Стихотворения

Стихотворения

Набросок.

Дерево рамы. Белая краска, пузырясь, чувствует себя счастливой, жужжание заблудшей мухи под потолком наклонным. Лодка, застрявшая на отмели, жаждущая прилива, человек за окном по лужам прыгает, кенгуру, знакомый.

Желтая спица втыкает себя в песок не менее желтый, море вздыхает, как тихий зевок и длится до горизонта и дальше; ухо щекочет нота с неба летящая, вслед за птицей.

За окном природа: зелень, вкрапления красок жизни - красного, желтого. Чудная бесконечность в полном согласии с ними; герои кошмарных сказок, друг к другу здесь могут почувствовать лишь нежность.

Укрывшись от шума в раковинах ушных и в волнах, она ощущает себя прибоем, на деле — воздух бьётся в местах безличия, там, где пространство сжато до минуса, оных, телах, в избытке хранящих звуки, как слов в устах —

не счесть. Голова дрожит, словно листва на ветке, ветер флюгер движет вслед за мыслью — насколько шепот во мне подскажет, куда идти — на юг, на север? И даже ногу поставив на землю, её глубинный могучий рокот

не различить; в ней время, застыв однажды, велит лишь растениям жизнь продолжить. Сама, что могила, в могиле умолкнет каждый, она, как постель, над собой уложит

камни, траву. А внутри - где темень, где чертоги иные, птица там не находит хлеба, но, поблуждав, лишь червя; это иная пища — полуживая, но всё сгодится, лишь бы в брюхе унять пустоту и нерва

дрожь поглотить; так, летя с расселин, спускаясь в низину, взмывая выше, чувствует в крыльях чужую силу обретенную мгновеньем раньше. Предо мной картину чудовищ рисуют тени — их голоса немы, а телеса стокрылы.

Длинное облако напоминает о постоянстве серого, цвета, об измене формы в угоду шального ветра. Люди вдоль моря ходят, будто вконец уверовав в бесконечность песка, в нескончаемость лета.

Сила дождя — бьет наотмашь по тротуару, всему забору, калитке, что, обозначив чертою двор, себя запереть забыла — вдруг исчезает, словно её и не было, оставив лишь ручеек, и в пору вообразить, что все приснилось, но так сильно соврать чернила

мне не дадут, они, вспоминая все, поспешая на зов строки, проливают себя слезой, лишь бы свершилось нечто — раскрылись объятия соснового леса и тихий зов реки позвал меня к себе. Спрошу: «Надолго?». И различу — «Навечно».

Я бы хотел стать деревом, великая тишина сковала бы мои ветви. И все одеянье мое – кора. Все мои чувства – корни, смешались бы с почвой - глиной, камнями, среди которых незрячие черви, струясь, расползались.

Я бы хотел стать деревом, заоблачная синева вспоминала бы обо мне, и рыдая, проливала себя. А я, в благодарность ей, шелестел бы листьями, благоговея перед ней тенью.

Я бы хотел стать деревом, тогда бы внутри меня росло нечто сильное, достойное, чтобы выстоять. Но недостаточно гибкое, чтобы склонить себя перед тем, как ветер, осерчав,

расправит свои крылья и выдохнет: "Пришла зима".

German colony*.

Тихие улицы путаются с ночными призраками лишенными всякого лоска, даже теней, отступающих от огня лучины, лампочки, превращающей помещение в остров.

Белое солнце выжигает пространство, дабы напиться чистым временем. Повсюду неприбранное убранство - скопление листьев, растущей зелени.

В небе, раскинувшемся, словно купол, которого слишком много, птицы, залетая, стремятся найти в нем хотя бы угол, чтобы присесть на стыке линий, чтобы умыться

чем-то подобным ветру, но тщетно - в зное нет места отдыху, он само воплощенье света, которому все запретно, кроме сияния, помнящего о спасении.

Человек, поглощенный мыслями, скребет подошвы о камень, погружая в барханы пыли всё, что связано с именами, воскрешая прошлое и умерщвляя грядущее, всё, где его любили.

