулки познания! Гунн Или варвар с размахом мотают и рвут, И конечно, ученые. На: "Что за славная физика!!" Дальше маршрут В Хиросиму... Сентябрь. Тишина.

Звездный флот вышел в полночь на темный простор, Выдал яркость огней – и застыл. Орион в очертаниях, словно линкор, Главный флагман космических сил. Он влияет на Землю не явно давно: Знал Египет, следил и Китай. Волны времени походя плещут в окно Человечества. Верь и мечтай...

И не больше. Спокойный небесный прилив – Он из прошлого! Медленный свет Нам приносит картины иных перспектив, Но из сводки "Не числится", "Нет". Мир фальшив на поверку. Обманчив. Лукав. Сколь печальна диагноза суть! Ведь из сотен нахально присвоенных прав Нам реально одно: промелькнуть.

Каравеллы уходят одна за другой На восток, за небесный откос. Наблюдаю за ними, как старый ковбой, Как забытый, ненужный матрос, Будто с некой надеждой: а вдруг позовут, И объявится дело по мне? Но бесстрастно идет умноженье минут На часы – ничего в тишине.

По привычке в карман – там во фляжке вино, Но, вздохнув, отпускаю металл. Мир крутился вокруг, как плохое кино, Не актер, не статист – наблюдал. Не хотел подчиняться, не лез и рулить, Ибо так и не понял маршрут. Жизнь прошла. А они без понятия "жить" В небесах все плывут и плывут...

Солнце – тусклым кольцом чуть побольше рубля Или глазом небесных вельмож. Только что обнаружить на глыбе Земля, Чей полет с неподвижностью схож? Затянувшийся, скучный осенний пейзаж, Влажной серостью вид из окна... И копейкой луна – бесподобный марьяж! – Нет, исчезла. Уже не видна.

День недвижен и прочен, как горы вдали, Только капля за каплей вода. Не в такую ли глушь мои помыслы шли? Я не помню. Наверное, да. Вот монетки исчезли в копилке небес – И опять равнодушный покой. Словно кто наверху потерял интерес И ушел, не махнув и рукой.

Как летит на восток золотая луна! (Облака неподвижны, клянусь), Но в обратную сторону – видно, пьяна – Очумевшая катится Русь. И, шатаясь меж изб, все глядит на закат, Будто там на века идеал. И ни мыслей, ни чувств... да и мускулы спят: Слишком много полей-одеял.

Мне почти все равно. Возрастной нигилизм Жестко путает, мягко стеля. Но с тоскою взираю на западный "изм", Что зовут запускать из Кремля. Газа много пока. Накачаем, взлетим – И опять ни туда, ни сюда... Исчезает луна. И горит третий Рим Без войны. Без труда. Без стыда.

Нет цветов у меня – страшный кактус не в счет, А ведь скоро завьюжит зима! И завел я бонсаи. Пускай не цветет И не пахнет, но сводит с ума. Сколько зелени яркой! И каждый листок Совершенен в своей чистоте. Да и дом им под стать – тишины островок, Идеалом стерильной мечте.

Ах, бесценная яблонька! Сладких плодов Мне не нужно – живи и расти. Покажу тебе солнце, когда холодов Уж не будет. Не скоро, прости. Жаль, что наши миры – два прямые угла, Не взаимны, хоть ставятся в стык. То ли ты для меня безнадежно мала, То ли я безобразно велик...

Снега нет – лишь ничтожная пудра-пыльца Беззаботно летит на меня. Откровенно февральская маска лица У глухого октябрьского дня. А поземка какая! Волна за волной Возле мерно шагающих ног. Ну, а ветер развязно шумит за спиной И толкает, как пьяный дружок.

Я иду... но куда? Поле, рощи кругом, Лишь дорога одета в асфальт. Но уже не свернуть на сырой глинозем – Непривычно. Ненастно. Не фарт. Ищем счастье, удачу в гнилых городах Средь бетона, пластмассы, камней. И уже все равно: небоскреб или прах, От природы бежать или к ней.

Утро лезет в мороз, точно слесарь в запой, Откровенно, безудержно, зло. Ветер выцелил солнце свистящей стрелой И навылет пронзил – потекло. Сумасшедший багрянец на весь небосклон На востоке. Как кровью, заря. А на севере ночь – фиолетовый тон И чернильный. Лицо октября.

День привычным разгулом беспутно пройдет, (Без поллитры в котельной никак), А под вечер картинку слегка повернет, Смазав алый в чуть розовый лак. И опять по старинке назад, как вперед: Не спеша, во хмелю, под уклон... Вот такая тут жизнь. И восход, и заход Как одно. Ото сна да и в сон.

Чьи-то светлые волосы в тысячу ли Разметались на синем атласе Между северных гор высоко от земли На небесной, божественной трассе. Словно некий посланник прилег отдохнуть, Возвращаясь от нимфы Цирцеи. Дальше Кaлипсо только. Но к ней заглянуть... Привкус скуки у этой затеи.

Хорошо им, бессмертным! Ведь время вне их, Век ли два – никакого резона. Бесконечная осень – из худших портних Ателье "Все четыре сезона". Но легко не заметить ни грязи, ни мглы, Если в сердце лишь космоса пропасть, И любая звезда – только кончик иглы. Безразлично: колоть или штопать.

22 – Городская суета (1)

Снова шум за калиткой, как будто идет Там наследства дележ. По-простому. Для начала соседка соседушку шлет И к нечистому в плен, и к святому, Ну а дальше со вкусом коснется родни До седьмого, примерно, колена. Тот ответит не хуже. И скучные дни Исчезают. Парис и Елена

На разводном процессе! Ей-зевсу, не лгу: Темперамент, слезинка, наветы! Жизнь кончается близко – на том берегу Ручейков. Ахерона и Леты. "Не хватайте богачеств земных!" – говорят Нам религии позднего Рима. Братцу семьдесят скоро. Сестре шестьдесят. Вне добра да и зла. Мимо, мимо...

23 – Городская суета (2)

Город мне неприятен. Как чуждый объект, Где всегда и везде многолюдно. И не стоит гадать: то ли внешне респект, Или внутренне зло, безрассудно Состояние особей женских, мужских? Просто аура массы опасна. А смешение в кучу хороших-плохих – Словно сахара с грязью. Ведь ясно:

В результате получится именно грязь! Что особенно в осень заметно. Пусть на лицах блестит равнодушия мазь Или даже веселости... Тщетно! Никаких откровений! Нам лучше не знать Даже в контурах замысел Бога. И разумен закон "больше трех не стоять..." Да и это, по-моему, много.

Вспоминаю "Волшебную гору". Не прочь Я туда бы подняться. Безгрешно: Или скорый конец и бескрайняя ночь, Или жить при болезни неспешно. И с достоинством ровным глядеть свысока На дурную возню на равнине. Но увы – затухание дней огонька Да без денег?! Их нет и в помине.

Санаторий в горах, где лелеешь недуг, А не лечишь – вне жизненной скуки. Вместо глупых и склонных к базару подруг Медсестричек приятные руки. И понятная мысль, что не станешь уже Ни бойцом, ни дельцом, ни ученым... Ожидаешь Её без косы, неглиже, Как прохладу с горы – к утомленным.

Выплывает луна, точно рыба-луна. То и дело скрывается в дымке, Будто в пене... Как море, ночная страна, Только волны почти невидимки. И особенно в осень, когда облака Замыкаются в крупные цепи. Я смотрю исподлобья, но мерзнет рука. Опускаю, как снятое кепи.

А Селена картинно всё кажет бока – Бледно-желтые, сдобные пышки! На осине ворона, как профиль стрелка С караульной заснеженной вышки. А по лагерной фене "уйти на Луну" – Означает расстрел вне закона. Близко утро. И снова в страну – как в волну... И не выпадет звездная зона.

Снова в сумерках двор. Скандинавский туман Влажной марлей накрыл под капели. На березовой ветви забытый стакан В красных листьях – лесные коктейли. Разметалась трава под недавним дождем, Как погибшее войско, без вскрика. Бледно-желтым и темно-зеленым огнем – Погребальным – горит повилика.

