Стихотворения

Древний храм

У самого сердца бескрайней пустыни,

Куда человека приводит лишь случай,

Покоится храм, что в забвении ныне;

Угрюмо молчит его остов могучий.

Песчаные бури проносятся мимо,

Бывает, неспешно ползут караваны,

Иль птицы на север торопятся клином,

А он всё стоит, укрываясь барханом.

Как судно, увязнув в Саргассовом море,

С надеждою ждёт перемены погоды,

Так храм позабытый с безмолвным укором

Взирает на нас из песка год за годом.

Но некому вспомнить величие храма,

Давно уж истлели жрецов балахоны,

Не тлеет в курильницах глиняных пламень,

Никто не несёт сюда низких поклонов.

И нет здесь той прежней, невиданной силы,

Ушли в никуда позабытые боги,

И их алтари, словно чьи-то могилы

Торчат вдоль песком занесённой дороги.

Гигант

Из темных глубин океанского лона,

Подводных пещер, потаенных расселин,

Окутанный тучей живого планктона

Всплывает гигант, устрашающ и древен.

Всплывает к поверхности призрачных вод,

Туда где луна, утопая в тумане,

Свой свет серебристый из космоса льет

На тусклые глади земных океанов.

Косится на звезды глубинная тварь,

Ворочает телом, виется средь пены...

Откуда ты, грозный чешуйчатый царь,

Из мира иного иль дальних вселенных?

Подвластен ли ты временам и пространствам?

И был ли до нас? И останешься ль после?

Обратно в свое молчаливое царство

Спускается Царь. Безответны вопросы.

Темная пора

Ты слышишь гул вершин еловых?

Из самых дальних буреломов

Доносит ветер грозный рев,

Такой, что стынет в жилах кровь.

И в сумерках, средь дымки белой

Мелькают, пляшут чьи-то тени;

Селяне, ежась, кличут псов.

Иной уж опустил засов,

Зажегши свечи, молит бога

Избавить от ночной тревоги,

И даровать спокойный сон.

Меж тем луна на небосклон

Восходит из-за дальней рощи,

Где филин стонет и хохочет.

И вдоль полуночных болот,

Согнувшись, лесовик бредет.

Темнеет небо, и собаки,

Задравши морды к зодиакам,

Визгливо воют под луной.

И им в ответ из тьмы лесной

Рычит, бурчит многоголосье;

Поджав хвосты, орава песья

Спешит укрыться до утра

В глубинах отчего двора.

Прекрасна темная пора...

Беглец

Подмыла грунт осенняя река,

Из жирной почвы выволокла гроб

И вдоль стены сухого тростника

На юго-запад медленно несет.

За гробом наступают холода,

Хотят догнать, настигнуть беглеца

Стеснить, как ледокол, в торосах льда,

И вьюгой заморозить до конца.

А он вперед рассеянно бредет,

Углом цепляясь за земную твердь,

Ему на крышку лист сухой кладет,

О чем-то размышляющая смерть.

Покойный, улыбаясь широко,

Сквозь стенки гроба слышит мерный плеск,

Ему теперь спокойно и легко -

На грудь не давит ни земля, ни крест.

Пришелец

Безлунной ночью дальние поля

Внезапно озарил неясный пламень

И в тот же миг чудной небесный камень

В траву упал, и вздрогнула земля.

Величиной с обычную ладонь,

Пришелец возлежал в своей воронке,

И звери любопытные в сторонке

Глазели на диковинный огонь.

С рассветом путешественник поблек,

Остыл, сливаясь с прочими камнями,

Порвал с своими звездными корнями

И больше не светил, как уголек.

Желал ли он покоя иль жалел,

Что долгий путь закончился навечно,

Что полностью пройти дорогой Млечной

За жизнь свою он так и не успел,

То неизвестно. Местный астроном,

Проспавший необычное явленье,

Спокойно ел вишневое варенье,

В двух километрах сидя за столом.

Последние огнеземельцы

Когда-то проплывая на судах

Меж скал суровых Огненной Земли,

Мы видели на темных берегах

Костров печальных тусклые огни.

