Сто лет до конца моря

Порция 1

Рисунок по памяти

На столе клеенка в нарядных маках, В мисочке горох, размокая, бухнет. Я сижу с тетрадкой, вдыхая запах Пестрого бытья коммунальной кухни.

Вновь из пункта «А» вышел человечек, А линейка в комнате – вот растяпа! Там у мамы гость (говорит – разведчик, Да хоть генерал, только он – не папа).

Дядя Моня час как пришел со смены, Пьет грузинский чай из огромной кружки, Заедая цимесом непременным, Рыжим, как Мироновы конопушки.

На халате в треск натянув полоски, Вновь дымит у форточки тетя Фира, Стряхивая пепел от папироски На медальку крышечки от кефира.

В ряд на керогазах кастрюль короны: Хаш, рассольник, щи и супец с колбаской… Попросить линейку бы у Мирона, Только он на улице, с нашим Васькой.

Скоро шесть. Михеич придет с работы, А за ним Армен, хахаль тети Нели, Сядут отмечать, кто - приход субботы, Кто - последний день трудовой недели.

Сдвинутся столы, зазвенят рюмашки, Загремят кастрюли, роняя крышки. Ну а я, доделав свою домашку, Посижу с Мироном, листая книжки

В комнатке, где слоники под часами Будут ждать, как в кухне, цветной и пьяной, Отзовутся тосты «за тех, кто с нами» Эхом от войны: «что ж, друзья, помянем…»

А пока спешит человек в тетради, Скорость в пять кэмэ отмеряют ножки, В такт его шажкам по бульонной глади Неля мерно плюхает поварешкой.

И, перхая старчески, бабка Полька Мозговую кость с упоеньем гложет. Путь до пункта «Б» – два пи эр, поскольку В понедельник будет опять всё то же:

Потекут до пятницы дни за днями, Толкотня на кухне, домашка, споры, И опять разведчик припрется к маме, Или капитан, или дворник Боря.

Так же будем с модой сверять подолы, Медяки считать у окошка кассы, И взахлеб делиться взращенной в школе Верой в урожай райских яблок с Марса,

Верой, что вот-вот заживем как люди, Что преодолеем все-все барьеры. Главное ведь: верить, что будет, будет, И воздастся, может быть, нам по вере.

Под окном надсадно скрипят качели, С них в песок сигают Мирон да Васька…

Принеси-ка, внученька, акварели – Нарисуем память в прозрачных красках.

Может быть

Суббота. Вечер. Беспредметный спор - сценарий черно-белой мелодрамы. Наш диалог, шлифованный годами, с пальбой по собеседнику в упор упреками, занудный словно гаммы, угас, оставив тягостный минор.

А, может быть, и правда, наигрались, нападались телами на росу? Сценарий жизни близится к концу - в массовке плотоядно рыщет старость. Уже не больно хлещет по лицу очередное "мене, текел, фарес".

Но верю я, что мы еще годны сыграть на бис одну из лучших партий...

А помнишь, как с тобой в том самом марте столкнулись, и как были влюблены, беспечны, словно яркое dell'arte? Нужна скорее сцена из весны!

Кому из нас начать достанет силы? Ну что ж, мой друг, еще один повтор... Так, мизансцена, виноватый взор, чуть-чуть Джульетты, капельку Далилы, Дубль триста пятый, камера, мотор...

- Пожалуйста, прости меня, мой милый!

Тихое

Стрелки часов нарезали на порции день, В небе светило кренилось на запад, к закату, И соскребая неяркие блики со стен, Ветер кружил у окошка в седьмую палату

Где в тишине, наполняющей воздух свинцом, Рабица коек зияла своей пустотою, И санитарка, дородная, с красным лицом, Истово мыла линолеум хлорной водою.

А за стеной, в кабинете, молчанье храня, Над чашкой Петри, оскалившей зубья окурков, Спиртом лечили печаль уходящего дня Двое усталых, безмерно усталых хирургов.

И наверху, ускользнув от кричащих родных, Не сомневаясь, что завтра все будет как прежде, Бледные души двоих безнадежных больных Плыли на крыльях еще не остывшей надежды.

Камни

Голос мой сплетался со струнами Нитью света по амальгаме, Жизнь рябила хмельными струями Меж хрустальными берегами.

Был и ранней птахой, и филином, И, смеясь, отдавал рубашку, Да по сценам пластался, взмыленный, Пальцы в кровь, душа нараспашку

В те года без тени сомнения, Молодой, да не в меру ранний, Я разбрасывал щедро каменья, А теперь собираю камни.

В мятой шкуре старого лабуха, Прогибаясь под ветром встречным, Часть камней храню я за пазухой, Остальные – на сердце и в желчном,

Чтоб во имя тех, кто навечно стих В a cappella нищих паяцев, Из камней сложить храм беспечности На крови изрезанных пальцев.

Сто лет до конца моря

По мнению экологов, Мертвое море не доживет до конца столетия

В потоках просолённого тепла, Шурша многоязычными речами, Туристы расстилали под лучами Соловые, вальяжные тела.

Блеск тихих вод был нестерпим для глаз, И дамы, щурясь чувственно и сладко, Размазывали по массивным складкам Лечебную струящуюся грязь. А поплавки-купальщики в воде, Густой, как первый отжим из оливок. Считали островки воздушных сливок, Плывущих небом к солнечной слюде.

Пьянили, словно легкий алкоголь, Верёвочки купальников по моде. Невдалеке, меж гор, белел заводик, Пакующий целительную соль.

Песок под нежным ветром шелестел, Похожий на старинную бумагу, И солнце жадно слизывало влагу С распластанных вдоль моря потных тел. Седой уборщик, важный, словно Ной, Искал в песке обёртки и обломки…

На берегу, у самой водной кромки, Сидел поэт с беременной женой, Читая ей с листка последний стих О вечной тайне глаз оттенка нори…

А Мёртвое живительное море Тихонько умирало возле них.