Стихи. Раннее

К Цензуре

Калёные цепи Цензуры

Пережимают артерии.

Кто-то в прокуратуре

Уже, а кто-то уже в галерее

Погибших от суицида

Поэтов, творителей слова,

Мыслящих не как все,

Мыслящих по-другому.

Автор не может сказать

То, о чем думает сам.

Ему то сразу в темницу,

То сразу ему в Магадан.

Я обращаюсь к Цензуре,

Не читай-ка моих стихов!

Сколько прекрасных поэтов потеряно!

Сколько прекрасных голов!

Несчастный шутник

Стоит королевский шут В красном смешном одеянии. Все на него орут - Смеши нас давай, каналья.

А он их боится, он их страшится, Ему еще не довелось, Видеть их суровые, хмурые лица. И рыдание из глаз понеслось.

Он искренне плачет, он молит пощады, Не хочет он никого веселить. Сладким слогом лиричной баллады Пытается князя разжалобить.

Суровым и мрачным был князь Александр, Он беспощадно смотрел на шута. "Киньте его в ров к моим саламандрам, Пущай он поймет, что никогда Не следует злить Его Превосходство." Стража тащит ко рву шутника. "Прости, так сказало Наше Господство" И скинуло в яму, в пасть к ящерам.

Так умер несчастный комик, шутник Никто не встал на его защиту. А князь, поправив белый парик, Спокойно поедал землянику.

Общество современных людей

Наша эпоха сходит на нет

Вокруг лишь свиньи тупые.

Грустно в углу играет кларнет,

Думая об этом мире.

Никто не читает, не познает

Священную кладезь науки.

Человек лишь курит, рушит и пьет,

Не думает, что скажут внуки.

Никто не пишет, не создает

Великие произведения.

Никто не снимает крутое кино,

Лишь несмешные комедии.

Но свиньи все ржут, им нравится это,

Они давятся в своей деградации.

Им бы потешить лишь свое эго

И не терять репутации.

Последний закат

Маленький дом на большом берегу

Стоит совсем одинокий.

Я вспоминаю леса и тайгу,

Вспоминаю ствол кедра широкий.

Я от моря, поверьте, порядком устал,

Не нужен мне шум прибоя.

Был бы в лесу в руки шишку бы взял

И услышал звук волчьего воя.

Не стал бы пугаться, не стал бы бежать,

Я б тихо пошел по тропинке,

А может на травке б остался лежать,

Считал бы с азартом травинки.

И волк бы, поверьте, не стал нападать,

Он лег бы рядом со мной.

И тихо, скуля, стал бы тоже мечтать

О мире другом, за горой.

Но я не в лесу я смотрю на закат,

Противен мне шум волны.

И кинуться в море был бы я рад,

Как беркут с отвесной скалы.

Талант в крови

Капает кровь в ритме andante,

Молча смотрит на руку герой,

Кто мог подумать, что в этом таланте

Душа захочет уйти на покой.

Все пальцы и вены изрезаны в мясо,

Не сможет он уже ни играть и ни жить,

Не смог он найти в своей жизни компаса,

Который бы смог от ножа оградить.

Капает кровь в ритме andante,

Молча смотрит на руку герой,

Улыбаясь, он видит цвета граната

Жидкость в сей мерзкий час роковой.

Апокриф

Черная смоль сочится из книги,

Страшная, вязкая, темная жуть.

Ужасных слов истошные крики,

Мечтают в страницы тебя затянуть.

Книга Антихриста, бесовская книга

Крест перевернут, обложка черна.

Мрачный сюжет о мученьях на пике,

Ангеле падшем и желчи без дна.

Мой апокриф - мой закон нерушимый,

Ты прочитай, сам поймешь если что.

Полный набор метафор моримых

Разрушит текстом сотни мостов.

Черный синдром

Я хочу написать эпопею

О выдуманном герое,

О пирате висящем на рее

И о великом трагичном горе,

Чумою проклятой названном,

Косящей всех жителей города,

Будь ты стариком или чадом,

Всех морила словно от голода.

Шарлотан, назвавшись героем,

Вызвался вылечить эту заразу.

Сварил зелье с ромом, алоэм

Уверял, что вылечит любую проказу,

Даже ту, что назвали чумою,

От которой язвы на теле.

И мучал людей он ценою,

Равной всех куртизанок в борделе.

Старый пират вырыл свой клад,

Чтобы купить все микстуры

Надеясь, что они устранят

Причины болезни натуры,

Которая подверглась бубонной.

Но, приняв "чудотворное" зелье,

Понял он, что обманут персоной

И вздернулся от горя на рее.

Эпидемия дошла до "героя",

Он пошел покаяться в церковь

Но увидел там лужи гноя,

Истекавший из тел клерков,

Пораженных страшной чумой.

Заломило кости; на снег,

Пал он бледный и весь худой.

Так погубил людей проклятый 20 век.

Чешский нектар

Тёмный прохладный напиток,

Сделан из шишечек хмеля.

Вкусный, как сто мандаринок,

И отдает карамелью.