Остатки вымирающих племен,

Питаясь жалкой рыбой да травой,

Влачат здесь жизнь, похожую на сон,

И по ночам тоскливый песий вой

Разносится над брегом, словно плач.

Дождливым утром хмуры ходоки,

На лицах их печати неудач -

Бредут к приливу проверять садки.

Но их улов всегда ничтожно мал -

Ракушки, крабы, мелкие бычки,

Ежи морские, ломаный коралл,

Да фукуса осклизлые пучки.

Порой корабль в бухту забредет.

На утлых челноках спешат гонцы,

Иной улиток горсть с собой везет,

Другой плетенья... Горе-продавцы!

Пройдет совсем немного, и костер

В последний раз их разожжет рука,

Он вспыхнет у подножья мрачных гор,

Чтобы затем угаснуть на века.

Колыбельная

Мое окно выходит на восток,

К речным долинам, напоенным хмелем,

Где в тишине извилистых проток

Запрятались причудливые звери.

В столетних ивах полчища жуков

Прокладывают норы под корою

И мириады бледных огоньков

На ивах тех горят ночной порою.

Их ветви реют над речной водой

Сжимают в своих пальцах птичьи гнезда,

С них мох зеленый пышной бородой

Свисает к отраженным тусклым звездам.

Чуть дальше, на холме у зыбких рощ,

Руины замка дремлют под травою,

Когда-то неколеблемая мощь

Теперь хранима зычною совою.

Над замком месяц в желтом колпаке

Глаза прикрыл серебряною змейкой,

Ночной рыбак разлегся в челноке

И дует в тростниковую жалейку.

Буренка спит, уткнувшись мордой в стог,

Где свили гнезда полевые мыши,

Усну и я, ногами на восток

Улегшись под соломенною крышей.

Мертвый моряк

На дне морском уснул моряк,

Прилег на мягкий склон,

Когда-то бражник и остряк,

Окутан мертвым сном.

Песком присыпан бледный лоб,

Улыбка на устах,

Не страшен тесный узкий гроб

В коралловых кустах.

Над ним мерцающий планктон

Да мягкий лунный свет,

Что шепчет в уши: "Этот сон

Продлится сотни лет".

Прости-прощай, малютка Джейн,

Назад не жди дружка,

Горька, как нищенский портвейн

Судьба у моряка.

Ищи того, кто гладь морей

Презрел за теплый кров,

Ему верней, малютка Джейн,

Отдать свою любовь.

Белой ночью в Кунсткамере

В музейных залах тихо и пустынно.

Из окон проливаясь, тусклый свет

Ложится на ряды шкафов старинных,

Который раз за двести с лишним лет.

На полках изобилие диковин,

Чудных скелетов, раковин, жуков,

Здесь целый мир засушен и засолен

Стараниями разных чудаков.

Отдельно собрана коллекция уродов.

В стеклянных банках, словно сотни будд,

Ошибки и нелепицы природы

Застыв в спирту, безмолвие блюдут.

Прикрыты веки, вывернуты губы,

В рельефе изувеченных глазниц

Не разглядеть ни боли, ни испуга,

Давно все стерлось с этих бледных лиц.

Но белыми ночами все иначе,

Порою смех бродящих вдоль реки

Сюда влетит, и спящий в банке мальчик

Вдруг сморщится, сжимая кулаки.

И по лицу невиданная горечь

Промчится, промелькнет на краткий миг,

Как будто искалеченное горло

Вот-вот издаст истошный детский крик.

Но смолкнут где-то шумные гуляки,

Глухая тишина вернется в зал,

И, тотчас прекратив беззвучно плакать,

Уснет уродец, вновь прикрыв глаза.

Глава 10

Осушали раз болото,

И из гадкой черной мути

Раздобыли землекопы

Древний короб, полный жути.

Вскрыли грозную шкатулку,

И тотчас над миром смертным

Прокатился грохот гулкий

И огонь зловещий сверкнул.

Свищет ветер, злые силы

Поползли, змеясь тенями,

Растревожили могилы

Под старинными стенами.

Мертвецы, смеясь и плача,

Хохоча и причитая,

Средь живых, как бесы скачут,

Стонут, блеют, воют, лают.