Сверху видны черепицы крыш, строения для пернатых, звуки из крошечных глоток уносят стенания в дали, вороны, вперемешку с листьями, выпрашивают заплаты, чтобы латать прорехи - их убежища обветшали.

Разбросанные камни домам напоминают о детстве. Застывшие переулки, не сумевшие вырасти до пределов долин, переполненных нечистью. Колония, нашедшая свое место. Поблизости лозы грезят о вожделеющих виноделах.

Сумерки презирают тех, кто спешит укрыться в тех же сумерках, но в сгущенных - мраке, они служат дню убежищем, точно птицы, летящие на восток и пребывая в страхе.

От того, что им постоянно снится то мороз, то жар, никогда – растенья. От одних невзгод к другим, и лица, замерев, превращают часы в мгновенья.

Приоткрывши двери, кафе взирают на запад. Люди утренним светом еще не взгреты, пёсьи следы и собачьи лапы без ума повторяют себя - ведь лето

на то и годится, чтобы увидеть дали того, что скрыто под пологом зимним. Слова наоборот, которые заколдовали. Это место не знает счастья, обретаемое под ливнем.

Статуя смотрит вдаль, то - картина веры, без лихих ночей, в ней не место змею, и злодей прячет нож в сапог, и щенок без меры описывает круги, призывая фею.

Здесь таинство убрано с глаз, колдовство - в детали, широкие спины домов вспоминают эпохи. Кладбища, которые защищали века от нашествия толп, теперь обретают крохи

в виде могильных плит, все надписи - на латыни**. Срываясь с борта, кто-то вплывает в вечность***. По сути, это и есть святыни, мерно дрейфующие в бесконечность.

Я оставляю прямую, чтобы свернуть за угол, воздух чутко угадывает траекторию тела. Осуществление человека - пародия на существование кукол. Клокочущие горлицы, тоскующие без дела.

Скоро осень. Пора скуднейшего листопада, вдоль рельс высаженные розмарины. Для глаза прищуренного услада - долгие времена, возлюбленная Долина

Сердце бьется, как будто жаждет уйти от насиженных мест, проговаривая: "В путь, дорогу". Человек, окосевши от жизни, спеша спасти от распада прошлое, кличет Бога.

Не до кличет, нет, только гулкое эхо живет в пустыни. В горсть собирая ключи ото всех дверей, некто смотрит в небо, чернеющее синим, когда солнце заходит в глазах зверей.

Мысли о будущем скачут, подобно слепым кобылам, деревянные перекрытия держат натужно кровлю, в сумерках кажется, что хромым перилам руки проклятьем грозят и кровью.

Город устал. Армии спят. Пилигримы – рыщут. Для них бесконечное, себя находит в картах, и сокровенное нечто хоронит в нищих, скрывая тайну свою в ларец и бархат.

* German colony – Немецкая колония, район Иерусалима.

** Кладбище Темплеров, расположенное на главной улице района.

*** Похороненный на этом кладбище Слава Курилов, советский, канадский и израильский океанограф, писатель, известный своим побегом вплавь с борта советского туристического лайнера в 1974 году.

**** Улица Эмек Рефаим, переводится с иврита, как долина великанов, или приведений.

Комната

Тишина. Полумрак. Вечность, заглядывающая в оконце. Над головой шар, бумага папирусом бредит, словно его читая. Тени повсюду шепчутся, прячущиеся от солнца днем, теперь оживают, оживши - тотчас вздыхают.

Раскрытая книга рядом, страницы её, будто птицы, замершие от предчувствия, трепещущие от незнания того, кто к ним прикоснется; склонивши над ними лица - становятся теми лицами, которые ждут признания.

Которые ждут намека, на чье-либо изумление, родившееся среди комнат, спутавшееся с исподним. Лампа, греющая меня в ночи, и вокруг растения бормочут: "Завтра мы о творившимся здесь не вспомним".