Пенится он в бокале,

Летят пузырьки наверх.

Не заслужил он регалий,

Хотя он достойнее всех.

Вкус его так не вторичен,

Прямо даешься диву.

Балл мой, категорично,

Отдается пражскому пиву.

Стимпанк

Он сидит за печатной машинкой,

Пьет абсент и курит сигары.

Он напряг лицевые морщинки,

И придумал сюжет о кошмаре.

Где старинные ветхие здания,

Вперемешку с оружием будущим.

Где открыты древние знания,

Где гуляют железные чудища.

***

Автор ставит ва-банк,

Написав все в этом стиле.

Так зарождался стимпанк,

Гении который творили.

Память

Бархат цвета фиалки

Прибит к проклятой доске.

И как говорили гадалки,

Он ушел, находясь в тоске.

Я помню глаза добряка,

И усища большие до жути.

Это были усы моряка,

Что преграды ломал на маршруте.

Он любил всех своих детей,

А они кричали:"Отстань!"

Он молился за них много дней,

Хоть изрядно болела гортань.

Побывал он в далеких странах,

У штурвала стоял много лет.

Но все время болела рана,

От презренья детей его след.

И вот он тут, перед нами,

Исхудалый, бледный, больной.

А дети? А дети не знали,

Как он дорог, когда был живой.

К Тарантино

Твое кино мне по душе,

Оно дает мне вдохновенье.

Оно без всяческих клише

Приносит мозго обновленье.

Твое кино, по мне - тотем,

Которому я поклоняюсь.

Твое кино - это Эдем,

Узнал я поздно, в чем и каюсь.

Ты снимешь свой последний фильм,

И к нам придет прощанья час.

В последний раз увижу стиль,

Насилья, крови, ненависти рас.

Потерянный стих

Стих написал, находясь в вагоне,

Но к несчастью его потерял.

Может в купе, иль на перроне

Я листочек тогда не догнал.

Очень обидно, прямо до слёз,

Ведь стишок был очень красив.

О любви и множестве грёз,

Но и мрак наложил свой курсив.

Не хочу я бежать за бумагой,

Как пират за проклятой шанти,

Чтоб со своей командой,

С песней по морю идти.

Где мой стих я теперь не знаю,

Да и знать не хочу, увы.

Может кто-то, с другого края,

Напишет альманах вместе с ним.

Я или не я?

Я пишу черной гелевой ручкой,

Каллиграфическим почерком,

Мемуары о гнусной жизни,

Что больше походит на очерк.

Свое сердце колю беспощадно,

Каждой строчкой, каждой строфой.

Весь мой стих - это мрака команда,

Не дающая быть мне собой.

Я пишу о себе или нет?

Задают мне часто вопрос.

"Я и сам не знаю ответ," -

Отвечаю, смотря на поднос.

На поднос всех идей и задумок,

Всех безумных сюжетов моих.

Понимаю, что я лишь обрубок,

И сознанье делю на троих.

Голос бреда

Я мертвецки пьян шоколадом,

А еще и любовью своей.

И хоть жизнь моя дышит на ладан,

Не хочу расставаться я с ней.

Я хочу продолжать веселиться,

Пить вино, несмотря ни на что.

Я до рвоты хочу напиться,

И ждать сумасшедших снов.

О том как меня убивают,

Расчленяют и жадно жрут.

О том как семья погибает

Моя, или близкий мне друг.

Я понимаю, я психопат,

Не нужно мне людское счастье.

Трупов хочу аромат

Вдыхать всегда, повсечастно.

Результат без усилий

Кости трещат под грузом желаний,

Груда амбиций и куча потерь

Рвут сердце как стая диких пираний,

И не спастись человеку теперь.

Он хочет все сразу, без заморочек,

Без всяких проблем или преград.

Но стоит столкнуться с маленькой кочкой,

То сразу депрессий и стресса парад.

Конец морали!

Я спрыгну с Биг Бена

В ущелье печали.

Узнаю про веру

И признак морали.

Узнаю про бедность

И про богатство,

Узнаю про гордость

И про злорадство.

Про злых людей

И отпетых ублюдков,

Про тайные двери

Человечьих рассудков.

Моральные люди ответят - нет,

На идеи такого искусства.

Для поэта, как у виска пистолет

Это слово, как гноя сгусток.

На слово "нет" нужен запрет

Для автора стихосложения.

Так должен жить современный поэт,

Вступая с моралью в прения.

Огонь смерти

Философ мертв. Мы все умрем

Считай, кто рано, а кто поздно

Своим карательным ружьем

Жизнь убивает виртуозно.

Не смей сопротивляться ей,

Она не знает слов пощады,

Она зажжет десять свечей,

И заточит тебя в лампаде.

Где вместо масла - тёмна кровь,

Вместо стекла, телесная мышца,

Вместо огня - наша любовь,

А вместо фитиля - сердца.

Горе в стакане

Дайте кружку пенного!

Стойте!

Нет! Не надо!

Лучше песню тленную

Спойте!