Из глубин морских на берег

Вымывают волны кости,

Ухмыляясь, чей-то череп

Восклицает: «Ждите в гости!»

Всех времен гнилые шляпы,

Сюртуки, камзолы, шали,

Продырявленные латы,

Башмаки, плащи, пищали,

Треуголки в сизых перьях,

Балахоны, мокасины

На скелетах белых реют,

Как обрывки парусины.

В небе Дикая Охота,

Дует в трубы, кличет своры,

Отворяет все ворота,

Разбивает все затворы.

Всех живых в сырые ямы

Загоняет, не жалея,

Нынче былом правит дьявол,

Нынче мертвый всех живее!

Свищет ветер, свищет, лютый,

Скоро мрак покроет землю,

И застынет, мглой укутан,

Мир - безмолвный, мертвый, серый...

Старик

Зачем, старик, ты в сумерках осенних

Тропой звериной бродишь средь болот?

Не лучше ль слушать треск сухих поленьев,

Да из окна глазеть, как первый лед

На стеклах серебристо-белой сажей

Рисует свои ломкие пейзажи.

К чему тебя так страстно вдаль влечет?

Но хмурый дед, ни говоря ни слова,

Шагнул за дверь и растворился снова

В холодном мраке северных широт.

Снежный призрак

Из окон хутора, что спит на белом склоне,

Могу я разглядеть, как средь полей

Свирепый ветер неустанно гонит

Армады бледных снежных кораблей.

С метелью вместе, в вихре дикой пляски,

Кружась, танцует женский силуэт,

И от него, как в страшной детской сказке,

Исходит неземной холодный свет.

Не рассмотрю - наряд ли подвенечный,

Иль саван облекает этот дух,

Что с кем-то ненаглядным ищет встречи,

Тоскливым воем мой пронзая слух.

Закрыть бы ставни, погасить лучину,

Да лечь в постель, забывшись долгим сном,

Но манит взор разверстая пучина,

И все стоишь, дрожа, перед окном.

Слоны Пирра

Это в качестве пространного эпиграфа к стихотворению:

«В битве при Беневенте римлянами было захвачено восемь слонов: четыре умерли из-за полученных ран, четыре оставшихся провели с помпой по всем городам республики, чтобы население увидело этих ужасных четвероногих и рассеялся тот страх, который они внушили при первом своем появлении. Затем они были приведены в Рим, чтобы придать больше пышности триумфу консула. Этот триумф был самым ярким из всех когда-либо праздновавшихся Римом; это была действительно первая процессия, в которой среди побежденных можно было видеть знаменитых македонян, молоссов, эпиротов, чья воинская слава была столь велика со времен Александра. Богатство их одеяний, притягивавшее взоры больше, чем самниты, луканцы и представители других народов Италии, которых уже давно привыкли видеть на Капитолии, вызывало не меньше удивления, чем чувство гордости за одержанную победу. Но что более всего польстило самолюбию римлян, так это возможность видеть слонов, этих страшных четвероногих, внушавших им столько ужаса, - плененные и скованные цепями, они везли колесницу их консула. Они двигались, как будто стыдясь той незавидной роли, которая была им отведена. Поистине странный жребий выпал на долю этих благородных животных, рожденных на самых дальних окраинах Востока, затем переходивших от повелителя к повелителю, из страны в страну, вплоть до неведомой для них земли, где сначала их приняли за быков и были потрясены их видом, внушившим неописуемый страх, а затем превратили в игрушки для невежественной и грубой толпы».

П. Д. Арманди "Военная история слонов"

Слоны Пирра

Идут, качаясь, хмурые гиганты -

То в Рим вошли плененные слоны,

Эпирского владыки элефанты,

Пугающие призраки войны.

Идут, бренча тяжелыми цепями,

За ними вслед с понурой головой

Шагают, не спеша, македоняне,

Их подгоняет копьями конвой.

Еще недавно, в череде сражений

Сминая с грозным ревом вражий строй,

Слоны вселяли страх и уваженье,

Но Пирр разбит. Ликующий герой

Ведет врагов по улицам столицы,

Победой горд, а с ним и весь народ,

От радости перекосились лица,

Поет и пляшет разношерстный сброд.