А за садом овраг. А за ним, как века, Просто воля – поляны ли, степь ли... Наблюдаю дозорным. Ах, участь горька, Как шляхетская водка на пепле! Лег невидимой кармой запрет на дела Для меня. Созерцай, и не больше. Не привыкнуть. Так хочется взять удила Или саблю! Как раньше. Как в Польше.

27 – Возрастное (1)

Облака надо мной, как густое руно, Так и тянет потрогать руками. Не живу. Лишь смотрю. Да сухое вино Превращаю в глинтвейн вечерами. Как темнеет стремительно! Нет и пяти, А по небу уж рыскают волки С черной шерстью. И гаснут у них на пути Белых звезд ледяные осколки.

Но со штофом "Массандры" приятно бродить (За Окой или в крымских широтах) Среди пустошей, балок... Понятие "жить" Не сложней, чем хватание злотых, Привилегий и благ! И не проще ничуть. Не сложнее... Не проще... Морозно. В восемнадцать не выйти на правильный путь, Ну а в сорок уже несерьезно.

28 – Возрастное (2)

Скрипнул-стукнул мороз да по-зимнему злой, Но не снегом махнул, а известкой. Небо утром покрыл самурайский аой, Точно корочкой – хрупкой и жесткой. Солнце словно с реклам: золотая пыльца, И румянец на взлете накала. Трафаретная маска! Но лучше лица Не заметить – приятного мало.

Мой репейник застыл... Как и я, часовой И хранитель истории лета. Корни с ночи укрыты опавшей листвой, Остальное лишь в иней одето. Жить в саду ему год (как, наверно, и мне), Ведь заглядывать дальше нет смысла. В сорок пять, как и в десять, тревожно вдвойне: Слишком быстро меняются числа.

Осыпается небо. Но сколь ни гляди, Не увидишь начало процесса. За спиною речная дуга. Впереди Непонятная линия леса, А вверху ничего... даже цвет никакой. И не стоило б тратить минуты, Но оттуда отвесно, зигзагом, дугой Всё летят и летят парашюты!

Сход снежинок... Десант... Так и этак беда, Подгулявшие демоны шкодят. Обратилась в кристаллы простая вода? Или лишние души уходят? Бесконечная очередь. Всем предстоит, Даже вам (не поймите превратно). Пусто в райских садах. Основатель грустит: Как аренду платить – непонятно.

Не зима и не осень, не грязь и не снег, А тоска в виде белого с бурым. Ох, не ладит в душе моралист-печенег С постаревшим, но прытким Амуром! Азиат запахнет малахай на меху И молчит, созерцая в прищуре. А ребенок с бородкой склоняет к греху С кем угодно – при женской фигуре.

Я вполне понимаю питомца степей: Примеряй по морщинам желанья! Но задела стрела и, как в куртке репей, Так и виснет на стыке сознанья И потребностей пола. Повадки самца Остаются, дразня и тревожа. ...Заграничная бритва скользит вдоль лица, И лосьоны нежней и дороже.

Мы уходим в закат, в лихолетье, в ничто – ноги в руки, без всяких попуток. Вслед нам скалит протезы конина в пальто по кликухе Режим. Проституток Провожают сотрудники в форме "эС-Дэ" (социал-демократов не видно). А барыги на рынке метаются: "Гдэ тувалэт?!" В борозде, очевидно.

Гей-парады в столице. На юге аврал под клеймом "Олимпийские старты". Из Европы в Сибирь пожилой либерал транспортирует Принципы. Нарты Под тюками свободы лениво ползут, недалече уж Море-с-Лаптями... Мы идем умирать (варианты: убьют); как заметил Сократ, лучше сами.

Их сгубила как нацию Русская Печь. Против севера средство. Однако Неразборчивость мысли, невнятная речь От неё! Плюс пирог, кулебяка И лежанка с тулупом... Приятней перин, Лечит хвори почище таблеток! Правда, там помещается только один Или только одна. И без деток.

Или детки без предков. Фатальный набор Комбинаций. Все – волки и овцы! А за грязными стеклами страшный простор, Где хамьё, полицаи, махновцы... Рано-поздно, а сгонят. Заставят пахать, Унижаться. Чуть что – и за ворот. Не смогли догадаться: нельзя привыкать Ни к печи, ни к земле. Если Холод.

Как стемнеет, не вижу ни зги. Даже нос, Хоть и крупный – почти как вороны. Но виною тому не в обед кальвадос, А годов уходящих законы. Покорежили нервы, досталось глазам, Ну а мускулы будто из пакли. Жизни мед не желает бежать по усам, Про роток промолчу. И не каплет.

По одежке... чего там? Опасный момент, Если сделав, забыть и забыться! Да, не вижу. Но это еще комплимент По сравнению с тем, что творится В ошалевшем мозгу – он такой же, как был, И не хочет принять перемены. Слишком подло идет уменьшение сил Для пристойного схода со сцены.

Что за грубое время! Хоть раньше оно Только с виду казалось нормальным. Но как вечер – так сразу небесное дно Станет страшным, больным, инфернальным, И оттуда всплывут на поверхность земель Существа неизвестного вида... Одиночество. Ветер ноябрьский. Метель. И лекарством в кармане – "Таврида".

Оправдание осени! Даже зимой Я не пью столь беспечно и глупо. Всё мерещатся сани, бубенчик, гнедой И принцесса в плену у тулупа. Да хоть девка с Песчаной! Но только без них – "Моторолы", "Ментола", "Монтаны"... Запах бревен. Камин. Окружение книг. Век Серебряный – им же и пьяны.

35 – Азиатское (1)

Ну и солнце – по виду на улице май! Сто улыбок на стеклах, как флаги От восточной Богини. Пойми, принимай, И ни к янки не лезь, ни в варяги. Ширь земли за Уралом намного сильней, Чем убогие окна в евральность. Обстоятельность жизни, медлительность дней – Навсегда. По науке: ментальность.

И не стоит воспитывать вольных славян, Не умеющих жить по указке Дяди Сэма и тети Марго! Караван Мифов Азии лучше, чем сказки И о золоте рейнском, и тех городах, Где, по слухам, одни изумруды И на стенках, и в душах... Все дело в Богах: Несть ни истин, ни лжи, ни иуды.

36 – Азиатское (2)

Егеря эволюции ("Время, вперед!") Всех хватают за шкирку и шкурку. Идеалы в кредит! За походом поход, Режут головы, тащат культурку, Типа. Якобы. Ну. А взамен подавай Им пространства. Ах, белое бремя! Развернули на Западе истинный рай, Либеральную этику. Время

Собирать легионы и гнать в оборот. Разевают легко на чужое Превосходные пасти. Какой уж там рот! Все – шерифы, банкиры, ковбои. Север дикий, конечно, а Дальний Восток Непременно уж варварский! Метят Прямо в джинсы копыта. Особый амок. Но Прокруста когда-нибудь встретят.

С Лобачевским не споря, летит лыжный след, Пересечься в овраге желая. Но чертеж не из вечных – растает в обед, Знать, природа досталась гнилая Благородной науке. Декабрь у ноздрей Нездорового носа поэта! Но всего лишь на часик заглянет Борей, А Зефир – от зари до рассвета.

Вредный климат теплеет. И сверху эффект Парника или даже теплицы. Почему ж простужается бедный поэт? Нету водки, чифира, девицы, Или просто душа у него холодна И сжимается в виде шагрени? ...Прямо в небо уходит лыжня. Чуть видна. И теряется в облачной пене.

Каравелла во сне. В лепестках парусов, Точно в августе белая роза. Я наутро в тоске после сказочных снов – Отходной от виденья-наркоза Слишком труден для будней. Пора, а лежишь, Взгромоздив Эверестом коленки... Потолок и обои. Усталость и тишь. Все маршруты – от стенки до стенки.

И небесно-морской колорит корабля Для меня не подходит немного. Я по знаку иной, и стихия "земля" Держит крепко – цветами, дорогой В никуда, как у Грина... Но темная твердь Как-то ближе, чем зелень и просинь. Отчего-то порою мечтается смерть Только в море и небе. И в осень.