Или же балладу.

Я итак сегодня пьяный.

Не судите!

Плохо мне.

Я сейчас еще и рьяный,

Посмотрите!

Щель в душе.

Щель в душе моей,

Ветвиста

И кровоточит.

Будто сто морей

Игристых

Жаждут в бездне утопить.

Музыкальная эссенция

Наушники рок разрывает,

Стою я в вагоне метро,

И сердце уже замирает,

А мысли стоят зеро.

И будет за песней песня

Сменяться в моем плейлисте,

Но буду я, хоть меня тресни,

Купаться в своей пустоте.

Без музыки трудно живется,

Если живется вообще.

И сердце само уж не бьется,

Появится ранка в душе.

Но боль перекрыть мне поможет

В наушниках музыка та,

Что хлещет, волнует, тревожит

И не уйдет никогда.

Шизофреник

Черный абсент в бокале,

Я вспоминаю Прованс

Прошлая ночь с тобою

Не остановит нас.

Как мы с тобой ругались.

Как сквозь слезы и боль

Ты возвращалась ко мне

И вновь, и вновь, и вновь.

Ты же совсем больная! -

Кричал тогда я.

Но ты, несмотря на это,

Осталась в голове у меня.

Безумство - признак таланта,

Открою тайну сию.

Говорил я это не девушке,

Сознанию своему.

Богатый мертвец

Во глубине алмазных руд

Лежит давно загнивший труп.

Упал он прямо на кристалл,

Будто в него вошел металл.

Хотел каменьев и богатства,

Предаться похоти и смрадству.

Не суждено ему жить тут,

Уж в мир котлов его зовут.

Ужасна алчность человека,

Коррозия нашего мрачного века.

Трюфельный торт

Воздушные шарики и серпантин,

В углу много-много подарков.

Но более одиноких и серых картин,

Девочки с кучей имплантов,

И слез, стекающих по щекам

Не видел ни один обыватель.

Депрессии гневный таран

Норовил думать об эпитафии.

Маленький трюфельный тортик,

Должен был скрасить печаль,

Но ручки просили кортик

Душа говорила:"Прощай."

Никому она не нужна

Со своей надувной фигурой

Никто не повесит венок

На могиле назовут дурой.

***

Висит на веревке, открыт рот,

К ней никто никогда не придет,

День рождения не выдался, вот,

А виноват отчасти трюфельный торт.

Поколение

Слова сейчас ничто не значат,

Писатели пошли ко дну,

Слова теперь то лишь бумажка,

Чтоб подтереть ей тишину.

Слова теперь не жгут сердца,

Певцы не могут достучаться.

Как будто бы они слепца

Просят смотреть и не сдаваться.

Прошу народ! Читайте книги!

Поймете глубину всех слов.

Вы будете в элитной лиге

Исследовать поэтов зов.

Я - эгоист!

Я был на дне, я был подавлен

Никто не мог меня понять.

Стрелою зла я был отравлен

И яд хотел меня сломать.

Сначала я боролся, бился

Хотел сражаться до конца.

Пока мой дух не отравился,

Не омрачилась часть лица.

Теперь пришел мой час склониться,

Поскольку дух уже смолист.

Пускай напишут летописцы:

"Теперь он алчный эгоист!"

Письмо подруге

Мы познакомились недавно,

Случайно, проще говоря.

Я понимаю, очень рано

Твердить как ты мне дорога.

Но это правда, без сомненья,

Ты с этих пор - мой лучший друг.

И в час беды, и в час веселья,

Ты уничтожишь грусти звук.

Ты слушала мои проблемы,

Хоть это было и брехней.

Ты мне давала луч надежды,

Готов идти был за мечтой.

Когда же ты со мной делилась

Насущностью своих проблем,

Я просто рвался и ругался

Я мстить готов, но не за чем.

Твоих врагов жизнь наказала,

Ну или накажет в будущем.

Твоя судьба - быть дамой бала,

А их - всего лишь пастбище.

Подруга милая моя,

Не осуждай баранов и овец.

Ты часть души моей, а я...

А мне пришел уже конец.

Я чувствую предсмертный приступ,

Уже пишу, дрожа рукой.

Ну чтож, уже последний выступ,

На мою встречу со судьбой.

***

Лежит по центру труп

С письмом и кровью истечя.

А под письмом постскриптум:

"Я люблю тебя!"

Кровь на стене

Я черчу на белой стене

Кровью бордовой фигуры.

Жидкость течет по вене,

Рисуя не для цензуры.

Смутный оттенок вина

Струится по белым стенам.

Где же тут глубина? -

Непонятно тупым оленям.

Это есть мой протест

Против сложной культуры.

Моё искусство - Эверест,

Не привязано к зеленой купюре.

Рыжий мрак

Рыжая девчонка,

Гений и талант.

Резала печенку

Рыжий лаборант.

Кушала хурму,

Пила свежий фреш,

Пока в ее уму

Творился жуткий треш.

Рыжая девчонка,

Солнышко для всех.