Уж темной ночью, запертый в сарае,

Вздыхает шумно скованный вожак,

Чрез щель глядит на звезды, вспоминая,

Как вел его на бой лихой корнак.

А что теперь? На грязный пол арены

Падет он завтра под гуденье труб,

И на потеху грубой римской черни

Поволокут его огромный труп.

Незначительное ночное происшествие

Едва на сельской улице стемнело,

Влетел в окно мохнатый мотылек

И заслонил своим тщедушным телом

Лампадки медной тусклый огонек.

И тотчас превратился в исполина,

На полстены свой профиль распростер,

Расправил крылья, хобот выгнул длинный,

Ногами угрожающе потер.

«Я властелин, гигант, владыка мира!

Власатой лапой попираю твердь,

Усами заслоняю блеск светила,

Решаю сам, нести мне жизнь иль смерть!»

Крестьянин в полудреме шевельнулся,

Забормотал, зевнул беззубым ртом,

Ужасный монстр съежился, свернулся

И снова мотыльком покинул дом.

Сон в каморке с птицами

Сон в каморке с птицами

Любитель птиц, старик в дрянной жилетке,

С рассеянной улыбкой на устах

Чуть задремал у самой дальней клетки,

И соловей, щебечущий в кустах,

Привиделся вдовцу в минутной дреме,

А вместе с ним, презрев лавину лет,

Его невеста в свадебной короне,

Дающая торжественный ответ.

Так молода, взволнована, прекрасна,

Но как же бесконечно далека!

Заполнившись давно забытым счастьем,

Затрепетало сердце, но тоска

Изгнала сон, и, на глазах старея,

Очнулся средь неугомонных птиц

Печальный повелитель канареек,

Король дроздов и давний друг синиц.

Сова

Сова на дереве сидит,

Качая головой,

Ей спать охота, но гудит

И воет ветер злой.

Устала бедная сова,

А ветер все поет,

Не разобрать, о чем слова,

И сколько в песне нот.

Вдруг показалось ей на миг,

Не так уж плох мотив,

И вот уж птица сладко спит,

Себя крылом укрыв.

Бабушка

В саду под старою сиренью,

Где тень спасает от жары,

Сидит старушка, с умиленьем

Внимая играм детворы.

Ее проказливые внуки

Хохочут, возятся в кустах.

В их мире не бывает скуки,

Здесь не живут печаль и страх.

Один, свернув из тряпки кивер,

Кричит: «Исполнится мне шесть,

Куплю коня с волшебной гривой,

И турков перебью, не счесть!»

Другая, бант поправив чинно,

Мечтает: «Принц примчит ко мне,

И на прекрасной бригантине

Мы уплывем к его стране».

Во взгляде их бабули жалость,

Одна лишь мысль блуждает в ней:

«Пока вас жизнь не ужалит,

Дай бог вам больше летних дней!»

Гравюра

Нашел я чудную гравюру,

На ней - крушенье корабля.

Среди водоворотов, бочек,

Поломанных шпангоутов и рей

Загадочные лица смотрят на меня,

Барахтаясь в воде неведомых морей.

Бермудский треугольник? Или шторм

Застиг несчастных вдалеке от суши?

Зачем гадать - ты весь замри и слушай

Печальный гул далеких волн.

Пока свеча горела, я читал.

В узорах букв мне чудились извивы

Морских драконов, гребни острых скал.

В ночной тиши моей неприбранной квартиры

Я что-то сокровенное искал,

И ноги холодил ревущий горн прилива.

Брегов чужих неуловимый шепот,

Листвы прибрежной отдаленный рокот -

То было все, о чем я в этот час мечтал.

О, книга, неказистая на вид!

Обложка полиняла, истрепалась,

Названье стерлось, корешок облит,

И удрученно переплет глядит

На то, что от него едва осталось.

Тебя я открываю, словно дверь -

Шагнул и затерялся средь страниц...

Пропал... Исчез... Найти меня теперь

Возможно средь загадочных тех лиц.