Пляшет пламя на окнах опять и опять – Предвечерние шалости солнца. И за это прощаешь осеннюю мать Да и мачеху. Старого хлопца Утешает безмерно и призрак тепла, Если всюду мертво и уныло. Встрепенулась береза – рывком расплела Облетевшие косы... Застыла.

Это западный ветер. Ему все равно, Как разбойнику: свистнул, встревожил... Лает волк на Луну. Ах, не вижу я – но Он же чует! За Марсом, на ложе. Скоро встанет, потянется, выйдет к Земле По привычке. Пародия света. Ты чужая, Селена! Я зябну. Во мгле Исчезает багрянец. До лета.

Бьет в литавры мороз, но играет "бордо" В головах у людей, заглушая. Так надежнее жить, ожидая Годо Да кафтаны финансов латая. Впрочем, головы полы, и слышимость там Хороша, но полезных эфиров – От попсы до "хи-хи". Плюс особый "там-там" Барабанов властей, командиров...

А мороз молодой заодно с налитым Алым солнцем меж облачных шкурок! Вынимает из труб бело-розовый дым, Превращая в нестойких фигурок. Я смотрю, как плывут в бирюзовой дали Башни, звери, медлительно тая... Это значит – зима. Окончательно. И Вновь без снега. Эпоха такая.

Зимние строфы

Декабрь сдаёт: "восьмерка", день восьмой, Но снег явился только этой ночью. Следы синиц подобны многоточью, А у ограды тень лежит каймой, Подобно шали. Нервною рукой Её метнули в трескотню сорочью – Не долетев, упала. Птичий гам Несется вскачь по зимним берегам

Застывших улиц. Утро под луною, И облаков напудренный парик. Мир недоступен, прост и невелик. Предместье спит, укрывшись с головою. Одни сугробы веют синевою, И лед в осколках. Луч – и блеск, и блик. Мелькнет фонарь – погаснет... загорится... И неподвижна снежная ресница.

Метели вид приятнее дождей! Когда же ветер в поле переменный, Полет снежинок взбалмошный, неверный – Хромой зимы бесчисленных пажей – Открытой коже кажется свежей, Чем танец капель. Образ эфемерный, Но там, где "свеж", и бодрости следы, Чего не встретишь у простой воды

В её атаке сверху, справа, слева... Пусть зонт – защитой, но таскать всегда! К тому же вниз бегущая вода Мешает жить. И раб, и королева, На лужи глядя, морщатся от гнева, Хоть повод разный. А уколы льда И густота метельного расстрела Не беспредел, но вечно без предела.

Как ни пижонь, а валенки нужны. Добротный фетр и выделка, что надо, Нам ни удобств не портят и ни взгляда Со стороны. От прачки до княжны И даже франтов. Пусть для них важны Гримасы моды, вычурность наряда, Но из архива чертик тут как тут С рекламой "ретро". Вечен, старый плут.

Тулуп от Гуччи! Полно о хитоне. В Русии нам и сам господь велел Брать в магазинах для защиты тел Тяжелый мех при длинном капюшоне. Здесь все равно: на воле или в зоне Разумный сдюжит, а не тот кто смел. Неторопливость, сила и запасы – Лишь так и выйти из Емелей в Крассы.

04 – Вечерние химеры (1)

Пейзаж ужасен: прямо надо мной В иссиня-черном предвечернем цвете, (Как будто нефтью писаном портрете Из мрачных сказок с древней сединой, Где день и ночь за солнцем и луной Ведут охоту волки Скель и Гети), Навис массив горбатых облаков. Сорвется вниз – и нету игроков,

Вернее, тех, кто мыслит игроками Всея Земли себя как таковых. А вдалеке в прозрачно-голубых Чистейших красках небо над холмами... Гляжу туда уставшими глазами Идеалиста. Зимний вечер тих. Но двайта неба баламутит чувства: Добро да зло – фaнтазии не густо.

05 – Вечерние химеры (2)

Не угадать, что в светлой глубине, И почему она всегда далеко? Забудем Север. Образы с Востока: Змей меднокрылый... Витязь на коне... Царь-пушка... Бабка в ветхом шушуне... Конь-горбунок и девка черноока Из леса вышли... Но, сказать всерьёз, У нас не выйдешь ни в какой мороз.

Славянский мир сознанием на страхе Замешан густо. Свадьба света с тьмой Рождает сумрак. Долгая домой Дорога в дюнах, но короче к плахе, И ал не парус, а палач в рубахе. Пьём не "Вдову Клико", а "Боже мой!" (Смесь спирта с перцем на меду). Глотнули? Так просветлело в глубине! А фиг ли.

06 – Вечерние химеры (3)

Как неприятно: тучи, холод, мрак... И всё бесшумно, как кино немое. Но вдалеке, за облачной кормою, Стянул багровый до крови кушак Заката – край небес, где зодиак. Все краски ярче кажутся зимою, И мысли тоже. Пусть вокруг ни зги – Глотнем и мыслим... Вечные круги.

Всяк волен думать даже на помойке, Да только перлы вылезут с душком. Получше – в бочке, на песке морском, Под ветерком... Еще верней при койке И в кимоно, халате. Пусть в ковбойке Над галифе, но с денежным мешком! Не о делах – тут справишься едва ли. Чего попроще: Вечность и так дале.

07 – Вечерние химеры (4)

Высокий стиль, настроенный баланс Меж тьмой и светом, пеплом и алмазом. Пускай гляжу вооруженным глазом На "минус семь", и блики пляшут dance, Зима и ночь предоставляют шанс На пониманье. Пренебречь приказом Монотеизма видеть лишь "одно". Ему удобно – мне не все равно.

А суть в оттенках. Даже мрачноватых, Но в меру, в лад. Коллекция приправ Для блюда "жизнь"! И, верно, будешь здрав И в штормовых совдеповских пенатах, Лишь пригубив, отведав... Пусть в каратах Алмаз ценнее, только пепел – прав. И чистота на зимнем небосклоне Куда сильнее при зловещем фоне.

Вдруг потеплело. Каверзный сезон! А я коньяк открыл – презент из Крыма. Но сам там не был – снова мимо, мимо... И на Кавказе тоже. Не резон В средневековье. С сайта "amazon" Про амазонок (истинно, без грима) Пришел альбом, заказанный на днях. Как наяву, девахи на конях

Без правой части сказочного бюста. С таким богатством лук не натянуть – И выжигали. Варварская суть Эпохи "дев в цвету" вне правил Пруста. Скучаю страшно. "Стансы"... К ним Августа. Читаю вслух. Кругом всё та же Жмудь. А стих красив. Претензии вельможи: "Нам юг не нужен"! Мне с годами – тоже.

Теперь все чаще снится Таганрог В разгаре лета. Не видал иного. Возили предки мальчика больного, Чтоб набирался солнца, сколько мог. Вечерний "Курский"... стук стальных дорог "Москва – Цхалтубо" рейса скоростного... Как пляшет снег! Я снова под Москвой. Зимою есть понятие "домой".

С ума снег сходит. Словно холод в гневе, Что от него я с детством отдыхал. Конец аллеи. Дальше мертвый зал Пустого поля. Звезды в зимнем севе. Кассиопея. Равнодушной деве С её высот не хочется на бал Минувших лет. Их в памяти не очень. Остались сны – всё чаще, всё короче.

Опять в ночи буянил снегопад, И все вокруг объято снежной сварой. Зима из new мгновенно стала старой И наломала дров и "под" и "над". Ветвей гирлянды в столбики оград Вплелись-вцепились... Бледной лунной фарой Двор освещен под утро. Чуть дрожит На крыше галка. Мерзнет. Или спит.

Репейник сломан... Не беда, но горе. Он пережил и ураган сильней: Удары ливней, перепляс огней Июльских молний. Снеговое море Его накрыло. Но в литом уборе Таилась гибель. Только мощь корней – Одна надежда вновь воскреснуть к маю. Есть у растений карма? Я не знаю.