Но её душонка

Хочет лунный свет.

Рыжая депрессия.

Рыжий внешний вид.

Рыжая экспрессия.

Рыжий геноцид.

***

Мысли рыжей девчонки

Очень очень мрачны.

В её душе лишь воронки

Страшны и очень черны.

Сквозь

Сквозь алые стекла очков Я вижу свое прошлое. Сквозь кучу сумрачных снов Мое сердце стало заросшее.

Сквозь сладкие звуки баллад Чувствую горький вкус гноя. Сквозь ряд готичных колонад Слышны отклики волчьего воя.

Сквозь океаны и бушуещее море Я слышу сладкий глас души. Сквозь плач и неумолимое горе Ничего не слышу, кроме тиши.

Предвижу! На могиле моей не будет ни одной фотографии. "Он видел все всквозь!" - станет моей эпитафией

Друг

Она звонит мне пьяная по телефону,

Я отвечаю, пальцами корявыми дрожа.

Звонит любовь моя, моя икона,

Которую я вижу в стёклах витража.

Она кричит:"Кисунь, а я скучала!"

А я молчу, я наслаждаюсь мигом.

Ведь для меня вот так сказать - немало,

И это я показываю видом.

"Кисунь, а мы с подругой в центре,

Мне холодно, согрей скорей меня!"

Я ринулся, бежал я километры,

Чтобы схватить, объятьям заклеймя.

Но не успел, она уже с другим,

Мне скальпелем по сердцу резануло,

Хотел я убежать, матом орать благим,

Меня как в мясорубке тушу провернуло.

Ну вот и все, я был всего лишь друг,

Который не сумел познать любви.

Я тут лежу и слышу громкий стук,

Но слишком поздно. Захлебнусь в крови.

Верность

Она сидела у окна, А он присел, смотря на медальон. - Как он красив, - подумала она. - Как он красив, - светясь, подумал он.

Она смотрела как жена, А он накинул капюшон. - Заговорит? - подумала она. - Пора домой, - успел подумать он.

И выгнулась её спина, Ушёл мужчины эталон. - Женат, - подумала она. - Пора к жене, - промолвил он.

Глава 31

Есть дама с именем красивым,

Вроде обычное, но все же есть

Загадок много, что не счесть.

О ней узнайте в этом чтиве.

Подобна богу, тёмный, пышный волос

Скользит по милому лицу.

Скажу спасибо я творцу,

Она как от Венеры откололась.

Она хоть и открыта с ласкового виду,

Но очень-очень странная натура.

Она как камера-обскура,

Закрыта, словно входы в пирамиду.

***

Я рад, что ты мой близкий друг,

Ведь я решаю ребусы твоей души.

Ты покоришь, я верю, рубежи,

Перешагнешь чрез тварей и хитрюг.

Размышления о современной литературе. Паланик

Возможно я слишком глуп,

А душа, слабее Титаника,

А может я просто куб,

Но я не люблю Паланика.

Он для меня слишком сложен,

Все его мысли и думы.

После романа изношен

Я, а в голове лишь шумы.

Я не философ, не лирик,

Я лишь автор антиутопий.

Паланик - очередной кумирик,

Имеющий сотни подобий.

Я же ни в коем не лучше,

И это понятно же всем,

Возможно кому-то я скучен,

А после напишут:"Зачем?"

"Зачем? Что тебя побудило?

Написать нам такую ересь?

Возьми-ка веревку и мыло,

И дома спокойно повесься."

И никого не заволнует,

Сколько вложил ты труда.

А Паланик просуществует,

И не забудут его никогда.

Когда я пальцем в глобус ткну...

Когда я пальцем в глобус ткну,

Познаю боли глубину,

Я посмотрю в свою казну,

В ответ услышу тишину.

В слезах я горя утону,

Буду просить я сатану,

Чтоб дал он жизнь еще одну,

Тогда я точно протяну.

И стоит подойти к окну,

Взглянуть на небо, на Луну,

На пьяненькую бузину,

И я пойму, что на кону.

Я хочу большие золотые очки

Я хочу большие золотые очки, Чтоб закрыли они мне глаза. Чтоб не писал я больше стишки, Чтоб укусила трупная оса.

Чтоб весь её яд пропитал, Моё бренное хлипкое тело. Чтоб пришел моей жизни финал, В котором обведут меня мелом.

Зола расставания

Пришел расстаться нам уж час,

Под звук сгорающих страниц

Сюжета фильма, что про нас,

Не знающих совсем границ.

Любовь прожгла нас до золы,

С тобой теперь всего лишь пепел.

Мы уж не гордые орлы,

И не летаем давно в небе.

Наш мир разрушился на части,

Ну, а сердца наши в осколках.

Не вытащит их даже мастер,

И ни щипцами, ни иголкой.

Вражда и ненависть теперь,

Засядут в сердце глубоко.

А в нас проснется жуткий зверь,

Ну, а людского - ничего.

Ты будешь думать обо мне,

Все лишь плохое и гнилое.

А я, давно уж в седине

Не буду ворошить былое.