Тюбетейка

Полна тюбетейка чудесных растений,

Сорвали мы их на холме за рекой,

Отведали пару, и видим - ступени

Растут на глазах из чащобы глухой.

Скрипя, поднимаются вверх над дубами,

Туда, где таится небесный огонь,

А там, закусивши удила зубами,

Беснуется призрачный, с крыльями, конь.

И за руки взявшись, идем мы несмело

По шатким ступеням в туманную высь,

Какой-то чудной преисполнившись веры,

Как Гензель и Гретхен, кистями сплелись.

Садимся в седло и, взмахнувши крылами,

Взмывает над лесом чудесный конек,

Свистит мелодично, поводит ушами,

И мы подпеваем, летя на восток.

Внизу проплывают какие-то страны,

Цепочки озер, лабиринты проток,

Домишки, пруды, пастухи и бараны,

Холмы и ковры изумрудных осок.

А песни все громче, и солнце все ближе,

Все ярче пылающий солнечный свет,

И вот уже пламя нас яростно лижет,

Проходит мгновенье – и нас больше нет.

Ни боли, ни страха, ни чувства печали,

Мы просто исчезли с крылатым конем,

Быть может, мы пылью светящейся стали,

А может, далеким неясным огнем.

А где-то внизу потайною лазейкой,

Виновницей наших волнений и чувств,

Осталась висеть над землей тюбетейка,

Петелькой своей зацепившись за куст.

Загадочный старик

У самых границ заповедного края

Однажды бродил я, на флейте играя.

От солнца скрываясь в густых перелесках,

Неспешно я шествовал с места на место.

И птиц сладкозвучных шумливые стаи

Повсюду за мной с пересвистом летали,

Ничуть не пугаясь, садились на плечи,

Как будто давно ожидали сей встречи.

Достигнув прекрасного тихого грота

Услышал я вдруг, что позвал меня кто-то.

Из самых глубин потаенной пещеры

Вдруг вышел старик в одеянии сером.

«О, друг, как я рад, что над этой долиной

Услышал напев твоей дудочки дивной!

Побудь здесь немного, сыграй мне хоть что-то,

Чтоб я ненадолго оставил заботы.

Вот только не знаю, какая награда…»

«Старик, перестань, ничего мне не надо!

Я с радостью прочь прогоню твои думы,

Коль здесь ты один обитаешь, безумный!»

Я долго играл, и старик, веселея

Расцвел на глазах, как цветочная фея.

Закончив, я вежливо снял свою шляпу:

«Прощай, мне пора, ухожу я на запад!»

Отшельник, на вид беззаботен и весел,

Поклон мне глубокий с почтеньем отвесил,

Затем вдруг исчез, растворился, как дымка.

«Ты кто?!!» Но молчал человек-невидимка.

«Прощай!» - повторил я, окликнул пернатых

И дальше побрел вдоль речных перекатов.

И думал, что, верно, мне все это снится -

Старик, моя флейта, да милые птицы.

Соловей

Дубрава спит. Среди деревьев сонных

Журчит в траве невидимый ручей.

А где-то над водой, неугомонный,

Вершит свои рулады соловей.

Кого ты кличешь, звонкая пичуга?

Кого так страстно, с трепетом, зовешь?

С другим гнездо свила твоя подруга,

Напрасно о любви своей поёшь!

Меня не слышит крошечный влюбленный.

Собою увенчав седую ель,

Он, тусклым лунным светом ослепленный,

Весь устремившись ввысь, выводит трель.

И вдруг, о чудо! Месяц, улыбаясь,

Нисходит вниз, и соловей на нем,

Как на тростинке тоненькой качаясь,

Плывет чрез предрассветный окоем.

За ним плывут и знаки Зодиака.

Все тише песня, с ней уходит ночь.

Иссякла магия, и в сером полумраке

Я, торопясь в постель, шагаю прочь.

Теонанакатль

Проснулся среди ночи я, испуган,

И вижу в полутьме чудной спектакль –

Растет из пола, склизкий и упругий,

Грибок индейский - Теонанакатль.