11 – Игривое

"Плюс два" в натуре – и тотчас Зефир Пошел вразнос, подобно дебоширу, Что предъявить себя желает миру, (Хотя в душе ему плевать на мир). А можно так: лисичка любит сыр, Но наяву она любому сыру Предпочитает мясо в виде кур... О чем я? Ветер. Бог и самодур.

У высших сил всегда в одном наборе Порок и мощь. И, правда, что творит: Бросает, рвет, гоняет, теребит! (Смутьян в ментовке протрезвеет вскоре, Лиса грибок жует на косогоре, Сама с тоской на петушка глядит...) Январь. Теплынь! Развал в умах и в чащах. И плохо всем: от рыжих до гулящих.

Как разоралась! Кто ты и к чему Меня ругаешь, вздорная пичуга? Ведь поклевала. А теперь, подруга, Благодарить бы надо! Не пойму, Зачем пригнулась? Перышек кайму Топорщишь грозно... Хлопает фрамуга – И ты вспорхнула на березу. Ишь, Еще грозней оттуда верещишь!

Ты лучше б спела. Ладно, различаю: Не соловей, не дрозд. Пусть "чик-чирик", Но только нежно... Боги, что за крик! Уже вас трое? Собирала стаю? Разумный ход. Ведь "гаю за Дунаю" И близко нет – лишь Север, пуст и дик. Сейчас добавлю риса и печенья... Кричите, что ж! Хоть так, коль нету пенья.

Снег, словно бархат, на поляну лег Почти без тени – дерева далеко. Чуть синевы у изгороди сбоку И там же след от чьих-то грузных ног, А дальше гладь. Ни тропок, ни дорог От узких лыж. И птичьего наскока Там не видать. Ворсистость. Белизна Холодной ткани... Полдень. Тишина.

Вот так и жизнь держать бы без движенья Насколько выйдет и по мере сил, Но каждый день. Ни шумных взмахов крыл, Ни беготни, ни тяжкого томленья Душевной мути. И без сожаленья, Что не успел, не видел, не схватил... Но кто сумеет обходиться светом И чистотой? Еще труднее летом.

Как ни веди натуру на Восток – Раскосый, дальний – корни азиата Земель срединных (скифа ли сармата Et cetera) отпустят на чуток – И снова стиснут помыслов росток Узлом традиций. К пропасти заката Опять лицом привычно развернут: Прогресс, культура – лакомый уют.

Я это помнил с детства. Говорили О том сирен стальные голоса Парижа, Кёльна... Верить в чудеса Какой резон? Но с этого мы жили В стране "советов"! Честно: или – или. Тугой кошель – иль туже пояса Стянуть извольте. Вскоре надоело, И в споре с духом победило тело...

15 – "И снова нальём..." (1)

Нет, не могу пить, глядя на луну! С нее тоска приходит незаметно. Казалось, долгим светом шлет привет, но Тайком уводит в скорбную страну Томленья духа. Вот очки к окну Придвинул плотно. Взгляды... Безответно. И где-то там, внутри, проснется зверь. Боюсь завыть. И нараспашку дверь.

А ведь недавно начинал со сливы, Да перешел на крепкий виноград. И "Черный аист" мне доставить рад Уж не детей, а хмель. Луны приливы В такой момент безудержно красивы, Но слишком бел и мрачен их распад! И крепость бренди или вкус мадеры В мороз опасны – не находишь меры.

16 – "И снова нальём..." (2)

У предков есть дурная сторона: Крестьянский род. Кондовый, твердолобый. Встречать гостей в поклон – с елеем, сдобой, А провожать злословьем из окна, И кукиш в спины. Зелена вина Да щей котел, и с полною утробой Стоять под вечер важно у ворот. Соседи, сплетни... так за годом год.

Отсюда лень моя и к водке тяга. Отнюдь не сразу: вёсен с тридцати И к магазину с трешкою в горсти, И в подворотню. Дальше у оврага, От "белой" к "красной". Завершала брага, Занюх, сырок – закуска-ассорти. Обычный отдых в мире одиноком. И лишь луна навязчивым упрёком.

17 – "И снова нальём..." (3)

Не спился я от этой ерунды (Увы, в строке не поместилось "из-за"). Сравненье, образ были словно виза В какой-то мир иной. Его следы, Как снег в ладони, тают. У воды Стоишь при вилах в ожиданьи приза. И желтый глаз следит из-под ресниц Морозной дымки. "Боги без границ".

Но возлиянье делать неприлично, Вино – не водка... Ах, наоборот! И трезвый Бахус, право, не поймёт, И захмелевший Вакх аналогично. Я что-то спутал? Подготовил спич, но Гостей не видно. Белый снег идёт. Янтарный глаз уставился в палатку, Где на троих – надмирно и с устатку.

18 – "И снова нальём..." (4)

Как укротить плебейский аппетит, Который жмется из-за хлебной корки, Чтоб пить в лощине или на пригорке Побольше дряни крепостью, как спирт? Жлоба по капле выдавит гастрит Да на диету. Бедной мышкой в норке Свеколку грызть. Целебный корнеплод. И у ларька уже никто не ждет.

Поскольку зимы хуже, чем в Париже, Ни дня без чарки – да, ага, угу? Как оказалось, нет. На берегу Отнюдь не Свана, а гораздо ближе (Читатель, вправо очи наклони же, Ища на карте! Не игла в стогу). Архипелаг, откуда нет возврата Шальной душе. Япония, Ямато.

19 – "И снова нальём..." (5)

Категорично? Ноу, найн и нет, На редкость просто. Но как сложно было Дойти до этой ясности! Ведь рыло Уже привыкло отмечать рассвет Похмельной стопкой. А потом в обед Еще кирнуть, чтоб кости не ломило. Круговорот. Перпетуум. Умы, Ища баланс, дошли лишь до сумы.

Для пития на уровне культуры Необходимы "прелесть", "вкус" и "тишь". В итоге водка и "Шумел камыш" Отпали прочь обломком конъюнктуры. Ночной мороз... Из снега абажуры На всех столбах... Ты у окна сидишь. Нектар из вишни, рюмка-стрекозинка, И к ним стихи. Японская картинка!

20 – "И снова нальём..." (6)

Лишь уважая и себя, и мир – И только так! – возможно кушать вина. Иначе носом в студень. Матерщина Из пьяных уст, а после "дыр-бул-щир"... Прикрыть в душе безудержный трактир Столь тяжело в Руси для славянина! Вот и пришел к Ямато на урок, Увы, болящим. Был уже звонок.

Но исключить Луну пришлось, однако, Из созерцаний частых. Не могу. (Заводит сыч в потьмах: "Ту-ит, ту-гу!", Среди эмоций на подходе драка...) Чужая Инь. От женственного знака Во мне ни крошки. К ночи – как к врагу. Верх забирают солнечные нравы... Пора сменить размер. Верну октавы.

Два тридцать дня. И снова синева Так высоко! И холодно до скрипа Суставов, наста, мыслей... Голова, Освободившись от удавки гриппа, С трудом находит прежние слова Для старожилов сада. Тополь? Липа. Зажгла березка снежную свечу... Погасло солнце. Тает тень. Молчу.

Бреду сугробом в валенках устало. Ствол обнимаю розовой рукой, Роняя разом варежку. Металла Коснулся ноготь. Гвозди. Вот такой Людской подход к природе. Видно, мало Обычной пользы. Уж не сам-герой? В стальной оплётке рядом облепиха. Два тридцать пять. Как медленно... Как тихо.

22 – Зимняя дуаль (1)

К заре утихла вздорная капель И обратилась в ледяные пальцы. Ночь постелила снежную постель В подлунных спальнях – просим, постояльцы! О, их ручьи, где плещется форель, Опять сманили. Медленные танцы, Она и он... Поляны... Ломкий свет... На Черной речке щелкнул пистолет.