Я буду помнить все моменты,

Как было нам с тобой тепло,

Но не найду я аргументов,

Что души наши бы спасло.

Я повешусь на шнурке от ботинка

Я повешусь на шнурке от ботинка,

Обреченный быть одиноким.

Рядом будет бутылка горилки,

И письмо с моим монологом.

"Я люблю всех своих друзей.

Хотя нет. Всех мне близких подруг.

Ведь со временем стал я мудрей,

И друзей не осталось вдруг.

Может это дряной мой характер,

Может просто дружить не могу,

Может я очень бестактен,

Или ж подобен червю.

Не смогу объяснить никак,

Парадоксы этих явлений,

Но с подругами все не так,

Они чистые мои отражения.

Не виню никого и ни в чём,

Это я так решил и всё.

Мы ведь все когда-то умрём,

И в загробный мир уползём."

Осколки синей лампочки в клубе

Осколки синей лампочки в клубе,

Валяются в зелье крови и пота,

Ну что ж, подбрось судьбоносный кубик,

Чтобы забыть пролог судьбы эпизода.

Женское слово

Швы шрамов души от тварей

Расходятся снова и снова.

Сколько ж я слушал арий,

О верности женского слова.

Все ваши слова лишь пустышка,

Стекляшка там или плацебо.

Вы любите трахать нервишки,

А грехи превращать в нелепость.

И каждая ваша новая жертва,

Верит вам на слово, каждой отмазке,

Вы в этом деле, я верю, эксперты,

Но скоро с вас снимут прелестные маски.

Уйди

Абстракция в голове и мутных мыслей поток,

Руки дрожат, ищут бутылку абсента,

Но натыкаются лишь на странный виток кишок,

Что закручен в какой-то крендель.

Ты не будь мне никем, чем кем-то,

Не сыпь на разрез мой песок,

Если не хочешь, чтобы в поэме

Из меня торчала связка кишок.

Викодин

I.

Играет в теле человека эйфория,

Всего лишь от одной таблетки.

После нее видна мессия

Во множестве своих расцветок.

Все, что он видит - то обман,

Мираж, иначе говоря.

Охомутал его дурман,

Он превратился в дикаря.

Бежит с дурным и грозным оком,

Сейчас не смыслит ничего,

Хоть не убил бы ненароком,

И не вспорол кому брюшко.

II.

Но это было не всегда,

Он был когда-то славным малым,

Да только если б не беда,

Инфаркт мышцы ее назвали.

Отрезали частичку тельца,

С ноги мяска немного взяли,

Не дали даже глоток зелья,

Что на ноги могло б поставить.

Ходил он с болью постоянно,

Взмывал и проклинал весь мир.

Кричал хирургу-шарлотану:

"Не избежать тебе тюрьмы!"

III.

Он проклинал всех до тех пор,

Пока не принял чудо-средство,

Расширил он свой кругозор,

Одной таблеткой, для эстетства.

Теперь он видит глубину,

Всех всех материй в этом мире.

"Прежнюю жизнь я зачеркну,

Потом пущусь в поток стихии".

IV.

Так жил он месяц, или два,

Не помню точно, но не важно.

И снова боль, на стыке шва

Увидел слизь, вот это страшно.

И снова принял он таблетку,

И снова он уж просветлел,

И став уже марионеткой,

Уснул под звук Морфея стрел.

И снился сон тогда ему,

Где видился ему отец.

"Сынок, уймись! Уйдешь ты в тьму!

Ты скоро станешь как мертвец!"

Не слушал он во сне отца:

"Ты что несешь старик, алло?

Не видел моего рубца?

В моей ноге все отекло!

Это лекарство - Божий дар,

А ты пытаешься отнять!

И пусть по мозгу лишь удар,

Я буду это принимать."

V.

Так было ровно год за годом,

Как больно - сразу пил колеса,

А жизнь проходит мимоходом,

Под ярким действием наркоза.

Не замечал он изменений,

Ни в мире, ни в себе, ни в людях,

Он замечал лишь облегченья,

От викодина, проституток.

Но это длилось все недолго,

В один прекрасный зимний день,

Пошла ужаснейшая ломка,

И длилась несколько недель.

И вдруг больного подкосило,

А денег-то совсем и нет!

"Я не хочу, чтоб боль убила,

Мой слабенький иммунитет!"

VI.

Но где взять деньги? Вот вопрос.

Он думал, мыслил поминутно.

"Быть может врать, что я Христос?

Ну нет, ну это слишком глупо!"

И тут его как осенило!

Учавствовать в боях без правил!

Он обладал приличной силой,

Ну и решил, что всех задавит.

Уж первый бой идет его,

Он держится довольно смело,

Вокруг лишь кучи игроков,

Зал заполняли весь замшелый.

Удар прямой. Хук слева. И еще раз.

Он бьется ради денег, не за славу.

Но вдруг, смешали его в грязь,

Слегка ударив по суставу.

VII.

Сидит на кухне он один,

Точнее с болью, кровью и без денег.