Сочится влагой пористый мицелий,

Гриб дышит, разбухает на глазах,

Сияет свет таинственный из щелей,

И душу обуяет едкий страх.

Куда-то испарились стены, двери,

В пижаме засыпал я, но сейчас

Одетый в идиотскую ливрею,

Сижу, вцепившись намертво в матрас.

Вокруг мелькают странные виденья,

Картины прошлого, давно ушедших лет,

Ползут, змеятся пышные растенья,

А сам я еле жив и, верно, сед.

То аромат цветов, то запах тленья,

То вельд пустынный, то шумит река,

Кружат, порхают, молча, привиденья,

Текут пред взором долгие века…

В себя пришел я только пред рассветом;

Как прежде, была комната пуста,

Ни чащ, ни привидений, ни скелетов,

Ни струй речных, ни чайного куста.

Куда все испарилось, где ливрея?

Где, черт возьми, живой, не мертвый, Тракль?

Верни хотя бы облачного змея,

Грибок индейский – Теонанакатль.

Но нет ответа. На часах уж восемь,

Сейчас будильник протрубит подъем,

И в тот же миг собакой мокрой осень,

Уют сминая, в мой ворвется дом.

Грибной сон

Там, за стадами шахматных коров,

За полем, где в траве звенят цикады,

В глубокой чаще армии грибов

Штурмуют бастионы липкой влаги.

Ползут по пням отряды из опят,

В траве засели купы мухоморов,

А по стволам взбираются, скрипя,

Трутовиков суровые дозоры.

Шуршат грибницы, светятся во тьме,

Сочатся слизью в толще перегноя,

В гниющей, увядающей листве

Свои ходы запутанные роют.

В них бродит, вызревает клейкий сок,

Вино грибное, горькое, как плесень,

В котором, без сомнения, исток

Всех самых древних и печальных песен.

А ночью замерцают огоньки -

То включат свет древесные гнилушки,

Да на траве малютки-светляки

Позажигают крошечные брюшки.

Под звуки скрипок, в окруженьи фей

На шляпку-трон взойдет грибной Морфей,

Его приветствуют лягушки.

Хороший сон

Во сне, освободившись от оков,

В простой плетеной хижине у речки

Я был искусный старый птицелов,

Облюбовавший тихое местечко.

Что мне до птиц? Наскучили пичуги!

Улов давно покинул тенета,

А я, вольготно запрокинув руки,

Все вспоминаю прошлые лета.

Дырявые ловушки и покой…

В краю сем благодатью травы дышат,

Плывет цикады голос над рекой,

Иного звука здесь давно никто не слышал.

На шляпе пребывает стрекоза,

Шуршит под боком мягкая солома,

Вот-вот сомкну ленивые глаза,

И как в трясину, погружусь в истому.

Покой и воля, и цикады звон,

Такой меня устраивает сон.

Гейне

Над гладью вод задумчивого Рейна

Застыл на мостике печальный господин.

То старый и седой романтик Гейне

Пришел сюда погрезить средь стремнин.

Глаза его подернуты печалью.

Он, как и прежде, в хмурых облаках

Вершит свои чудесные исканья,

Забыв про снег на старческих висках.

В его туманных замках все как прежде:

С любимой неразлучен, правит бал,

В нарядной и торжественной одежде

Гостей встречая, провожает в зал.

За окнами прохладно и красиво,

Дубов столетних чащи, ленты рек,

Вот буйный конь с воинственною гривой,

Свой грациозный убыстряет бег.

Вдоль трактов древних, спрятавшись в овраги,

Разбойники лихие, смерть купцам,

Поют, хохочут, распивают брагу,

Швыряют кости на потребу псам.

Их победит герой - прекрасный латник,

А после, утомившись от побед,

Войдет в таверну; с почестью привратник

Подаст ему дымящийся обед.

Таких историй множество тут зреет,

В туманной и мистической глуши.

Поэт, задумавшись, их будто сеет,

Черпая из распахнутой души.

Уж солнце закатилось в воды Рейна,

Но все стоит, все размышляет вслух

Пронзительно живой и юный Гейне.

Кто знает, где витает его дух...