Вот так и рушит дивные картины Дурная память! С чем ее сравнить? Простыл – малины бы... Нет, аспирины Глотай и морщись! Безнадежно жить, Когда восторг послушно кажет спины, Спеша плохому место уступить. Найти б духовный фильтр для мыслей этих, Но без вина. Иначе вечно в нетях.

23 – Зимняя дуаль (2)

Во многих мыслях многие... чего? Мудрец сказал о знаньях. Не годится! Что можем знать? Над нами волшебство Или вода замерзшая кружится? У ног снегирь... Я чувствую родство? О человеке замечталась птица? Чтоб выжить тут, Персея нужен щит. Все отразит он – зла не причинит.

Но самому мечом махать не надо Над отраженьем! Если наугад Попасть сумеешь, избегая взгляда, То, возвратясь, навряд ли будешь рад, Когда умы (кому чужда Паллада) Тебе спокойно правду объяснят. О чем я? Сад. Зима. В замках ворота. И мне за них не хочется. Чего-то.

Уходит вторник – как не приходил. Был темно-синим, кончил фиолетом. На юге солнце. Слишком мало сил! Лишь тусклый круг. Спасибо и на этом, – Душе подсветка. Память пробудил О том, как жил я безмятежным летом. Беретка, шорты, маечка, блокнот – И до заката. Странный хоровод

Среди садов, по тропкам возле дома... Уйти не мог до вечера. А день Был бесконечно разным! С водоема Порой прохлада приходила. Тень За мной тянулась плавно. А истома От теплоты переходила в лень... Февраль. За двадцать. Зябко и рассудку. Но апельсином солнце!.. На минутку.

Стальной мороз. И солнечный поток. И синева, тускнеющая к югу. Из труб пробился дымовой росток Один, другой... И к небу, словно к лугу. Отражено без зеркала. Восток Весь в облаках. Колышутся по кругу. Я вместе с ними: вбок-вперед-назад... "Дао дэ дзин". Без слов. Таков трактат.

Метаморфозы, образы, виденья... При каждом шаге искорки в снегах Бегут за мной. Неловкое паденье – И вот они расселись на очках И укрупнились. Катятся мгновенья – Я всё лежу. Конец теплу в ногах, И тянет в дрему... Тяжко подниматься. Глаза открыты. Синь. Не оторваться.

Как Синь Ци-цзи, работаю в саду. И с той же ленью. Да и те же годы! Там подберу... Тут вяло наведу Мираж порядка... Мелкие походы Туда-сюда. Застыл мизинец. Жду, Пока оттает. Челюсти, как своды, Над ним нависли – и дыханья шум! Благодарю. Ом мане падме хум.

Почтенным жестом сложены ладони – Им так приятно! Снова, как поэт Эпохи Сун, в задумчивом поклоне Стою минуток пять. И рад, что нет Фигуры важной в ставнях, на балконе С противным криком: "Умер, дармоед?!" Я вне традиций той надменной мощи Китайских сил. И ни жены, ни тещи.

Снег подан утром пышный, как бисквит, А голубые тени – слоем крема. Кусок отрезан ровно и лежит В большой лопате. А теперь проблема: Кому доставить? Чей же аппетит Насытит блюдо? Призраки Эдема, Иных традиций? Санта, Пэр-Ноэль? Увы, десерт разрушила метель,

Вернее, ветра выпад – резкий, вьюжный... Запорошил, испортил и пропал С простым намеком, что мой труд – ненужный, Гостей не будет, сколько б ни убрал, Не перенес на улицу. Окружный Из сада путь по тропке. Я устал От красоты холодной, как от боли На каждый день. Дождя бы, грязи, что ли?

Уходит вторник, тягостно-тягуч, Дабы разбить неделю посрединке Сухой средою. А пока из туч Вовсю летят хрустальные пушинки. Стою в саду, и мне немного скуч- Но что поделать! Зимние картинки Однообразны даже при ветрах, А если тихо... Безотчетный страх

Порой забьется, будто в клетке птица, В больной груди. Уж слишком сей покой Похож на вечный! Близкая граница Перед последней траурной рекой – Всегда в снегах чистейших. Как страница, Где не напишут больше... Ледяной Прозрачный воздух, а дышать не просто. Невмоготу. Ах, кабы ветер! С оста.

От дурноты на воздухе лечусь Под желтым шаром, хоть и светит мутно. Доха... меха... старательно топчусь, Поскольку пяткам как-то неуютно. С надсадным криком серый дикий гусь Летит туда, где сытно и безлюдно, Приняв вороны облик – сбережет... Вполне разумно. Помнит, где живет.

В Московском царстве страшно быть красивым! Здоровым тоже – явно, напоказ, Храня при этом принципы. Плаксивым, Худым, седым, с набором скорбных фраз – Куда надежней. Ибо кислым сливам Их вкус простят, но сочный ананас На каждый день! Достоинство в беседе!.. Пора покашлять – ведь глядят соседи.

Трещит в березе птица, как сверчок, И среди сосен пение и трели. В неровный наст вонзился каблучок И, наклонясь, застрял в какой-то щели. Рывок, шаг влево – сломанный сучок Бьет, словно выстрел, сделанный без цели. Так впечатляет, ежели учесть, Что шум и гам при минус двадцать шесть.

А возле кровли на застывших ветках, (О, как хотели – не смогли достать!) Висят шарами в ледяных розетках Шесть крупных яблок. Безупречных пять, В невероятных солнечных расцветках: Лимонный, алый, бежевый! Сиять Еще им месяц, и конец – весною. Как долго жили! Но какой ценою...

31 – Смена настроений (1)

День. Voila опять антициклон, Et voici climat континентальный. Французским грассом сбить пытаюсь тон Русийских вскриков. Ибо Север дальный Коварно близок, несмотря на то, Что мы в просторах Азии. Фатальный Расклад погод вне Галлии! Всегда У нас под тридцать. Знак туда-сюда

Менять легко: два минуса в прицеле В итоге "плюс" – пленительно, charmant Погожим летом! Круглые недели Крути с природой пышною роман. Какие планы! А на самом деле Июль опасен. Замечтался – ан И обгорел! Покусан разным гнусом... Увы, облом и с минусом, и с плюсом.

32 – Смена настроений (2)

На редкость ясно. Вот уж час стою: В большом сугробе по колено брюки, Шарф прикрывает "варежку" мою, Что на лице. Другие прячут руки. Не греет солнце! Я не узнаю Звезду дневную. Умерли все звуки. А тишина такая, что знобит. И раскаленной платиной зенит.

Ах, как блестит! По-чародейски ярко, Как в добром детстве... Весь я на виду. И не уйти – ведь дома два огарка, А света нет. И печка, как в бреду, Жует дрова, а теплоты ей жалко, Зато дымит... И вот с утра в саду Топчу снега упрямо, но напрасно. Здесь невозможно жить. На редкость ясно.

33 – Неподсуден (1)

Туман исчез, растаял, словно сон, Что снизошел к заснеженному дому. В гостях всегда работает закон: Чуть рассвело – так сразу к водоему. И вот умыт, слегка опохмелен; Ни мутных глаз, ни ужаса к спиртному – Я ничего плохого не познал Помимо жажды. Славно погулял.

Храпят окрест – синкопы и рулады. Как беззаботно! Двигаюсь к окну, Из-под тяжелых век катаю взгляды, Как валуны, в небесную волну, Без всплеска тонут. Помыслы в засады Позалегли, идут на глубину... Короткий отдых вне боёв и буден. Блажен, в покое пьющий. Неподсуден.

34 – Неподсуден (2)

Денёк без солнца. И свирепый норд Дурных традиций русского загула. Как будто стих – но снова мечет, рвет Со свистом, воем... Слева-справа в скулы, В глаза и в душу лупит, колет, бьет, Сбивает, клонит... Крепостью Микулы Зимой в Русии нужно обладать! Спиной вперед – и выступаю вспять,

Таща с трудом нагруженные сани: Бидон воды и ведра про запас. Паяльной лампой две колонки сами Жильцы недавно отогрели. Газ В баллонах есть. Нормально. Парусами Шумит замерзших простыней каркас На всех задворках. Мир почти безлюден. Февраль. Предместье. Стужа. Неподсуден.