"За что? Скажи мне, викодин!"

Но тот ему уж не ответил.

Я желаю стать знаменитым

Я желаю стать знаменитым,

Но в хорошем, пожалуй, смысле.

Не от позорных событий,

Не от размера банковских чисел.

Можно мне чуточку славы?

Чтобы без всяких преград,

В люди шли все мои главы,

И внес в литературу я вклад.

Чтобы читатель с бокалом виски,

Наслаждался строчками книги.

Чтобы дом разрывался от визгов,

Как у Гитлера от блицкрига.

Будущий люмпен

Ты нюхаешь кокс? Скажу тебе - зря

Твой ум подчинен порошку.

Белому, как нудный снег января.

К себе я тебя не пущу.

Давай-ка закроем мы эту тему,

Не хочется мне тут дискуссий.

Ты сам уже стал похожим по цвету,

На то, чьё названье опустим.

Ты можешь творить, что позволит душа,

Ведь ты же не под контролем.

Но так ли судьба твоя хороша?

Не станет твоя нота с бемолем?

Мотивация

Смотрю я в дрожащую водную гладь,

Вспоминаю слова, что говорила мне мать.

"Коля, ну ты же ведь потре*****,

Тебе надо работать, а не писать.

Ну ты же в Европе хотел побывать,

И цели свои записал все в тетрадь.

Неуж-то коварной лени печать,

Заставит тебя опять все просрать?"

Дымок сигареты ментоловой

Дымок сигареты ментоловой,

Под звуки старой гитары,

Наполняет всю мою комнату.

Вдыхаю пары отравы.

Он режет мне больно легкие,

И пробуждает жажду.

Он лезет в мысли далекие

И заставляет плакать.

Смола в перемешку с мятой,

Засядет внутри глубоко,

И стану я мягкой ватой,

Накрытой на злости флакон.

Соседка

В красном спортивном костюме,

Девчонка стоит на балконе.

Во рту кусок "Кара-Кума",

Убивает амбре самогона.

Девчонка болтает с соседом,

Из ближнего ей окна.

Наплевав на закон этикета,

И поет, и кричит она.

И смех заливает всю улицу,

Под светом желтой луны.

Соседа зовет папулею,

Про пассий говорит, что дурны.

И пьет, развалившись на месте,

Кефира холодный стакан.

Говорит о соседской невесте,

Что та совсем не фонтан.

Но видя обиженность друга,

Она тихой походкой ушла.

Кто ж знал, что вот эта вот шутка,

Прожжет в нем обиду дотла.

Потребность в брендах

В футболке от фирмы Lacoste,

За четырнадцать тысяч рублей,

Танцует молокосос.

В его жизни, бренд всех главней.

В руке у него Iphone,

На пару с затычками Beats.

Apple для него эталон,

И превыше всяких девиц.

Негоже одежду на рынке,

Покупать за сплошные копейки.

Он будет лучше Супримы,

Брать на последние деньги.

Он хочет казаться богаче,

Пусть это выглядит так.

Но все это, честно, девчячье.

На этом закончу я злости сей акт.

Скорпион на бордовом небе

Скорпион на бордовом небе,

Рисует мне жалом судьбу.

Бросает звездою он жребий,

Пробить мне любви скорлупу.

Возглас

Когда мы друг для друга станем здесь никем,

И в сердце пламя превратится в пепел,

Когда устанут слюни течь из всех моих поэм,

Мы сможем разорвать привязанности цепи.

Нам нужно время. Ну допустим год,

Чтобы привыкнуть к мысли, что "нас" нет.

Нужно уехать, сесть на пароход,

Уплыть подальше, с пачкой сигарет.

И каждый раз, о "нас" вдруг вспоминая,

Вдыхая гнусный дух дешевых папирос,

Я, как тебе, рыбешке крикну: "Зая!"

Как знак, что здесь, вдали, я очень одинок.

Безвкусица

Я уеду жить в Икею,

Наслаждаясь их декором,

Пропуская всех Психей,

Что проходят мимоходом.

Я читать там буду книжки,

На чужих мне языках.

Обнимать я буду мишек,

Что валяются в углах.

Засмотрюсь я на картину,

Что висит на темной стенке,

И подумаю про зиму,

Не замерзнуть б в снежной пенке.

Я прожить надеюсь здесь,

Больше половины лет,

Так как бесполезен весь,

Мир без вкуса наших дней.

Шоссе на тот свет

Скрипят тормоза, резина горит,

Мы едем на скорости в Смерть.

А дьявол уже строчит новый твит,

О том, что сломалась семейная ветвь.

Мгновение после - вокруг только мясо,

Истекшее свежим гранатовым соком,

И я выпадаю с машины S-класса,

Ободранный весь осколками стёкол.

Дымится машина, покрылась огнём,

Водитель харкается кровью.

Пытается выбраться в кресле своём,

Чтоб избежать ожога и боли.

И взрыв, и огонь, и мой дикий крик,

И запах сгоревшей заживо плоти.