Сон в китайской лодке, везущей товар на продажу

Под скрипение уключин

И неясный разговор,

В сон склоняюсь я, измучен,

Опираясь на багор.

Лодка движется бесшумно,

Не касаясь южных вод,

Над листвою призрак лунный

Вдаль от берега плывет.

В лодке груз укрыт овчиной -

Чай, инжир, приправы, нут.

Полусонные мужчины

На корме табак жуют.

Насекомые с шуршаньем

Наседают на фонарь,

Из воды с лицом печальным

Им вослед глядит пескарь.

Птицы спят, укрывшись в гнездах.

Рулевой, достав кисет,

Табаку немного роздал –

Продолжается банкет.

Ночь тягуча, влажна, пряна,

Ночь – коричный аромат,

Вожделенная нирвана,

Неземной дремучий сад.

Двести песен до рассвета –

Измеряем все сверчком,

Десять дюжин уж отпето

Незаметным старичком.

Убаюкал всех, негодник, –

Спят гребцы, уткнувшись в борт,

Рулевой на тюке с просом

Храпом чествует комфорт.

Мне ж теперь совсем не спится –

Не украли бы добро!

Вдруг пираты? – не отбиться

Мне единственным багром!

Но тревога утихает,

Безмятежно все вокруг,

И блаженно засыпаю,

Выпуская шест из рук.

Тибурон

Мы возвращались из Перу,

Когда внезапно помер кок

(Он в трюм упал через дыру),

Его зашили мы в мешок.

Еще далек родимый порт,

Не сохранить нам мертвеца,

И вот спускаем мы за борт

Детишек семерых отца.

"Пусть возлежит на дне морском,

Среди коралловых кустов,

Был для меня корабль, как дом,

Пока сей кок готовил плов".

Такую речь наш капитан

Промолвил, треуголку сняв,

Затем залез на кабестан

И громко зарыдал в рукав.

А мы молчим потрясены,

И вдруг внезапно слышим рев,

Из океанской глубины

Всплывает на поверхность кровь.

То кровожадный Тибурон,

Могильщик океанских вод,

Пустым желудком разъярен,

На части тело кока рвет.

"Готовьтесь к бою!" – капитан

Кричит с озлобленным лицом, -

"Тащите наш большой капкан,

Покончим с этим подлецом!"

Несется боцман, тащит крюк,

Однако мяса нет на лов.

"Несите пару красных брюк!

Эх, как прекрасен был тот плов!"

Приносят брюки, и за борт

Летит приманка на крюке,

Наш капитан, придумкой горд,

Застыл с багром в одной руке.

Дрожит, натягиваясь трос!

Ура! Попался Тибурон!

Ужель поймать нам довелось

Грозу матросов всех времен!?

Хвостом колотит по воде,

Весь изогнулся монстр дугой,

Его колотим мы везде,

Дубинкой кто, а кто ногой.

Шатает судно, будто в шторм,

Как ужасающе силен,

Могильщик океанских вод,

Неутомимый Тибурон!

Но вот добит, пронзен багром,

Распят на палубе наш враг.

Наш капитан, хлебая ром,

Снимает медленно башмак.

"Велик сей день, о кровь и гром!

Отмщен наш кок и лучший плов.

Повержен гнусный Тибурон,

Удачен был сей брючный лов!

Восславим крепкий кабестан,

Манильской пеньки добрый пук,

Но больше, - Молвит капитан,

Восславим корабельный крюк".

Внезапное спасение

Шторм ревет, двенадцать баллов,

В небесах - кромешный ад,

Набегает вал за валом

На истерзанный фрегат.

Судном правят злые духи,

Не управиться с рулём,

Впереди рокочет глухо

Пасть разверзнувший Мальстрём.

В белой пене скачут черти,

Упиваются бедой,

"Вам, людишки, верной смерти

Не избегнуть под водой!"

Вдруг несется зов далекий,

То Нептун, всесильный бог,

Раздувая с силой щеки,

Загудел в колючий рог.

"Пошумел, а нынче будет!

Утихай, свирепый шторм!

Я решил - негоже людям

Превращаться в рыбий корм!"