Уходит вторник... что, очередной?! Когда ж неделя кончиться успела? Коварный ход у Времени. Шальной. Годов как нет – и вдруг родное тело Трещит по швам, и ровной сединой Копна волос покрылась, заблестела, Как полировкой. Безупречный лак, Из благородных... Утешаюсь так.

Одно гнетет: ведь рядом неизменно Буквально всё! Примерно, пятьдесят Годичных циклов чинно, ежедневно, Без любопытства отмечает взгляд, Что жизнь – болото в тине. И царевна Все та же жаба! В пустоту летят Из колчана надежды наши стрелы: И цели нет, и в возрасте Акелы.

Какое солнце! Словно не зима И не Русия вплоть до кромки леса И много дальше. Светлые дома, Густых деревьев четкая завеса, Клубок теней... Снежинок кутерьма, Холодных искр сверкающая пьеса – Шальных ветров небрежная игра На клавесине снега. Так с утра

И до зари – неделя за неделей. Застыл февраль в морозном хрустале, Как сам не свой. Ни муторных метелей, Ни воя труб... И не торчит во мгле Багровый шар на пиках острых елей, Туманным утром. В форточном стекле Лишь чистый свет, небесные пастели. И каждый день – изделием из Гжели...

Тринадцать кошек. Теплая плита, За ней сугробик спинкою диванной. Почти комфорт. И сверху красота: В февральском небе солнечные ванны Ласкают жизнь! Два кремовых кота Во сне мурлычат... но небесной манны Не всем довольно, дабы песни петь, А только сытым. Чуточку. На треть.

Большой черныш утратил облик шара И похудел при выгнутой спине. Подходит, смотрит... Белый сгусток пара С беззвучным "ня!" вздымается ко мне. Нашелся в сумке сыр – и тотчас свара У моих ног! А в розовом огне Раскрытых пастей страх, надежда, злоба... Мы в стае, черный. И сглупили. Оба.

В котельной ночью холодно до слез, Что на глаза зачем-то наползают. На трубах лед, и в инее насос У дальних окон. Быстро примерзают Слезинки к носу. И багровый нос Уж посинел. Кулак отогревает Его немножко, но при этом сам Прилично зябнет. Хорошо ногам

В двойных носках и валенках пушистых! Насос течет – никак не отойти, И вот стою весь в брызгах серебристых И ворошу дренажные пути. Путь заколдован. И при коммунистах, И при свободе нынче – лишь "ахти!" И сможешь вскрикнуть, встретившись с бедою... И жизнь, как смазка: пополам с водою.

Буран в разгаре, и пройти овраг Ему навстречу лишь таежник сможет. Сугроб глотает валенки... в носках Такая сырость! В рукавицах тоже. И сталагмиты виснут на усах, И стразы льда то там, то тут на коже. Шарф на глаза – и боком... и спиной... Перетерплю. Зато легко домой.

И вот долина. Веером жемчужным Все шире, шире – и до царств лесных. Мне не дойти без лыж, да и не нужно. Раздолье белым мухам! Ведь у них Нет снежных птиц-врагов. Завыл натужно Голодный ветер и внезапно стих. И ни домов, ни улиц, ни Системы... Простор, метель, безлюдье – все и темы.

Под снегом – грязь. Открытие! А что Вы ожидали, господин ворона? Лишь потеплело, и едва пальто Пришло на смену куртке из мутона, И воздух-ветер режущим жгутом Рассек пространство с северного склона Восточных гор и влагой напитал – Снег обнажил, что тщательно скрывал.

Не стать иной, а только серой, черной, Да и не грязь ей имя, а земля. Как близко осень! А ее упорно Зовут весной. Пусть птичье "соль" и "ля" Звенит-поет, пусть свежесть из-за гор, но Мертвы, пустынны голые поля. То дождь, то лед сухой хватаешь кожей... Ноябрь и март – нет месяцев похожей.

Весенние строфы

Ночь в каплях звезд, которые висят, Как на листве вода после дождей Без сил Эола. Перед весной я вечно виноват: Не различаю дум и чувств людей Другого пола. Речь о приличных девах. Или тех, Кто маскирует ход к чужим домам, Подобно зверю. В любви скорее выпадет успех Для сеньориты или же мадам, Когда "не верю".

А я не лгу! Но в мыслях балаган, Их понимают дьявольски превратно... Ночь в каплях звезд. Но гасит их туман В слепые пятна.

Ну что стоишь, как доченька с отцом? Никто не смотрит – гонят всех дела... Прижмись скорее! Нет. Отвернулась с хитреньким лицом, А взгляд нырком – от дома до угла. Там хлев Цирцеи. Пугать не нужно. Я не превращусь. Не похоть – страсть меня бросает к вам, Беспечным, юным, Но не наивным! Тут не обольщусь: В игре любви не верите словам – Брожу по струнам.

Всегда legato, плавно. Потому, Что рвется там, где хрупко, а не тонко. Попалась, стой! На руки подниму... Ах, как ребенка.

Ты хороша, принцесса, нету слов! И даже март, простуженный и злой, Забыл о стужах И все следит, как возле каблучков Дробится небо крупной бирюзой В прозрачных лужах. А этот взгляд! Как бросила в толпу Привычным даром или просто так Два изумруда! И вот, свернув на узкую тропу, Идешь ко мне. Зеленый полумрак Уже повсюду.

И тьма самцов – уверенных на вид, В глазах сплошной металл, а блеска сколько... Мой самоцвет скромнее – малахит, Но твой. И только.

Опять делю свой возраст пополам. Потом еще немножечко отнять... И что в итоге? Надеюсь я, что выбор сделал сам. А вдруг меня решили подобрать? Так, по дороге? Да, я плачy. По мелочи. Берёт Без суеты помаду и духи, Сережки, бусы... Но ведь любой делец переведет В большом объеме личные грехи В девичьи вкусы!

Устало смотрит в зеркало брюнет, Немножко бывший. Вычитай без фальши Или дели – в конце один ответ: Плати и дальше!

Мир на пределе. Хаос и развал, Возникший вдруг под именем "весна", Давно повсюду. И бесполезен жалобный оскал Морды лица. И корчить ворчуна... Я и не буду. И остается скромно потерпеть До майских дней. А может, и апрель Всех успокоит. И будет сухо... Снеговая плеть Хлестнула вдруг! И приступом – метель! Ах, март... Не стоит.

Ты лучше будь измученным, больным, Дождливым, серым... хоть и грязным, что ли. Ведь наблюдать из труб тяжелый дым Уже нет воли.

Промозглый март, и некуда идти. Вернее, есть – твой неприметный дом, Верней, площадка, Что за подъездом. Выбирай пути, Не выбирай – а уточнений ком Катать не сладко. Твое окно с восточной стороны За занавеской фикус сторожит, Укрыв листвою. Но нет Грушницким дела до княжны! Лишь потерявший голову пиит Сырой рукою

У горла ворот комкает с трудом, Что ледяной весенний ветер гложет. И смотрит, смотрит... И не входит в дом. Верней, не может.

07 – Как бы ревность (1)

Простой "nissan" блестит, как "mersedes". Тебя довез и повернул назад За новой птичкой. В итоге – ревность до краев и чрез... Но ведь не факт, что так уж и летят! Простой привычкой К престижным маркам объяснить легко Такую тягу к импортной красе. Хоть знать не знают: Им что "Абрау", что "Вдова Клико", Не различают абсолютно все, Но как кивают!

Ты вдруг застыла. Видно, поняла, Зачем гляжу так на дорогу жутко. Не объясняй. Обычные дела: Всего попутка.

07 – Как бы ревность (2)

Уже давно идем (рука в руке) Очередной проселочной тропой. Пока не тает. Весенний день. Свиданье вдалеке От шумных мест. Кто девушке слугой – Тот и гуляет. Стать господином мне не суждено! Да и такую трудно приручить, Почти как кошку. Что ей до неба? Там одно кино: С полудня солнце мается прошить Меж тучек стежку.