Я плачу, ведь за один только миг,

Остался без кожи и тазовой кости.

Я приеду

Быть может я приеду очень скоро, Быть может даже на спорткаре, Но мысль гложет разум снова, Я ведь в Нижнем, ты - в Самаре.

Порой мне в универе очень грустно, Становиться уныло иногда. Здесь, в Нижнем, все довольно пусто, Возможно, потому что без тебя.

Возможно, потому что я зациклен, Быть может я слепой теперь навек. Не вижу я красивых девок в Нижнем, Нужна мне ты, родимый человек.

И вот орлом взлетая в небеса, Парю я в сторону перкраснейшей Самары. Хочу я, прилетев, услышать голоса, Которые прокличат нас семейной парой.

Роспись на теле

Я набью свой стих на руке,

Рядом с картой и розой ветров.

И каждую строчку в день

Перечитывать буду готов.

На спине я набью роман свой,

Утопию с "анти-" приставкой.

Где будет привычный всем бой,

Где добро огребает с добавкой.

Я хокку набью над бровью,

Про сакуру, ветер восточный.

Словечки случайно закрою,

Чтоб было без ямбов и прочих.

Я забью свое тело собой же,

Не от великой страсти к себе.

Я желаю, когда похоронят,

То что есть прочитают толпе.

Последний день человека с именем N

Я умру, когда мне будет пятьдесят,

Когда башка нальется серебром,

И память станет хуже чем сейчас,

И будет мне уже не до стихов.

Умру, когда пойму, что прожил уж свое,

Когда мне органы отказывать начнут,

Когда пойму, что жить мне без Неё,

Гораздо легче, и как будто бы без пут.

Когда мои же дети станут чуть умнее,

Когда одни в цивилизацию уйдут,

Надеясь, что их жизнь не поимеет,

Я окунусь в глубокий тёмный пруд.

Пруд всех моих загонов и печалей,

Что я когда-то уж забыл и пережил.

Теперь я уплыву в невиданные дали,

Коих не видел ни один, кто был живым.

Больная ностальгия

Бывает, что вдруг вспомнив о былом,

Нам будет горько, слёзно, больно,

Считай, что это лишь конец кино,

Когда в желудке будет алкогольно.

Я знаю, не забыть мне тех людей,

На коих время золотое тратил,

И не вернуть мне тех серебряных недель.

Ну хватит мучить себя, хватит!

Ты им давно не нужен. Факт,

Который твоя душенька не примет.

Давай заключим мы друг с другом пакт,

Что всех забудем или - мозг навылет.

Собака тебя не оставит

Я куплю себе карту Аляски,

И поеду покорять США.

Я уеду без всякой тряски,

Так как здесь мне жизнь не мила.

Я куплю себе нескольких хаски,

Чтоб в упряжке везли меня к Юкону.

И не бросят, собаки ж без масок,

Для них дорог, как законы для Ньютона.

Ну а коль лихорадка златая,

Меня съест, перекусит и выплюнет,

То собака домчится до рая,

Иль доплывет ко мне как амфибия.

Можно мне..?

Можно мне кружку глитвейна?

Хочу утопнуть в напитке,

Став на секунду Кобейном,

Мозг разбросать на частички.

Можно бокальчик портвейна?

Отравы мне хочется очень,

Нырнуть в алкоголя бассейны,

И не всплывать дней так восемь.

Могу взять стаканчик бурбона?

Чтоб чувствовать вкус пшеницы,

Чтоб глотка подобно дракону,

Огнем обжигала лица.

Можно мне рюмочку водки?

Ну это совсем на крайняк.

Чтобы найти мне отклик,

Когда я буду мертвяк.

Бабник

Рубашка вся испачкана в помаде,

В руке его цветок, и шляпа на башке.

Его амбре как от клубники в шоколаде,

А сам напичкан Дон-Жуановским клише.

Мы - режиссеры

В лучших традициях Кубрика

Мы пишем наш общий сериал.

Ну или программу, с рубрикой,

"Дикий семейный скандал".

Обратно домой

Стою на вокзале, пью кофе стаканчик,

Жду поезд в свой домик, давно пустой.

Я еду не в Сочи, и даже не в Нальчик,

Я еду в свой домик, до крови родной.

Салют, шампанское и свечи

Салют, шампанское и свечи.

Темно, начало января.

А праздник начался под вечер.

Под вечер, жизни декабря.

Салют, шампанское и свечи.

Веселье, праздник и еда.

Все жаждут долгожданной встречи,

Когда исполнится мечта.

Салют, шампанское и свечи,

И ёлка с яркой мишурой.

Мы рады бесполезной вещи,

Что дарит друг наш дорогой.

Любовь до гроба

Ты можешь быть жалким уродом,

Возможно ты жаден даже,

И вряд ли полюбишь до гроба,

Так ведь может не каждый.

Любить надо очень сильно,

Чтоб мог целовать её труп,

И обливаясь слезами,

Рукой отгонять стаи мух.

Чтоб стань ты в момент одиноким,

Мчался бы к ней, как дурной.