И по божеской указке

Отступили волны вдаль,

Ну а ветер, словно в сказке

К берегам понес корабль.

Остров сокровищ

Карибская ночь воцарилась над морем,

Затерянный, спит в полумгле островок.

Какие-то люди, отчаянно споря,

К нему направляют скрипучий челнок.

Шуршит по песку деревянное днище,

На берег выходит пятерка лихих.

Главарь одноногий по берегу рыщет -

Нежданный пришелец на взморьях глухих.

На дальнем пригорке у старой коряги

Присел отдохнуть, распростершись, как краб,

Остатки вина из объемистой фляги

Сглотнул и взревел: "Волоките мой скарб!"

Несут осторожно тяжелую ношу -

Сундук, опоясанный цепью стальной,

Песок, разрыхляя, лопатой ворошат

И в яму спускают прибыток шальной.

"Чего ты там медлишь, холерный огрызок?!

Подай мне бутылку, продрог до костей...

Копайте, собаки, рассвет уже близок!

Избавь, Сатана, от незваных гостей!"

Последняя горсть на златую могилу

Упала, сокрыв под собою тайник,

Пират потянулся, привстал через силу,

От холода ежась, поднял воротник.

Последним спускаясь с песчаного склона,

Он чуть задержался, и южную ночь

Прорезали вспышки ружейного грома;

Испуганно птицы шарахнулись прочь.

И вновь упоенная, сонная нега

На остров спустилась, окутала тьмой,

А челн, удаляясь от хмурого брега,

Теперь управлялся фигурой одной.

Раковина с полки моряка

Ни зги не видно; в темный час

Вдоль берегов спешит баркас.

В нем двое бывших каторжан,

Нечистый на руку жандарм

И два бывалых рыбака.

Луна из облаков слегка

Показывает бледный лик.

Жандарм к трубе своей приник,

Он напряженно смотрит вдаль,

Вот-вот появится корабль

И даст условленный сигнал.

И вот далече запылал

Двойной огонь, затем угас.

"- Они уж ожидают нас!"

От корабля отчалил шлюп,

В нем трое чернокожих слуг

И боцман с острым гарпуном;

Вокруг него мешки с добром.

"- Гребите, черти, посильней,

Ты, рулевой, держи левей!

И не шуми - накроют нас,

На виселице вздернут враз!"

Но ночь спокойна. Мерный плеск,

Дорожки лунной нежный блеск,

Да неба звездного предел -

Вот очевидцы темных дел.

Шепталось море здесь века,

Какое дело до греха

Величию спокойных вод?

Уж сгинет человечий род,

А океан ночной и впредь

Волниться будет и шуметь.

Так думал я. Свечу задул,

Во тьме еще послушал гул

Ракушки с полки моряка,

Пока не затекла рука.

Затем уснул, и снилось мне,

Что я на ялике во тьме,

Со мной сомнительный жандарм

И двое бывших каторжан.

Недочитанная книга

Раскрыта книга на столе,

В ней тигр по джунглям бродит,

Свирепый, жуткий людоед,

Что страх на всех наводит.

Но Корбетт, крошечный герой,

Не побоявшись зверя,

Ловушку строит под горой,

В свою удачу веря.

Настала ночь, и вот к стволу

Привязан белый козлик,

А Корбетт, вперив взор во мглу,

Готов на смелый подвиг.

Чу! Слышен тихий хруст ветвей,

Неужто то убийца?

Узнать я должен поскорей,

Но… вырвана страница!

И с детских лет до сей поры,

Где я уж взрослый малый,

Неведом мне финал игры,

Исход борьбы кровавой.

О смерти

Не так уж горько неизбежное забвенье,

Смерть существует только для живых,

Но и они хотят отдохновенья

Под старость беспокойных лет своих.

А кто и раньше, утомившись биться,

Оковы жизни сбросит сгоряча,

И взмоет ввысь освобожденной птицей,

Или погаснет тихо, как свеча.

Пройдись по кладбищу средь мрамора седого,

Прислушайся, услышишь тихий глас:

«Не смерти бойся, берегись живого,

Одно оно несет печаль для нас».