Взгляд на меня... смятение ресниц... И вновь в лазурь, интересуясь высью. Следит пытливо за полетом птиц Разумной рысью.

Повсюду лед – коварные бугры. Чуть зазевался – падаешь спиной, А чаще на бок. Для детворы подобие игры... Март бесконечен, словно заводной, И слишком зябок. Наряд небес? На юге синий плед, А на востоке черные плащи, И ветер злится. Подходит вечер. Скоро слабый свет Совсем исчезнет – знай ищи-свищи, Как злая птица.

Стою у дома. Снова одинок, И даже псы не пробегают мимо. Вверху Селена сбросила платок. Чиста. Без грима.

Как из засады, выскочил мороз И белым светом бешено плеснул На сумрак синий. И дым из труб, как с толстых папирос... Небритый вид двойных оконных скул Украсил иней. А ведь апрель глядит сквозь календарь! Но вновь сугроб глотает сапожок И лезет в ноги. И лишь луна рассыпала янтарь Своей улыбки на сухой снежок: Не будьте строги...

Внизу река толкает влажный лед Пока с ленцой, но хочет пробудиться. И незнакомо на ветвях поет Чужая птица.

Восточный ветер хлещет по щекам, Как будто я фатально виноват, Что в поле стыну. Зато раздолье плотным облакам – Они прикрыли мартовский закат Наполовину. Куда я шел? На почту, в магазин? И что случилось? Почему стою, Как столп в пустыне? Качнулся солнца желтый апельсин – И вновь за тучи. Виснет на краю, Как на резине...

Мне расхотелось двигаться, идти Куда угодно – если не по саду. Не скрутишь возраст, словно шарф в горсти, И с ним нет сладу.

На крыше снег, как шкура. Этот дом Похож на зверя старого – горбат. Как будто жалко. Под равнодушным солнечным теплом Мы разомлели оба... Виноват: Мне слишком жарко. Но скинуть шапку, куртку распахнуть Норд-ост мешает! Ветерка нырок – Как льдом по коже. И зной, и холод вместе! Право, жуть. А был всегда вне критики восток, Когда моложе.

Не изменились мускулы, костяк, И внешний облик вовсе не из лысых... А вот беспечный оптимизм иссяк, Как будто высох.

Ты невозможна! В смысле, просто нет Ни сил, ни воли выносить тебя. Но не буквально: На руки вскинуть в сорок с чем-то лет – Элементарно, если же любя! Нет, фигурально. Твой мрачный нрав. Молчания скала, Когда не знаешь, в чем я виноват? В том, что был занят? И бесполезно спрашивать! Стрела, Другая, третья – взглядами летят, И больно ранят.

Капризов женских я не принимал И молодым – мгновенно рвать стремился. Ты просто стерва. Просто идеал... Дурак. Влюбился.

С печалью снова думаю о нас... Хоть что тут думать? Главное – молчать, Прощаясь поздно. Пожатье рук да всплеск зеленых глаз, Улыбки контур... Если провожать, То не серьезно, А словно школьник сверстницу. В себе Таить всю нежность, не давая ей На выход шанса. А то ведь разум с чувствами в борьбе Вмиг проиграет! И остаток дней В плену романса

"Я вас любил" и схожих серенад, Дарить стихи и головою никнуть... Последний раз любовный аромат. И страх привыкнуть.

Горит костер на тающем снегу. Ты захотела ночью яркий свет, Не объясняясь. Молчишь. И водку через "не могу" Глотками глушишь... Получить ответ И не пытаюсь. Увы, не скажешь. И не намекнешь: Ты не пускаешь в душу и подруг, Без исключений. Огонь летит к лицу... Но злая дрожь Тебя терзает от усталых рук И до коленей.

Обнять нельзя. Не нужно. Тяжелей Принцессе станет, хоть руки не скинет. Моя любовь в сторонке. Рядом с ней. И тоже стынет.

Искал любовь, а выпадала страсть. Не отрицаю: нравилось вполне, Когда был молод. Ах, отношений пламенная часть! Да только путь к единственной жене Закован в холод. Огонь жил ночью, поутру – расчет. Всегда в плену у Королевы Льда Не Кай – сестрица! Связать судьбу с поэтом? Не пойдет. Дом без удобств, и в роднике вода? Нет, не годится.

И вот никак не вяжется семья. Комфорт детей – серьезная причина, Чтоб подыскать получше. Ну, а я... Не тот мужчина.

Апрельский дождь. Холодный. Проливной. А снег в полях потерянно лежит Размокшей ватой. Используй зонтик гибкою стеной, Прими, как гном, нахохлившийся вид, Чуть виноватый, Да знай броди среди бурлящих луж, Поскольку свежий воздух после сна Здоровью нужен. Дом бесконечно пуст... Печальный муж, Под стать ему печальная весна... Уныл, простужен,

Скучает грач на гибнущих снегах. Имел возможность отдыхать от вьюги И вот вернулся! Фаталист. В годах И без подруги.

Глухой овраг. Деревня у берез. Я здесь родился и вот так прожил Почти полвека. И как повинность армия, колхоз... Еще немного детвору учил На человека. Мир откровенно качеством хромал, А сельский быт до ужаса убог В стране Советов. Что всюду врут, отлично понимал, Но без вопросов обходиться мог И без ответов.

Но было чувство верности себе! Одна мечта нам заменяла Бога. И вот – отбор естественный. В борьбе... Весна. Тревога.

Вечерний город сказочно красив! Снега исчезли. На сквозной бульвар Летят дождинки. На небе тучки цвета спелых слив, Над заходящим солнцем пеньюар Из легкой дымки. Янтарный отсвет нежно охватил Белесый шар, как обручем. Закат Дробится в стеклах Высотных зданий. Сотни черных крыл Взметнулись вдруг под беспокойный гвалт – Блестящих, мокрых.

Поток машин томительно ползет Парадом змей в четыре крупных ряда. Уехать прочь. Навечно. От забот. Мечта-триада...

Клевещет ветер – да со всех сторон, Что запоздавший, плачущий апрель И марта хуже! Грустит Селена. Вышла на балкон Дворца небес... Поглядывает в щель, А та всё уже. Завеса туч смыкается плотней, И в самом центре сгусток грозовой, Да тени вьются. Упряжка лунных трепетных коней Давно готова. В стороне другой Ждут не дождутся.

Не верь, Богиня! И не покидай Ты мой простор, хоть тут всегда тревожно. Еще немножко – и наступит май... Вполне возможно.

Укрылась облаком береза На перевале за рекою... Я не о ней. Опять поэзию и прозу Соотношу между собою: Поэт сильней. Но рифма, образ и размеры – Не факт, что освятить готова Эвтерпа слог! Когда страдание вне сферы Высоких чувств – изящность слова Всему итог.

Вот так и требует буквально Богиня лучшие грехи! Березка в облаке... Печально, Почти стихи.

Тепло и сыро. Запах тлена И во дворе, и в старом парке. Еще не май. Традиционная замена: Забыта водка – в круглой чарке Горит токай. Я с ним в саду и пью привычно Среди деревьев некрасивых За их расцвет. Опять один... Ну и отлично: На восемь соток – несчастливых И близко нет!

Ах, золотистая услада Из полусладких, терпких вин! Тепло. Темнеет. Запах сада... Опять один.

23 – Невмоготу (1)

Не хочешь встретиться? Погода Влияет плохо? Понимаю. Гляжу на юг: Какая шумная свобода Безумной жизни! Стая стаю Гоняет вдруг И разлетаются в испуге, Вонзая выстрелами крики В мою весну. В багровом солнца полукруге Пылает запад. Ветер дикий Толкнет сосну

И отлетит в бессильном гневе, Играя пылью на версту... Мне так легко! А юной деве Невмоготу.

24 – Невмоготу (2) Задул с утра – холодный, резкий – В день вдохновения субботний, И не на шутку. Взметнул на окнах занавески, Как хулиган из подворотни Девчонке юбку. Но ни малейшего секрета В лице-душе у Михаила Не отыскать. Мечтаю в ожиданьи лета Да строчек синие чернила Кладу в тетрадь.