К той, что хранит твое сердце,

В чьих узах найдешь свой покой.

Глаза

Я помню те, глубокие глаза,

Что отливали цветом изумруда,

Которые убили бы меня,

Не будь я крепче бы корунда.

Они меня схватили цепко,

Совсем без сил тянули вниз.

На дне болота был по веко,

Но, осознав, метнулся в высь.

Я вылезал из этой топи,

Коварных и зелёных глаз,

Никто не слышал мои вопли,

И не помог мне в тот же час.

Никто мне не помог ни словом,

Не отговаривал меня,

Я был тогда послушным волом,

Что слушал я лишь те глаза.

Но вырвавшись из того плена,

Я вновь почувствовал свободу.

Ищу теперь глаза в цвет вены,

Чтоб посвятить отдельно оду.

Мечты

Давай взорвем наши мечты?

Чтоб уж исчезли наконец,

Ведь все желания - колы,

А я от них уже мертвец.

Давай мы срубим на корню,

Наши надежды и желанья?

Давай мы срубим? Ну молю!

Хочу себе не сердце - камень.

Давай поглубже закопаем,

То что так дорого душе?

Мы без мечты - зеро созданий,

Мы без мечты - папье-маше.

Кракен

Фрегат "Заря" летит на камни,

Под силой моря, ветра, гроз.

Там на борту, томится пани,

Держась за мокрый, скользкий трос.

Пока на судне паникуют,

Она срезает паруса,

Чтоб новые потоки бури,

Не привлекли к ним Нептуна.

Но вдруг, тентакли из пучины,

Хватают юнгу. И на дно.

"Эт Кракен - бич морской стихии" -

Кричит матрос, садясь в гнездо.

Всё громче вопли, крики, стоны,

Моленья Господу Христу.

Надежды, что покинут зону,

Уже равняются нулю.

Летят повсюду щепки, гвозди,

Уж врезались они в скалу.

А пани вылетала в море,

Вся на съеденье Кракену.

Аид

Олимп велик не по размерам,

Олимп велик по божеству,

Тут принимают свою веру,

Все те, кто верит лишь в судьбу.

Тот кто не верит - прокажённый,

И сразу через реку Стикс,

Окажется он в царстве мёртвых,

И глух, и нем, ну и безлик.

Там восседать на черном троне,

Будет проклятый бог Аид,

Подобно на суку вороне,

И в окруженье злобных гидр.

Он свысока на души смотрит,

И отправляет их в Амсанкт,

Всё царство слышит стоны горя,

От слабых греков-обезьян.

И каждый раз их отправляя,

На дно Амсанкта, в саму топь,

Лицо Аида не сменяя,

Рисует грусть, тоску и скорбь.

Комната пыток

Широкий зал, Весь в лужах крови, Зовет предателей к себе, Здесь мертвый галл - Источник вони, С гнилым червем в пробитом лбе.

А рядом парень, Тело в мясо, Лежит, привязанный к столу, И злые твари, Другой расы, На раны сыплют соль ему.

В висячей клетке, Над огнем, И жарким духом от углей, Подобно ветке, Даже трем, Сидит обугленный плебей.

На потолке, И вверх ногами, Обезображенный висит. Весь в кипятке, Покрытый швами, Он плачет нервно и сопит.

А на стене, Прибита крепко, Стальными кольями дворянка, Игла в десне, На теле щепки, Живот как будто наизнанку.

А в центре зала, Улыбаясь, Лежал мужчина на полу. Кровь бушевала, И стекаясь, По шее пробралась к виску.

Железная дорога

Читал я когда-то книжку,

Про вину каких-то там звёзд,

Весь замерзший,

Почти как ледышка,

Проносясь мимо сельских гнёзд.

И внутри железного змея,

Что пронес меня по Земле,

Я спокоен,

Я будто бы тлею,

Словно уголь в горящем костре.

Я совсем отречен от событий,

Что проходят в мире, стране,

Я теперь -

Постоянный житель,

В железнодорожной змее.

И пускай мне другие скажут,

Что змея - это страшный зверь,

Я отвечу с ухмылкой:

"Ребята,

Человек во сто крат страшней."

В тихой комнате пустой...

В тихой комнате пустой,

Трудно быть самим собой

Если ты одной ногой

В бездне мира.

И изгой.

Через года

Нас с тобой совсем потрепало,

Как ту надпись, что на Варварке.

Я похерился, что правда - то правда,

Ну, а ты сияешь менее ярко.

А вы теряли человека?

А вы теряли человека?

Я вот терял, из-за других.

Как в "Методе" у Пиночета,

Только все мирно, без убийств.

Я сам же по своей ошибке

Все обрубил. Ну и дурак!

И не видать мне той улыбки,

Что для меня была как drug.

Я не хочу казаться слабым,

И силачом не назовусь.

Я на стене кроваво-алым,

Дырявым пальцем распишусь.

Прости меня, прости за все.

Набедокурил я сполна.

Захочешь написать еще?

Моя душа сейчас пуста.