Пишу о том, что просто вижу, Смягчая рифмой прямоту. Апрельский ветер сносит крышу... Невмоготу.

25 – Невмоготу (3)

Так пахнет дымом... Поджигают Траву, и стали голубыми Поля вдали. И янтари костров мелькают Кусками бус, а между ними Лишь грязь земли. Как много черни в этом мире! Крестовый с пиками над всеми – Лихая масть. Повсюду гарь, как чад в квартире, И все равно, какое время, Какая власть.

И бесполезно тратить силы – Уйдут напрасно в маету. Дым едкий, траурный, постылый... Невмоготу.

Стук-перестуки у соседа – И незаметно возникает Глухой забор. На ветке звонкая беседа Трех воробьев, но ей мешает Вороний хор. И так в любое время года! О Боги, сколько недовольства – Базарный шум! Нога соскальзывает в воду Из луж, а та имеет свойство Пятнать костюм...

Грозит весенняя простуда, И замечаю, уходя: Опять небесная посуда Полна дождя.

Карниз. И громко спорят птицы. Возможно, кажется. А может, Кажусь им я? Старинной "Чжуан-цзы" страницы... Полеты бабочек тревожат Да Инь и Ян. Галдеж над домом однозначен: Жизнь возвращается в пределы Шальной Руси. А запах дерева! Тем паче Сырой земли. И жажда дела? Нет, упаси

От бесконечного повтора Шагов плутающей судьбы. Весна. И мир воспрянет скоро... Ах, если бы!

Еще темнеет слишком рано Для утешения апрелем. Сырая мгла, Края граненого стакана, Мускат, летящий жидким змеем На дно стекла. Глоток дурманящей прохлады – И вдруг тепло! Диалектично. Теперь возьми Изюм как память винограда И под язык. О да, привычно После восьми,

Когда становится все горше От бестолковости дневной. Лишь разогреться и не больше... Вино – виной.

Свет голубой, почти прозрачный. Но что за ним – сколь ни пытаюсь, Не разглядеть. Небесный купол... Многозначный, Извечный образ! Отвлекаюсь На солнца медь, Что щедро брошена под ноги, Подобно плате на подмостки, Из облаков. Пора заката... Дремлют Боги, Внизу стараются подростки На стариков.

А на востоке возникает Белесый росчерк перьевой, Как будто кто-то подпись ставит В час роковой.

С утра молчит и в голубое Спокойно смотрит. Созерцает Сквозь чернь ветвей. Ни ветерок, ни что другое От красоты не отвлекает. Лишь мысль о Ней (Увы, о суетно-красивом) Раз в полчаса, как по заказу, Кольнёт виски – И растворится в бледно-синем, Не воплотившись в злую фразу; Лишь "ястребки"

Лыжню пушистую бесшумно В небесной пустоши творят. Гляжу в пространство так бездумно... Как азиат.

Мир чист и свеж, как мысль поэта, Когда наутро стало ясно, Что обошлось. Рывок рукой – окно раздето, И платье занавески красной Повисло вкось. Со скрипом ставни отвалились... Морозный воздух. Крик и пенье Незримых птиц. Глаза с натугой приоткрылись, Вбирая свет, как откровенье, Сквозь клей ресниц.

Певуний свист и брань сорочью В душе надежно разместить – Тогда день сложится. А ночью Не нужно пить.

"Всё надоело!" И об этом Мне объявили сразу, с хода, Под вздох груди. У женщин логика с приветом Или с секретом, но без кода. Ну и сиди В тиши квартиры среди драпа, Окурков, рислинга, квитанций, Звонков пустых! Вернется скоро добрый папа, Весь в аромате ассигнаций, Ведь кроме них

Всё надоело? ...Взмах да справа! В глазах страдание, испуг... Горит щека, как факел. Браво! Подумал вслух.

Нахальство птиц, кошачьи стоны В кустах, на крышах, под забором, Et cetera. Весенней зрелости законы Плюс искушение простором, Когда с утра Выходишь тихо за ограды – И сонный мир перед тобою Безлюден. Свят. Кошачьи-птичьи серенады Да синева над головою. Вдали горят

Огни неведомой заставы Как в наваждении ночном... Мы виноваты или правы, Когда живем?

Коварен май, как будто время Нас вяжет чуточку иначе, Без кляпа в рот. И мы становимся не теми, Кто предназначен для задачи Продолжить род И раствориться в ноосфере, В сырой земле, в пучине моря, Во тьме веков... Все неучтенные потери, Как надпись матом на заборе: Немного слов

И визг эмоций! Суть все та же, Страдай в семье или греши. Но тянет жить! Без смысла. Даже И без души.

35 (преподобному Сергею Дежнюку)

Найти бы храм. С фигурной крышей, В живых традициях буддизма Или синто. В ладоши хлопнуть – вдруг услышат И поубавят пессимизма? Найти б... А то В больном сознаньи атеиста Святого вовсе не осталось, Да и к чему! Природа? С легкостью садиста Уничтожает (обновляясь) Себя саму.

А вдруг у духов путь особый, Непостижим – ни крив, ни прям? Не метод – суть найти попробуй... Хотя бы храм.

На редкость сыро и прохладно, Как будто осень возвратилась, – Вон иней, лед. Погода небу неприятна: Враз побледнело, отдалилось До тех высот, Где начинаются просторы, Несовместимые с планетой... Я прохожу Пустынных улиц коридоры Дорогой чистой, предрассветной. Не нахожу

Людей! Застыли соляною Субстанцией, сошли с ума, Узнав, что дальше за весною Опять зима.

Мне показалось: на востоке Мелькают в небе метеоры. Давай, проверь: Рукой подвигай в водостоке, Как в рукаве, кирпич опоры Найди... Теперь Привстань на цыпочки-пуанты С тоскою старого танцора, (Хоть не велят, Используй прежние таланты); Еще не все: от косогора Отводишь взгляд...

С ночным эфиром и Зефиром Как будто слеп, хотя и зряч. Ни вспышки... лишь замком над миром Луны калач.

Опять дожди и долгий ветер!.. И головная боль под глазом, Как штырь стальной. В сердцах сказать бы: "Доннерветер!" Но здесь Восток – особый разум, Язык иной. И вот смиренно до заката Стою под зонтиком у входа И вне равнин. Сегодня в минусе мускаты: Покоя требует погода Плюс анальгин.

Перетерпеть, не изменившись В лице и не издав фонем. И на покой уйти, склонившись... Ни перед кем.

Глядят из сада незабудки – Десятки, сотни синих-синих Дрожащих глаз! Не забывать... Но как? Лишь сутки Здорова память. Дальше – вывих, Надлом... Сейчас Все слишком ярко! Это "слишком" Увы, живет во мне минуты. Лишь образ, цвет Мелькнет в душе проворной мышкой – И вот исчезли атрибуты, Пропал и след.

Представить жизнь подобно флоре, И все равно – что май, что рай! Мои глаза погаснут вскоре. "Не забывай..."

Она опять не позвонила. Увы, тенденция, однако... Взираю в высь. На небе лунное светило, Как символ транспортного знака: Не торопись! Да я и так в своей избушке Сижу в смирении усталом, Как добрый кот, Держу торчком по ветру ушки. Блестит мой "сотовый" металлом, Но не поет.

И снова вверх с тоской во взоре – Зеленый, алый? Если б! Нет. Всю жизнь в небесном светофоре Лишь желтый свет.

Послесловие: мне давно хотелось написать цикл стихотворений, используя старинный испанский размер "копла" (основной автор - Хорхе Манрике, 15-й век). Это двенадцатистрочная строфа, разбитая системой рифм на два шестистишия, в которой третий и шестой стих укорочены. Из современных авторов "коплу" попытался использовать Иосиф Бродский в "Мексиканском дивертисменте", но на мой взгляд, сугубо формально и неудачно.

И вот свою попытку воскресить этот прекрасный размер сделал и я. Добавив во избежание прямого подражания дополнительное конечное четверостишие.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге