Стихи Ди. Сборник-триптих

ПРЕДИСЛОВИЕ [от автора]

⠀⠀⠀…Жила-была маленькая девочка, и было у неё всё маленькое — и карандашики, и тетрадочки. Только вот в школу пошла. И как-то раз её отчим накричал на её маму, вновь за изменой застуканный, мол-де «не надо в чужой телефон лазить», и мама заперлась в ванной поплакать, а он принялся дверь выламывать. И маленькая девочка испугалась, взяла маленький карандашик и начала записывать в маленькой тетрадочке: ⠀⠀⠀«Люблю тебя я, любить я буду дальше, ⠀⠀⠀но не забудь вчерашнего ты дня…» — от лица мамы: что бы та могла сказать, чтобы отчиму стало стыдно?

⠀⠀⠀Так писался стишок за стишком, пока тетрадочка не закончилась. Мама «вундеркиндом» хвасталась: «Вот, в семь лет уже как умеет!» А девочке было просто трудно молчать, но и говорить о «взрослых» нельзя: «Не твоё дело». А не сдержишься, захочешь маму защитить — получишь от неё же затрещину. «Без тебя разберёмся!»

⠀⠀⠀Девочка росла, родители ссорились и мирились, добывали деньги и переезжали каждый год в апартаменты всё лучше. В конце концов переехали в совсем уж хорошие. Одинокая в новом районе девочка пошла в новую школу, где учились богатенькие детки, которым важно было, чтоб карандашики у них были самые лучшие и тетрадочки самые яркие, и телефоны самые модные, и компьютеры самые новые, и важно каждый день всё это друг у друга сравнивать. Этих игр девочка не понимала: зачем чем-то мериться, если всё изменчиво? Сегодня у тебя была вещь, а завтра ты переехал, и она заперта на дне самой дальней коробки. Сегодня у тебя были друзья во дворе, а завтра их нет, сегодня ты был в одном кружке, а завтра нет. Ну и что тогда за повод такой пред кем-то преклоняться? И детки, кто был в числе самых-самых богатеньких, девочку за это возненавидели.

⠀⠀⠀А тем временем в семье девочки пошли рождаться братья-погодки. Братья — это же лучше, чем девочка: «от любимого мужчины» мальчик «станет наследником», «укрепит отношения», вырастет «главой семьи». Даже если «наследовать» нечего, кроме непонятно на чём заработков. Первого мать потеряла в больнице, второй родился больной, третий пошёл… Не осталось девочке места в сердце — чего уж там, всё горем занято. И началась жизнь непростая: «надо же матери помогать». Мыть дом, обслуживать детскую, выгуливать коляски, придя с уроков. Утро с детского сада начинать. А ведь начальная школа едва только кончилась…

⠀⠀⠀И мать решила, что теперь девочка и в старых чужих вещах походит — чай, не «наследник», чтоб на одевание по магазинам отвлекаться. И что телефон ей новый ни к чему — это ж «не жизненная необходимость», не то что мешки игрушек. И даже кормить её в школе не нужно — ничего, дома поест. Когда на всех сама сготовит. А если не слушается — можно и прикрикнуть, и пристукнуть. «Ну а как иначе-то! Ну надо же что-то с этим делать!» Если совсем «зарвётся», «перечить» начнёт — можно сжать за плечи, продрав кожу ногтями до крови, схватить провод со стола и им высечь, а потом, за волосы волоча, с лестницы спустить в зимний подъезд босиком. Ничего-ничего, «зато нормальной вырастет — знать своё место будет»!

⠀⠀⠀И богатенькие однокласснички быстро поняли, что во всё это можно больно ткнуть. Раньше девочка просто не играла по правилам — а теперь ещё стала и уязвимой, и беззащитной…

⠀⠀⠀И завелась новая тетрадка стихов, и стало писаться их много. Обо всём этом: как больно и трудно, как одиноко и несправедливо. Стихи стали выкладываться на разные странички — чтоб находились единомышленники.

⠀⠀⠀К сожалению, не только они.

⠀⠀⠀Есть чудовища, которые уязвимых девочек кушают, набиваясь в друзья и в учителя. Один такой оказался живущим в одном с девочкой городе. И чтоб было всё как будто прилично, он даже с матерью захотел познакомиться — та всего на дюжину лет была его старше. И, конечно же, они сразу же друг друга во всём поняли. «Объясни ты ей, ну, на вашем, на молодёжном, как жить подобает — как вести себя положено. А то она обнаглела: тут живёт, ест-пьёт, а отработать всё это, мол, не хочет! Гулять, значит, ей хочется! Устала, видите ли! А мы деньги зарабатывать не устали? Может, ты ей хоть толк в голову вобьёшь?»

⠀⠀⠀И понял тот человек, что ему дозволено как угодно «толк в голову вбивать» — и начал девочку мучить. Полтора года мучил по-всякому. К шрамам от мамы шрамы от этого человека добавились — только в других местах, ему более интересных. Об этом тоже стихи писались пачками.

⠀⠀⠀Нашла девочка силы, в конце концов, просто не даваться этому человеку в руки — даже если он угрожает, что жизнь сломает. И стал он мстить: странички со стихами обидными комментариями заваливать, всем подписчикам писать, какая девочка, мол, гадкая и грязная, испорченная и истеричная, мол, не читайте вы её. Кадры, которые сам наснимал, выдавал за девочкой сделанные, якобы она себя добровольно как товар выставляет. И кто-то ему даже верил. Больше всего мать верила — и, получив эти кадры, не девочки версию послушала, не на человека этого заявила, а девочку избила — и та в школу пошла, в этот раз назло следы не замазав. Подошла к девочке завуч, расспросила, поохала, пожалела, пообещалась домой зайти — да так и забыла обо всём. Никто её не пожалел, кроме бабушки и прадеда — но им тоже сказали «не в своё дело не лезть».

⠀⠀⠀А человек тот всё пакостил и пакостил под стишками и страничками. Пришлось девочке псевдонимы менять, странички удалять, но через время и новые им обнаруживались. Так несколько раз было, пока этот человек не женился. Теперь он — большой активист: с благотворительными концертами в х***е выступает…

⠀⠀⠀Но находились и хорошие люди в жизни девочки. Кто-то хотел помочь и утешить. Кто-то приглашал в конкурсанты и модераторы, и стихи со сцены почитать. А в совершеннолетие девочку из дому выгнали — не пошла на врача, чтоб у «наследников» под рукой быть, а пошла на филфак. И хорошего мальчика себе нашла — надёжного, верного, заботливого, но совершенно «семье невыгодного», да и стоящего на стороне девочки — «так у воспитанных людей не делается».

⠀⠀⠀Жаль, что слишком они были юные, ссорились по пустякам, не умели многого. Где же было научиться. Расходились иногда, потом сходились. Пока расходились, на других людей насмотрелись бестолковых. В конце концов, повзрослели, всё обдумали, обговорили, сошлись вновь. Получается, уже четырнадцать лет друг друга любят.

⠀⠀⠀А потом пришла в их город большая беда. И странички с конкурсами оказались удалены — там не те люди не то в прессе говорили, или не так страничку оплачивали. И концерты закончились — их организаторы от большой беды уехали. И жить стало страшно — каждая ночь смертью в окно зажужжала…

⠀⠀⠀Так я и встретила своё тридцатилетие, вновь дописывая и переписывая этот сборник бессонными ночами — чтоб лишнего в нём не было, а нужное оставалось убедительным. Странички мне больше вести не хочется — хочется, чтобы всё было в одном месте. Мои сюжеты не протоколируют реальность, а вдохновлены ею, «выкручивают» её до художественной крайности, поэтому все совпадения случайны и так далее. Курсивом даны самые буквальные из отсылок к мировой словесности — мне кажется неприличным никак не отмечать чужое: это было бы похоже на воровство.

⠀⠀⠀Мои стихи — это мысленный монолог моего сердца. То, что удалось вынести и выписать из вот этого вот всего. Конечно, детских и наивных я не храню. Но что храню, приглашаю вас прочесть.

⠀⠀⠀Ди.

I. БИОГРАФИЯ [в стихах]

ДЕЛО [2016; 2020]

Вот вечер. Неприметливую внешность скрываешь в удлинённое пальто. Пустынный мир, застывший и бесснежный. Не станет здесь свидетелем никто — кричи не докричишься. В полуслове запнёшься в крике онеме́лым ртом: здесь этот глас в пустыне бестолковен, как нож чужой в кармане потайном.

Нам на двоих, наверное, лет сорок — и он сначала был со мною мил. Никто не смотрит сквозь закрытых шторок: подумаешь, ну, кто кого сломил. Наутро разбегутся пауками из пыльных и глухих тенистых нор — пойдут моими грязными следами и захохочут тысячами горл…

А дома полилась потом бессловно с запястья песня долгая моя: он сделал вид, как будто невиновный, и влез в надрез под кожу, как змея.

***

Спасибо, что рана на се́рдце меня всё же больше не гложет. Но даже без раны мне деться от памяти некуда: строже к себе стала совесть. Однако я каяться вовсе не стану: своё я давненько отплакала. Виновному — по барабану.

Вот только хотелось бы верить, что дочь его будет смелее и сразу тяжёлые двери запрёт на замок от отца, который лет десять назад объятия жадные веял двенадцатилетней девчонке, невзрачной с лица.

ОТЧАЯНИЕ [2013, отред.]

Под ветром сухим непогожим, песчинками взгляд застилающим, я тихо пройду к побережью и брошусь стремительно в воду. Але́ют порезы на коже, а значит, мне по-настоящему, всерьёз станет больно в надежде на некую в этом свободу. Так зубы смыкаю до стона, до скрипа, до сосредоточия. Убей меня, синее море! Зачем мне прокля́тое тело! Известный проверенный способ, к нему прибегали и прочие — и во́ды усеяли берег ковром разбухающих трупов.

БЕЗУМИЕ [2015]

Неожиданно брошусь в окошко да от тягот своих убегу и неспелой кислявой морошкой отравлюсь на другом берегу — и сомкнёт на плечах этих нежных чаща леса все ветви свои и погрýзит меня в безмятежность, в упокой без забот и любви — как ненастье, сменяясь покоем, так и я поменяюсь на вид, и душа моя шéршневым роем прямо в серое небо взлетит.

ДЫМ [2014]

«Лифт — это маленькая темница»: «лифт — бесконечность полёта вниз»… Лифта «пристанище», мол, «не спится, — (и в рот сигарету), — спешу спуститься» — даст неминуемый романтизм. Там, у подъезда, закуришь только, пряча глаза от прохожих всех (врёшь, что здоровый, душе не больно — только заплачешь зачем невольно?..) — и бесконечность полёта вверх.

МАНИФЕСТ [2016]

Вполголоса, тоскуя и боясь, не стану я молиться или клясть; вполсилы не откроюсь никому, вполсилы никого не обниму: уж если обнимать — то слышать хруст, кусать — распознавая кро́ви вкус, и каждого, кому творю рассказ, любить — как будто бы в последний раз!

СОЖАЛЕНИЯ [2013, отред.] Посв. человеку, что делал вид, будто хочет помочь.

По Изма́йлову гуляет ветер, спит полýночный Зеленоград, но не Ты. На кухне слабо светит луч от лампы — тусклых сорок ватт. С Фортунáтовской до Щербакóвской по маршруту вечному пешком в винный магазин за перекрёстком… Виски, курево и Ты ничком. Ночь, окна раззя́вленная рама, воспалённый край усталых губ, зуб ощéренный…

⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀Всё это — драма. И поверить драме было глупо.

***

— Не бросай телефон!.. Я просплюсь — обещаю, вот правда пристрою!.. Ну не вышло сейчас, ну и пусть: я клянусь, я останусь с тобою!.. Это временно! Просто печаль навалилась тяжёлою ношей… Мне так жаль! Мне чудовищно жаль!.. —

Ты зачем-то заплакал на ложе, Ты исторгнул в ощéренный рот слабый хрип в полупьяной натуге —

и уверилась я наперёд не даваться в похожие руки.

ОБРЕЧЕНИЕ [2016] Посв. поэтической литтусовке моего города.

Упрямый мой пульс обращается в реку, ⠀⠀⠀как тонкая острая нить. Не надо пытаться спасать человека, ⠀⠀⠀которого вам не любить! И псы подзаборные весело вторят, ⠀⠀⠀что мне суждено погибать… Я тоже могла бы залаять на город ⠀⠀⠀и проматериться на -ять! Не надо руки подавать! Если б Ми́тра ⠀⠀⠀мне вымолвил: «Встань и иди» — то я не пошла бы на новую пытку ⠀⠀⠀улыбок среди пустоты!

***

Ребята, вы знаете, я поняла на вашем примере простую мораль. Мне сделалось это особенно явным, и даже прозрения жаль.

Меня зацепило совсем по касательной: здесь экзистенциализма дым да, передаётся воздушным и капельным, но вам подавай половым.

ОДА ГОРОДУ [2015]

Мой город — троекратная граница, протоптанная тысячами ног. На Набережной хочется спуститься, лицом оборотиться на восток, молиться: «Па́тер но́стер, квис ин цэ́лис…», бросая «А́мен!» громкое в конце, как будто прямо в реку словом целясь. Увы, мешает целиться акцент.

Я снова откажу своей психее, зовущей вдаль, за ве́трами восле́д: «Ищи мечту одна, а я не смею: мечтаний у меня давненько нет; я лучше на мосту пойду брусчатку топтать, считая мысленно до ста»…

Жаль, воли нет на миг ослабить хватку и сверзиться в сыру́ Десну́ с моста.

***

Над моей головою повесилось хмурое небо на невидимых шпилях — и стало темно, как в утробе. Грязноватый кисель заслонил очертания герба и обня́л этот город, утянутый серою робой.

Этот город меня позабыл? В чешуе очертаний облицованных ямами, взрытых бурьянами улиц он помимо моих знает много стихов и мычаний — эти во́ды Коци́та любого поэта коснулись. Ну и что же прикажете? Дальше, бесславно дряхлея, не роптать и не плакаться больше забытому краю?..

Я гляжу — под мостом будто… хладное тело Катрéя? Неужели моё? Всё пытаюсь — никак не узна́ю…

ПРО ДРАКОНА [2015] Посв. матери и её дракону.

Перед нею все рыцари падали ниц, целовали подолы хито́на, — но она, начитавшись старинных страниц, захотела большого дракона.

Полюбила его за карми́нный окрас, полюбила за рдя́ное пламя — до того красотою своею потряс, что они сочетались во храме.

Только не было радостей в жизни у них, не сложилось счастливого брака: оказавшись в неволе, дракон не утих, а принцессу зажарил на завтрак.

КАК В «МУЗЫКЕ» ХОДАСЕВИЧА [2015] Посв. (тогда ещё будущему) мужу.

В толчее́ поднимаю я в небо свой уставший краснеющий взгляд — и гляжу: просто так, без гипербол, крýжит ангел, крылом шелестя.

Я толкаю любовника: ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀— Слышишь, там и арфы, и скрипки поют, где-то в небе, за каменной крышей, — ты гляди! — там гудит Абсолют!..

Он ответил: ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀— Не слышу.

⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀Я снова: — Посмотри: там пернатые, клик, там виола играет в основе, там лучисто подсвеченный лик!

Он ответил: ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀— Не вижу.

⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀— Ну, что же, — говорила с сомненьем в глазах, — мне привиделось?.. Может быть, схожий след остался в ночных небесах…

В толчею́ возвратясь, опустила очи до́лу, продолжив маршрут…

(Только в небе с удвоенной силой о счастливом о ком-то поют.)

ТОСКА [2016] Посв. Я., быстротечному приятельству.

Еле доберёшься на исходе вечера в очерченный чертог, если адресок на Стальзаводе…

Город у моих разлёгся ног. Здесь ко мне никто не пишет пи́сьма, здесь я зря ищу себе тепла, здесь желанен только точный выстрел — или яда терпкая смола.

Я приду к Тебе — и наши руки страстью оплетём, как шибари́. Ты спасёшь меня от зла и муки выбора петли́ себе и бритвы, и — расстанемся. Тебя целуя, «Дорогую, Милую и проч.», я пойму: я вовсе не тоскую, не люблю: бесчувственная сволочь…

Всё проходит, затихает, глохнет. Суета, томленье и тщета. Мне надоедает суматоха: я уже не та и Ты не та.

Милая! Когда мои капризы наконец сведут меня в могилу, мне не нужно ни креста, ни тризны, ни погоста, ни страны родимой…

Просто помни, как меня любила.

МЕТАФОРА [2017]

На двадцатом году я ударилась в примитивизм: отрастила зубастую пасть и врагов измолола. Кто же знал, что окажется, мстительный каннибализм мне приносит не сытость, а всё раздирающий голод? Знали б вы, сколько этого голода копится! Я, улыбаюсь сквозь силу, свожу леденéлые плечи… Я греховна, как всякий!.. А мысли тихонько гудят: «Ты больна — и такое таблетками даже не лечат». А когда этот голод становится дик и велик, отправляюсь в туманный, в разбитый проулочек блудный… Незнакомец истóргнет последний испуганный крик — и задóхнется голос во вспышке кровавососудной.

СТЫД [2019]

Я чувствую запахи моря со сковороды́, и кухня нарочно смешалась с духами людей…

Наверно, обидно быть рыбой, считая, что ты как рыба пожи́л и как рыба должо́н умереть, а вот тебя сетью — да махом в корзинку на стол: мол, ты, дорогуша, теперь Вифсаи́ды спаси?

Я тоже хочу бороздить океанский рассол, но вот эти сети: вставать на работу к восьми, глотать кровь из носа в волнении сердца тайком, стихи о любимых библейским слагать языком, не в силах спасти самоё — что там до Вифсаи́д.

Увы, я не рыба. От рыб у меня только стыд, и тот не по-рыбьи навзрыд.

БЕЗМОЛВИЕ [2020] Посв. другу Даниилу.

Изменяет память: вереница слов флёром лёгких, тяжелеющих свинцом, разъедающих, как óлеум, как соль, нежных, словно молоко и словно сон — покидают душу, и для этих строк даже несколько потратила минут, чтобы вспомнить их. Учёные не врут: ощущённый и изжи́тый негатив ста́рит нас и портит нас, и, может быть, путь мой будущий просчитан на года — забываю письмена́ и имена… Я и рада позабыть прощальный крик и пульсировавшую в висках тоску, и невыполненных обещаний ряд — но зачем взимать цветущий мой язык? Вот слова: погост и тризна, лес и луг, мох и донник, дистони́я и хандра — так зачем же забывать их насовсем?

Я пыталась вспомнить, как звалось моё чувство, бывшее к Тебе когда-то, но мой язык лежит недоумённо нем.

ЛЖЕНАУКА [2021]

Подобное излечится подобным, нас учат люди — оттого и я один любовный грех другим любовным лечу, покой на время обретя. Подставить кротко щёку или бро́ви вульгарно вскинуть — разницы тут нет: останешься в итоге на алько́ве себе сама одна и мрак, и свет. Но в миг, пока из сердца не изъяты ни ты, ни сон, что ты с собой принёс, ты стал «мой личный сорт» триумвирата, стечение особенное звёзд, мне, верно, предвещающее кары — когда-нибудь в конце иного дня. Ну а пока опять сложу по Ма́рру «сал», «бер», «йон», «рош» — в слова «люби меня» — и глифы начерчу под зна́ком Овна: «Даруй нам, боже, то, что свяжет нас!..» Нет, лучше пожалей — уйми любовный горячечный енохианский глас.

БАЛЛАДА О СУЛАМИФИ [2020, отред.]

…Я сейчас расскажу тебе сказку, что э́то за куст, отчего обхожу его и почему не коснусь.

…Сокровенный возлюбленный снился опять Сулами́фи — разбудил и изранил, как острая злая стрела. Сулами́фь бы хотела поплакаться тонкой оливе — до неё не дошла.

Не помог и закрытый хитон от палящего солнца — чем поможешь, когда месяцами тоскуешь без сна? — обессилела, сбилась, упала. Немногим даётся выжить полным огня.

Сулами́фь окропила пустыню своими слезами. И лежала, и в недра бежала отрава годами…

И на месте истлевшего тела проклюнулись корни — стали деревом ку́тровым, ядом смолу напоив. Всякий будет отравлен, кто дерево ку́трово тронет, как любовь отравила впустую зазря Сулами́фь.

И ты тоже, мой мальчик, теперь не касайся куста — ни корней, ни ветвей, ни плодов, и цветов, ни листа…

АХАВ [2021]

Ненавижу тебя — потому что люблю. Надо мною ты — ветхозаветный рыбак: я иду беззаветно, как ги́бар по дну, как в убийцу влюблённый наивный дурак. Ты поймал на крючок эту душу, шутя, — я в ответ поглотила тебя…

Ненавижу тебя за огонь этих глаз и неспешный, и жадный пожар этих губ. Не смогла я тебя поглотить, и экстаз, еле тронув нутро, не дошёл ко мне вглубь. Ты вспорол же мне брюхо — и выпростал крик. А я думала, я — Моби Дик…

Ну так пой же, Ахав, что ты ждёшь надо мной? Ну так режь это тело, грузи на корабль. Неразумно кормить свежим мясом прибой: море тянет на дно меня, в рану попав. Зацепи гарпуном, привяжи, надломи — и влеки до спокойной земли.

Там тебя ждёт огонь и в таверне очаг, там отмоют тебя от зловонной крови́, ты собою похвастаешь в пьяных речах — получилось же просто меня изловить… Я хотела победы — но я же в огне: тот, кто любит, повержен вдвойне.

MORTIS CAUSA [2021]

Во сне — зову, а наяву — бегу тебя, сестрицы-смерти, твои серебряные сети ко́гтем рву. Во сне — шепчу «уже иду», а наяву — бегу темницы, и сердце продолжает биться на плаву.

Но в небе солнце и луна играют в салочки, ступая по следу в след, плескаясь в море допьяна, — приходит время говорить: «Повремени! Наступишь после!..» — но ты облизываешь косточки мои.

СЕРДЦЕ [2021, отред.]

Это сердце: - фабричное; - быстрый заказ; - продаётся и оптом, и в розницу; - уценёнка по акции; - билось не раз; - только больше, увы, не колотится.

Можно, в целом, такое носить до поры и не жалко кому-то его подарить.

А другое: - единственное в этом роде; - «элитка»; - ручная работа; - по карману не каждому; - по высшей моде; - заводится с пол-оборота.

Ты годами его, от зари до зари, собираешь, меняясь, внутри.

ОЧЕРК БУДНЕЙ [2021]

Гляжу окре́ст того, что до руки простёрто, в чём чека́нены шаги недавно были…

⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀Ничего не вижу, как будто в мутном, в сумрачном дожде по голову, и не понятно, где сухая крыша.

Табун судьбы имеет дикий нрав. Я зря в седло уселась, не поняв, как делать это дело.

Я быстро упустила удила. Не знаю, что за сила довела меня хотя б до этого предела:

сбежали кони, сбросив на ходу. Куда, хромая, и зачем иду, теперь совсем не помню.

Как упадёшь, становится ясней действительная ценность лошадей, когда просторы жизненных степей чудовищно огромны.

РЫБАРЬ [2021]

…иду по следу в след — за Тем, кто по воде. мерцает и блестит сокровище на дне. и блики чешуи — как краски на холсте.

мы с Ним — единый пульс, и дышим заодно. и брызг солёный вкус приятен, как вино. пугающе мани́т синеющее дно.

«скажи, великий Сын, ведёшь меня куда? спасусь с Тобою там, где кончится вода?» — «Нет, ты не убежишь от тлена и Суда.

Нетерпеливый век стирает нас везде, как соль стирает бот, навеки скрытый здесь, как мы стираем плащ на гальке и песке.

Ты та же: ты из тех пород двуногих глин, что праха не сбегут, и тлен им — господин: за яблоко одно на всех удел един».

…задумавшись на миг, я чувствую волну. Он смотрит на меня, как рыбарь на блесну. уходит вдаль, во свет. а я во тьме тону.

СТЁГ-ПОСТЁГ [2023]

Стёг-постёг: иглой ведётся нить. Нить за нитью шьётся бу́день гладью. Что проши́то, можно и забыть: что прожи́то, стало новой прядью.

Исчезает память в никуда — тлеет, тяжелеет и чернеет. Размешались дни и города: мысли, разлетаясь, коченеют.

Спросишь, вышел год ли, вышел день — для меня узор похоже вышит… Стёг-постёг. И рядом, словно тень, время в шею дышит еле слышно.

ФИЛОСОФИЯ [2025]

«For to be social is to be forgiving», — из «The star-splitter» — верлибра Роберта Фроста.

…Быть социальным и значит уметь прощать. Прошлое с будущим переставать и сличать, рвать средоточие уз, как мы рвём печать прячущего послание сургуча.

«Плачьте, и аз воздам» — пусть навеки сгинет. Тра́вит нутро этот древний земной мотив. Мы заняли́сь нашим племенем в общей тине — глупо бы было за это кому-то мстить.

Лучше забыть бы о прошлом — и просто спать, просто любить, обниматься и ставить чаю. Быть социальным и значит уметь прощать: я и прощаю.

II. СВЯЗИ [в циклах]

ПРИЗНАНИЯ

в осеннем воздухе витает холод предчувствия непрошеных признаний

***

Все стихи о Тебе. Все слова о Тебе. Это глупо, но всё говорит о Тебе. Каждый всхлип, каждый стон, каждый миг, каждый сон, каждый слом на душе вопиёт о Тебе, вся душа нараспашку: бери и топчи… (Очень жалко, такое не лечат врачи.) Я готова на всё: убивай или там делай то, что придумаешь сам…

Хочешь, если замёрзнешь, я кожу сниму, протянув её вместо одежд? Хочешь, тело своё, не жалея, сожгу, чтобы стало немного теплей? Ты не хочешь. Ни жертва Тебе не нужна, ни паяц. Ведь Ты ищешь надежду на успех у другой, — и другой, не таясь, Ты поёшь эту песню, пьянея:

«Все стихи о тебе. Все слова о тебе. Хочешь кожу ли вместо одежд? Каждый всхлип, каждый стон, каждый миг, каждый сон… Хочешь, я зацелую персты? Хочешь негу мою? Хочешь верность мою? Убивай меня, мучай и режь, но люби как-нибудь!..» —

а не любит она.

А не любишь меня Ты.

***

Я знаю, что Ты где-то есть: внутри, в этом про́клятом сердце, снаружи, в сонате ветро́в, извне, в сочетаниях звёзд. Я знаю, что Ты не идёшь ко мне ни по серым кварталам, ни по тротуарам сырым, ни по переулкам пустым. Не ищешь меня никогда ни в лицах случайных прохожих, ни в свете холодных витрин, ни в облике нежных реклам. А я умираю — смотри! — в такой непомерной печали…

А Ты обо мне не грустишь и смерть не заметишь мою.

***

Я пьяна без вина, а точнее полюбив, я глупею без сна: голова от усталости млеет, неизбежно немеет спина, вкруговую галопом восходят табуны неосмысленных слов. Получается, в некоем роде оглупение — это любовь.

Даже если меня Ты захочешь увести и как хочешь крутить — я не сразу пойму, между прочим, по какому шагаю пути. Если даже на мне затанцует свой узор беспокойная плеть — изнутри меня некому будет объективно на это смотреть.

…Но пьянею я по-настоящему — и Тебя забываю на раз, будто прячется в винные ящики оголтелый любовный экстаз, и становится сладко быть пьяницей: я целую *****нку, танцую — люди косятся, злятся и пялятся, и сторóнятся, будто больную. И чем чаще пьянею я, милый мой, приползая потом к изголовью, — тем мне легче прощаться и с совестью, и с любовью такою.

ИСТОРИЯ

Мир, таинственно-волшебный, за стеклом. Человек великолепный за столом что-то шепчет еле слышно, будто страх говорит держать себя ещё в руках. Тишина. На мир спустилось «минус два» — произносятся с усилием слова. Казнь для тех, кто невиновен: мы вдвоём распрощаемся — утонем под вином.

***

Я хочу быть с Тобою без полумер. Разливай по бокалам. Садись сюда. Так, о чём нам с Тобой говорить теперь?..

Где-то кран подтекает — шумит вода. Заползает паук на кривой карниз. Начинает плести в уголочке нить…

Ты спускаешься нежно по шее вниз, и вокруг это всё прекращает быть.

(Начинается тайна теперь другая — я её доверяю своим стихам…)

Утром нас разбудил окрик попугая, и прилипло похмелье к нам.

***

Сдёрни шторы. Выверни светильник. Пусть вокруг сияет полумгла. А давай ты выключишь будильник, потому что я к Тебе пришла? Я пришла, ещё дыша морозом, чтобы Ты скорей меня раздел и согрел, в макушку тычась носом, на своей разложенной постели…

Ты просил дарить такие ночи — я пришла. Люби меня, как хочешь… Я всю жизнь ждала такие руки в горести и му́ке.

***

Глухая ночь. Погасший тихий город. На небе месяц движется упавший.

Ты пальцем водишь: вот, когда-то вспорот, сгущает жар созрелый шрам. А дальше колышется душа под нежной грудью, луч света льнёт косою полосою…

Ты понял: это было са́мой сутью. И Ты меня запомнил вот такою.

Но после, по утрам, мы цепенели, мы нежность оставляли в одеяле, мы жили бестолковую неделю, измученные, рядом засыпали: над нами опрокинутое небо — Корона, Змееносец и Весы — светило невесомо и целебно, а мы не замечали наши сны.

Незримо было чудо между нами в потоке ежедневных меланхолий.

Усталость кро́шит душу жернова́ми, а после ею раны наши сóлит.

***

Меня моя любовь к Тебе погубит — Ты засыпаешь, лик отворотив, а я реву, закусывая губы, такой мотив.

В «соседях» нет томления святыни. Ты позабыл, как плакать обо мне, и вовсе не нуждаешься отныне в моём огне.

Я обнимаю плюшевого зайца. Мне одиноко в непустой квартире, и на конце вот этого абзаца исполнилось двадцать четыре.

***

Снова в груди распустился куст роз: я дохожу до истерик и слёз.

Снова, стыдясь, говорю о себе, вою и плачу об этой судьбе.

Снова не слушаешь: «Как ты глупа!» — и по щеке, как дитя, потрепал.

Снова закончу пустой разговор и замолчу... до других наших ссор.

***

Снятся кошмары теперь о падении, лестницах, стройках, углах и подвалах. Не высыпаюсь совсем, к сожалению. Боль проникает во сны, как в порталы: что-то сломалось теперь между нами — и оказалось, такие мы разные…

В чрево давно не приходит цунами, но хоть Тебя довожу до ***; Ты говоришь: «Мы посмотрим кино?» — я улыбаюсь едва уголками, я головою тихонько мотаю, я ухожу пить вино.

***

Мне всё кажется, что я — большой, бездонный, безграничный и глубокий океан. Ты во мне — кораблик, лёгкий и свободный, увлекаемый к пучинам, гла́дям, льдам…

Только годы перепе́ли нашу песню: Ты теперь простой кораблик из газет, я же — лужа. Лужа грязная и пресная. И «бездонного» во мне, конечно, нет.

Дай бы боже — я б завыла б, затопила б эту комнату водой под потолки!.. Но — смотри — уже кончаются чернила на конце такой бессмысленной строки.

СЛУЧАЙНОСТЬ

…Всё кончилось быстро. И в сердце моём, серее, чем пена в волне, взвило́сь это чувство: забилось огнём, и стало во рту солоней.

Вернулась домой. «Не жалейте меня! Ошибшийся — сам виноват…» — и капли из крана в безмолвии дня звучат в голове, как набат.

С тех пор и не сплю. Как на страшном суду, ворочаюсь на простыне.

…Я знаю, что в пьянстве Ты или в бреду припомнишь ещё обо мне!..

***

Я властвую Тебя благословлять за крови металлическую сырость, за эту испещрённую тетрадь, за стих, который сделать получилось, за горе этих утомлённых глаз, за жилку на моей дрожащей шее — Тебе спасибо я скажу сейчас. Казалось бы, от этого больнее, казалось бы, вот так, среди теней — не точка, а всего лишь запятая, но чем моё презрение сильней, тем я́вственнее знаю: я живая.

МЕСТЬ

Он хорошо писал верлибры и улыбался с пьедестала. Он делал вид, как будто в нимбе, и собирал восторги зала. А на меня смотря, тихонько он говорил: «Когда захочешь — звонком одним означься только — как год назад, проку́тим ночку».

Но я ушла — слова такие уже не могут вдохновить. Я знала, что ему другие соврут о смерти и любви, другие выпросят Олимпа и рядом с «нимбом» место сытое.

И он решил: за этот выбор будет мстить.

***

…Где-то заброшены в край телефонного списка имя и инициалы простые твои. Кончилось всё — позабыл бы ты это! Так низко мне за спиною шептать, проклиная, «умри»!

Всё же прошло? Мы теперь обнимаем чужие вены и жилы до самого края зари? Слушай, ну как-то ж другие справлялись и жили?.. Ты всё равно повторяешь губами «умри».

Я отвечаю: «Что ты позволяешь — ужасно. Слухи пускаешь, себя загоняешь в тупик… Ты умереть мне на сцене желаешь? Напрасно: много улик».

***

Я подруге поплакалась общей, а она меня вмиг опорочила; говорит, что нельзя уважаемых обижать и отказывать, жаля их. Как легко подкупить всех «возвышенным»!.. И подруга та сделалась бывшею.

***

Приезжай — я всё тебе отдам: письма, дневники в больших тетрадях, посвящения со словом «Вам» — всё, мне не удалось исправить, всё, что не простила злая память. Хочешь? Так устроит? Ты же друг? Приезжай, но, правда, белых рук я не дам ни целовать, ни гладить.

Приезжай — и я тебе налью ви́ски, брошу льда, спрошу: «Как сам-то?»… Приезжай. Всё сыграно вничью — вышло как-то незамысловато…

А потом, когда захлопну двери, вылью всё, что не смогли допить, скину СМС:

⠀⠀⠀⠀⠀⠀«Пора поверить: и такого можно не любить».

***

Ночь, улица, фонарь у гастронома. Ощéрен профиль глупого лица. Признание дрожит: — Я страшно сломан!

Но я прошу признаться до конца.

Ты выглядишь и вправду измождённым — стыдливо даже бегает зрачок. Ты вымолвишь: — Прости, но я не смог… — Не захотел? — Возьми любой синоним…

Но я останусь верной лексикону — к чему цензура? Ты же прямо шпарил. Ты сам не захотел держаться скромным, так пусть узнают все твои морали…

Да пропади всё пропадом исконным — и «профиль», и «синоним», и «фонарь»! …И да: таких, как ты, пусть че́рти жарят. Таких, как ты, совсем-совсем не жаль.

ХОЛОД

«…Вот я сплю, и не спится чему-то внутри; ⠀⠀⠀слышу голос:

⠀⠀⠀⠀⠀⠀— Родная моя, отвори! Отвори, моя чистая! Я — пред тобой, с головою, покрытою сладкой росой ⠀⠀⠀и полу́ночной влагой…

— Я сняла же хито́н: как забрать мне его? Искупала я ступни: ну как их марать?

А Возлюбленный пальцы сложил на замок ⠀⠀⠀и заставил его ⠀⠀⠀⠀⠀⠀открывать, ⠀⠀⠀⠀⠀⠀открывать, ⠀⠀⠀⠀⠀⠀открывать.

Поднялáсь отпереть я с постели своей, истекала с рук мирра, и в песнях теней было слышно, как капли поют на перстах, как поют, опускаясь на ручки замкá ⠀⠀⠀о любви и о смерти.

Отперлá я Возлюбленному моему, только Он повернулся, ушёл и исчез — и забрал мою душу. Забрав, замолчал. Я искала Его. Я искала, звала — ⠀⠀⠀не ответил Он мне.

Повстречались мне стражи, избили меня, мне изранили тело, сорвали хито́н и оставили у придорóжной пыли́, и оставили плакать, стенать и молить ⠀⠀⠀и скрывать свои чрéсла…

Заклинаю вас, дщéри: когда вы Его, может, встретите, что вы скажи́те Ему? — что я изнемогаю теперь от любви. Заклинаю вас, дщéри, скажите Ему, ⠀⠀⠀что я — изнемогаю…»

***

Быстро закончился сон. Он осквернил во мне всё, Он исковеркал меня: Он целовал, не любя!

Он не умеет любить — даже не чувствует стыд. Жаль, я успела привыкнуть. Жаль, Он такого достиг.

***

«Что закрываешь глаза теперь, деточка? Что тебе весь этот срам? Злясь и краснея гранатом на веточке, не закрывай же глаза. Будь молчаливой — хорошая птичка! — пой только, если попросят. Жди и терпи одинокую зиму, злую весну или осень, летом — цвети и вертись, если даже слезиночка ляжет в углу на глазу; чувствуй, как терпкий язык его пляшет на белых зубах, как воздушный плясун — Ну Мальчик иного ж тебе не сказал? Ну что ж ты теперь закрываешь глаза?..»

***

Снова пытаюсь из самоанализа вывести правду: за что ты мне милый? И понимаю: недавняя пауза вывела голод невиданной силы. Вот бы всю эту любовь нестерпимую вырвать с корнями, умерить бы пыл! Вот заковать бы желания в схи́му — и всё обратить в невесомую пыль!.. Пóдчас мне хочется вырвать и вывернуть чрево и вычистить всё от Тебя, чтобы любви эта тяжкая вы́вороть вышла, слезою и злобой звеня. Жар прителесный — он словно зовущий буре отдаться порывистый шквал. Мне бы такого не чувствовать лучше. Зря Ты к такому меня приучал.

Я б умерла за Тебя, только б Ты даже б не вспомнил мои бы черты.

***

Мне пусто и сердцеразры́вно молчать и молчать и молчать. Полночи рыдала надрывно, стихи отправляя в печать… Мне пусто, паршиво, тревожно следить в тишине за Тобой: какой-то наивный художник глаза́ украшает слезой…

Вранья беспросветного вязи надёжно связали нутро — я в этом простом перифразе запрятала мысленный фронт. Какая жестокая шутка: теперь ненавижу Тебя! Гляжу обречённо и жутко, целую, зубами звеня.

***

Я прошу всех помочь этой боли, но как боль пережи́ть, я не знаю. Как не петь мне, покуда поётся в это время в натянутых жилах? Когда всё ещё чувствую запах, когда всё ещё помнится кожей…

Дорогие любимые руки надо мною вчера колдовали и меня обратили стрелою — той стрелою в хорошенькой песне. Трудно пущенной быть мне стрелою: горько знать, что кого-то ты ранишь. И нет зла в моём сердце, но кто-то должен будет упасть — непременно.

Но зачем это было без дела, просто так? Я не знаю, не знаю! Я лечу, и надеюсь, в полёте хоть бы ветер от цели откинет…

Я прошу всех помочь этой боли, но от боли немеет сознание, и услышать никак не возможно суть чужих благородных попыток.

***

Мне кажется, Ты б выкопал мой труп — мне кажется, Ты б нé дал мне покоя. Тащил бы это тело ледяное — в метро нельзя — Ты не настолько туп — зато по перелесью к электричке, где пьяные недáвеча ходили («горя в любви» — но как сырые спички, пригодные покойнику в могиле) — таким путём Ты вытащил бы тело, отмыл от грязи, кинул б на кровать. То, что застыло, то, что онемело, отчаянно пытался б целовать: «Вернись же, своенравная игрушка! Вчера ещё кляла́сь в такой любви!..»

Шепчу себе, чтоб не попасть в ловушку: «Не вожделей Его и не зови!..»

***

Я больше никому таких безумных слов не стану говорить: молчание — отказ. Забыть бы мне теперь такую вот «любовь». Дай боже не сгореть хотя бы в этот раз… Пускай её росток, пускай подгнивший стебль истлеет до конца — смени́тся пустотой: целуют, не любя, в том городе, где Кремль — забудут и в другом, который мне родной. О, Мальчик дорогой с растрёпанной главой! Что ж всё в Тебе мертво́ и много так греха?.. Любить таких зазря, конечно, не впервой, но му́ка в этот раз особенно горька.

***

А знаешь, ведь я постараюсь Тебя не любить. Зачем, если это становится всё неподъёмней? Я этот урок постараюсь навеки запомнить — запомнить как самую злую на свете обиду.

А знаешь, я буду искать Тебя в тысяче лиц — хотя бы глазами утешу либидо немного. Ты был самым зубосводя́щим на сонме страниц истории жизни моей — и остался ожогом.

Прости, что сонет оказался немного пустым. Я даже никак не срисую родные черты лица твоего, потому что от боли немею.

Картинка тоски застилает от разума явь. От кожи осталась одна испещрённая рвань. Я р**у себя — и я быть прекращаю твоею.

***

Мы никогда не увидимся больше. Мы позабудем, когда целовались. Что́ было раньше, что кожею к коже никло во тьме — бестолковая малость. Просто подумаешь — спать на постели тех, с кем уснуть не хотим?..

Лечит от похоти вовсе не время! Лечит стать к неге глухим.

***

«…Здравствуй, Мальчик с растрёпанной головой, “дорогой, уважаемый, милый, проч.”. Отвечаю: пока остаюсь живой, вот сижу и одна коротаю ночь. Сигареты курю — те, что вместе мы раньше рядом курили — плечом к плечу. <…> …Я почти позабыла твои черты, да и, собственно, помнить их не хочу…»

Стоп. Я вычеркну строки. Начну опять. Слишком горестно это на память звать, извергать на бумагу припадок слов, проводя пересчёт грехов…

«…Здравствуй, Юноша! Ты — как ливáнский кедр: эти кудри — цветник, этот стан — тотем, Ты герой этих ярких, дурных поэм…»

Стоп: по горло страданий — ещё не съем.

«…Ну привет, Федосеев. Ну как дела? Обещался молчать — написал со зла? Позабыл, что свалилось ко мне на плечи?.. Ну и славно: беспамятство нынче лечит. Как ты? Снова маршруты “работа-дом”? Это скучно, но, собственно, поделом. Знаешь, выла я имя твоё, скучала…»

Хватит. Вырву листок и начну сначала.

«…Ну привет. Мне отныне — Ты прав — “плевать”. И плевать, что теперь холодна кровать. А давай распрощаемся? Легче сон, и задышится с осенью в унисон… Я жалею, что зря говорила “друг” и что тратила время на ласку рук вкруг твоей обнажённой груди… Прости эту грубость, но я попрошу: сходи на…»

…Нет. Не то. И, пожалуй, довольно битв. Что ни строчка — какой-то поток молитв. Для чего открываться — теперь врагу? Уж верней курку…

Лучше всё сожгу.

ПРЕДАТЕЛИ

От одиночества стало туго (боже, какая дурь). Ты остаёшься хорошим другом — сжалься, пошли покурим. Глупо, но я облилась слезами в этот кварта́л раз сто. (Ты, верно, думал, что я из стали, а поддалась — стекло.)

Ты восхитительно юн. На встрече жар ощущается, как увечье…

Я не хотела. Оно всё само. Видишь на шее алеет пятно? Видишь мурашек моих полотно? Клянусь, уверю: не думала о. В разуме только всё чистое, светлое — в теле другое… Нельзя… Ты же такое невинное Небо… Небо — а я же земля.

Ты так красив! Заставляешь плясать то́лпы моих чертей… И я тебя загоняю в кровать — мне же нужней.

***

Мы всё же сорвали гранаты. Теперь оба мы не пернаты. Спасибо за это, мой Рыцарь. А я теперь буду молиться, сжав зубы: «Пусть он полюбит».

***

Сколько света вокруг! В этом свете я сама для себя белый свет, изнурённый в бессменном бессмертье. Этот краткий карми́новый след, что мелькнул в темноте чревозвéздья — это Ты! это Ты! это Ты! Я смотрюсь в эту высь поднебесья — и твои узреваю черты… И пускай нас с Тобою отныне невозвратно уносит во мрак, и пускай в оглушительном мире наша нежность умрёт, как сорняк, заклинаю, молю, умоляю — остановит пусть время свой счёт, а бессмертная наша надежда через кости цветком прорастёт!..

***

Я знаю, кто во всём виновник — со мной надолго этот стыд: я завела тебя в терновник, невинность там была забыта. Но отрекись от этой боли — другие ж как-то побороли!

Иначе ну зачем нашла меня дурацкая стрела…

***

Почему, мой хороший, не хочешь слушать, отчего отвергаешь ласку? Разве мне ли не знать, как нам будет лучше? Почему говоришь «напрасно»?

Как пугливая лань и вьюрок дрожащий Ты дичишься меня… Другая заменила меня? Кто теперь обрящет рук твоих, играя?

…Я не в силах Тебе запретить — но, боже, умоляю, останься со мною тоже!..

***

Я бы запомнила тонкие пальцы, губы Твои, что легко улыбаются, будто бы зло на планете исчезло, я бы запомнила это — и чресла разорва́ла бы. По линии рёбер тело твоё бы открыла до бёдер, чтобы всё там переделать внутри, перетворить. ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀Если хочешь, смотри: вырву я сердце Твоё — пусть забьётся после со мною под ласковым солнцем; лёгкие вытащу — смою токсины, чтобы другой не дышали отныне; выпущу бабочек из живота — разве же их заслужила вон та? Вырву язык — полежит неподвижным, чтобы обидного больше не слышать, — и разыщу, где таится душа, и перестрою всё там не спеша, швы наложу, как закончу, с заботою…

Жалко, что это совсем не работает.

***

Я буду заклинать, покуда вправе охрипший голос виться над тобой, покуда он по силе будет равен любым другим: настойчивый, живой.

«Зачем вся дева, если есть колено»? Зачем крыло, когда не сжать руки́! До встречи этой был совсем священным твой облик — а теперь одни грехи.

Я каюсь, разбиваюсь даже о́земь: «Прости меня! прости, прости меня!» — и голос сам собой вдогонку просит любви, объятий, трепета, огня.

Я знаю, что не сбудется всё это. Я ведаю, что близится финал. Но трудно удержаться от сюжета, где ты бы всё на это променял.

***

Меня к Тебе тянет, как тянет к смерти. Я думаю, Ты — это смерть моя. Сейчас бы хотелось мне умереть и — с Тобою: хочу, чтоб взяла меня рука твоя нежная — и убила. Уж если не любишь, так легче ведь? …Эфе́б мой, пожалуйста, сжалься, милый: позволь хоть до лета бы уцелеть!

***

Руки, как плети, я свешу свои, ⠀⠀⠀брошусь на шею. Ты оттолкнёшь; я посетую, и ⠀⠀⠀встать не посмею. Вот бы верёвку бы — и перекрыть ⠀⠀⠀токи артерий!.. Не получается выдержать стыд. ⠀⠀⠀Снова немею. Зубы надкусят язык, будто лишний, ⠀⠀⠀скре́жущим стадом… Ты рассмеёшься в лицо и покинешь. ⠀⠀⠀Так мне и надо.

***

Хотела бы я позабыть и имя твоё и лицо — хотела бы встретить в толпе и вдруг никогда не узнать, вот мне никогда бы не ведать вот это вот всё, не болеть, — но чувствует глупое тело прощанье как смерть.

***

Моя любовь к тебе — сорняк. ⠀⠀⠀Пустяк и мусор. Топчи его, покуда он ⠀⠀⠀не стал обузой. Ты говоришь другим, что был ⠀⠀⠀один всё время — а я, рассеиваясь в памяти, ⠀⠀⠀немею. Люби других, *** любых. ⠀⠀⠀А я сначала своей любви пробью под дых. ⠀⠀⠀Чтоб не кричала.

Звезда, горевшая в пыли, в чаду, — ⠀⠀⠀погасла. Не станет небо больше ⠀⠀⠀судорожно-ясным. Поэма кончена, утих ⠀⠀⠀последний нумер. Тебя во мне не стало. Для меня ⠀⠀⠀Ты умер.

РАЗОЧАРОВАНИЕ

I.

Говорят: если режем ***я поперёк — мало смысла, дурацкие действия.

…Мать учила: дитя, ты срываешь свой плод и кладёшь его в рот — так выплёвывай кости. …А я ⠀⠀⠀непослушно ⠀⠀⠀⠀⠀⠀оставила кости во рту, и носила с собою одну за щекой, возле нёба, и семя вросло в меня и проросло ⠀⠀⠀через череп ⠀⠀⠀⠀⠀⠀да прямо наружу, пылающим пряным кустом.

Так шли годы. Под куст мой слетались малиновки — но улетали быстрее, ⠀⠀⠀чем я успевала схватить их за хвост. Старый грач поселился в ветвях. Он совсем не хотел уходить, только я ⠀⠀⠀даже не замечала, где именно спрятался он.

И однажды ⠀⠀⠀ко мне ⠀⠀⠀⠀⠀⠀в полусне ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀прилетел ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀воробей — на меня он тогда посмотрел, посмотрел и пропел человеческим голосом ⠀⠀⠀песнь: ⠀⠀⠀⠀⠀⠀«Говорила ли мама ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀тебе, что ничто ⠀⠀⠀не является вечным ⠀⠀⠀⠀⠀⠀и что ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀никому ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀доверяться нельзя?

Ты кого на себе принесла?..

Кстати, режь ты хоть вдоль, режь ты хоть поперёк — в этом разницы нет, только вырежь уже свой дурацкий цветник: в его ветках сидит омерзительный грач, набирается сил, чтоб сорваться к другим молодым цветникам, ну а ты ему силы даёшь!»

Воробей улетел. Я заплакала, и от испуга мой грач мне глаза́ проклевал и потом проглотил, словно это был ⠀⠀⠀эдакий ⠀⠀⠀⠀⠀⠀плод… (Это был стратегический ход.)

Еле-еле нашла, где лежала пила. Режу я поперёк, режу я даже вдоль, и действительно — разницы нет:

очень трудно вслепую сломать эту ветвь. Да и не на что, в общем, смотреть.

II.

Дети вечно играют в дурацкие игры: в секс, в карьеру, в поэзию, в что-то похуже. То цепей почему-то отчаянно а́лчут, то пощёчин зачем-то внезапно попросят. Пожалейте их, если они горько плачут. Одолжите им денег, вскормите, утешьте, даже если кусают за руку кормящую, дайте этого мяса.

⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀В совершеннолетье не забудьте их выставить ⠀⠀⠀вон.

Своего я не выгнала «брата», когда он, окрепший, уж очень понравился всем. Он поверил, что если он всеми любим, то обязаны все непременно кормить продолжать этот голод. Он ел и моё, и друзей и знакомых моих мясо ел, выбрал женщин себе, чтоб питаться у них, оторваться от жора не мог.

А когда не осталось во мне ни кровинки, ⠀⠀⠀ни нервов, ⠀⠀⠀⠀⠀⠀ни мышц — ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ну вообще ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀н***ра, проступили сквозь кожу изгибы ребра, попросила я: «Хватит тебе пировать! Нечем больше тебе покормиться тут, брат! Умираю же я!» — «Брат» тогда отвечал: «Ты жестоко меня в этот миг предала!» —

и ушёл своевольно он ⠀⠀⠀вон.

И представилось мне, что лежу я в полях, посреди нежной ржи — совершившийся пир: черви кучно снуют в рваных ранах моих, и глазами пустыми взираю на мир: в небе братья чужие свободно летят, и не дарит желание мне звездопад, а впустую пылает ⠀⠀⠀огнём.

III.

Слушай, неважно, что было, и что я про это когда рассказала. Как поступить с дорогими людьми, подскажи, новый брат? Я не знаю. Как их любить, я не знаю, как руки их брать в эти тонкие руки, как не пугать их, ведь я — как волна, как тягучее синее море? Я — это соль: прикоснёшься ко мне — и откроется всякая рана, каждый, кто ни был бы в нём, онемеет, войдя пусть на миг на короткий. …Правда, я многих зазря привечала, и сделались за́води грязными. Нету ракушек на дне и кораллов — одна соль и смерть, соль и смерть в нём. Грязи сюда набросали ублюдки, а я это всё позволяла. Сволочи мусор, плевки и окурки оставили вместо «спасибо». Каждый раз думаю, брат мой, вот новый мой друг — он так делать не станет? Думаю, будет родным, а он снова чужой, представляешь, чужой мне! Что-то их всех привлекает такое вот тихое робкое море, только цена с каждым новым всё выше и выше, больней и больней.

Знаешь, мой брат, сколь была высока в раз последний внесённая плата? Раньше меня оскверняли и пачкали, только я существовала; нынче меня будто не было. Вычеркнув время из про́житой из жизни, новый пришле́ц сделал вид, что как будто вообще мы совсем не знакомы!

И каждый раз говорю я себе: так воспользуйся ты точно так же! Тоже омойся в слеза́х этих мальчиков, плюнь прямо в нежную душу… …Но не могу. У меня от того и последняя скудная радость кончится на́ сердце. Лучше уж пусть бы меня предавали, не я их. Пусть лучше врут (а просила не врать!), пусть смеются за бледной спиною, пусть на глазах догорают с другими, другим сочиняют по песне…

Я — это море. Остывшее, грязное, мёртвое глупое море. Скорбное моё, которое — видишь? — само же в себе утонуло…

НЕВЗАИМНОСТЬ

Не могу отвести я краснеющий взгляд; утонула, не выплыть назад — только смерть. Я вино Тебе с пряниками принесла, ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀а домой уношу — ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀только сети. Боль приходит с приветом в обличиях разных: нападает разбойником из темноты, ужасает врачом, выводящим диагноз, а сегодня той болью был — ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀Ты. И теперь я волнý утоляю хмельную — ту, которая жаждет твой скиф в моём форте. А во рту до сих пор стынет вкус поцелуя, а в глазах — образ взгляда ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀напротив.

***

Веди себя спокойно, ⠀⠀⠀ни слова о себе: тебе совсем не больно, ⠀⠀⠀прям весело тебе! Не мучают кошмары, ⠀⠀⠀не падал аппетит, в груди не жгут пожары ⠀⠀⠀и сердце не болит; Ему совсем не нужно ⠀⠀⠀«влюблённое стекло», пора обезоружить ⠀⠀⠀спокойствием Его: будь радостна, как птичка, ⠀⠀⠀скрывай свою слезу, заплаканного личика ⠀⠀⠀не открывай Ему; ни стона, ни досады, ⠀⠀⠀ни страждущей руки: твоей душе не рады ⠀⠀⠀твоей души враги!

***

Если кличу я имя твоё сквозь кошмарные сны, ⠀⠀⠀чтобы Ты меня спас, если каждое «Да…» начинает созвучие букв, ⠀⠀⠀означающих «Ты», если тело моё вспоминает объятие, ⠀⠀⠀губы мои — вкус твоих, если небо над городом — всё то же самое, ⠀⠀⠀что и над нами текло, утешает меня лишь одно: «невзаимно любить» — ⠀⠀⠀метони́мия «жить»: потому что горячечно ты ощущаешь ⠀⠀⠀всепоглощающую боль. Быть живым — это боль, так как мёртвым не больно, ⠀⠀⠀а значит, мне стоит Тебя только благодарить — даже если «спасибо» ⠀⠀⠀на вкус солонеет от слёз.

***

Какая в чувствах наших прыть: сегодня в чём-то клялся в чайной — а завтра смог меня забыть безмысленно и беспечально, — и навевает только страх, насколько краток боли скрежет!.. Одни лишь осы в волосах звенят избывно-неизбежно. Любить в пятнадцать — тяжкий груз, а в двадцать пять — другое дело: всего на год собьётся вкус от крови, да заломит тело!

(Надеюсь, в тридцать пять совсем рукой махнёшь — и всё, довольно; любовь прошла — не будет больно: разок напился — нет проблем.)

***

Я помню о Тебе, и помнит тело, какой вчера испытывало стыд. Оно теперь навеки онемело и больше ничего не натворит. Я помню о Тебе — осталось жало в сознании и мысли отравило. Во мне чего-то прежнего не стало. Я помню о Тебе с таким порывом. Солёных слёз в постель нали́лось море. Заплёванная на́ небе звезда глядит на это маленькое горе — и тут же пропадает без следа.

***

Любовь — одна из множества забот. Её снести нужны большие силы. Так яблони несут червивый плод; так тело носят сорванные жилы; так мышцы носят треснутые кости; так носит шея вес дурного лба; так носит рот червивый, кариозный изрытый зуб — увы, его любя. Ведь мы на то и живы: в небосвод вперяясь красно-судорожным взглядом, нести любовь в себе. Привыкнув к яду, любой её уже легко несёт.

***

Проезжая в автобусе мимо, ищу я черты у прохожих в районе твоём — среди них Ты быть мог бы… Мне давно уж ни с кем не рычится бессовестным «Ы». Ты явился надолго последним, со мною тут ктó выл. Вот сейчас надо мною моргает в окошке звезда, золотится фонарь, потолок разделяя на полосы, — и еврейский твой профиль приходит ко мне по́средь сна, но и там не видать мне лица и не слышать мне голос твой.

***

…На этом кадре ты сохранён таким улыбчивым, и блестит луна шафранного цвета…

Сон об этом всём вызывает стыд.

(Я просыпаюсь — а вдалеке звезда рассыпалась, догорев.)

На смену прежней тупой тоске приходит новый какой-то гнев — и в горле ком, будто у пропойцы, и слёзы жгут, как укусы солнца…

Мне жаль потраченных сил зазря. Зачем я их раздала, любя? Ведь было бе́з толку звать тебя…

Неутомимая, прёт заря.

***

Любила — бессилие вспомнить, за что: за то, что так быстро пришёл и ушёл? Нет, кажется, что-то другое. Нательно-простое такое.

Ревущее где-то в плоти́, под ребром, к бедру проходящее острым углом от кроветворящего лева до грехоупадшего чрева.

Любила — а толку: теперь-то — увы, теперь-то мы оба спокойно мертвы. И только в подвздошном прибое мне и́зредка мнится иное.

УРОК

Я больше никогда ⠀⠀⠀не буду Саломéей: безумствовать, хотеть ⠀⠀⠀себе Иокоанáна в руках или на блюде — ⠀⠀⠀я больше не посмею.

И голос не пьянит — ⠀⠀⠀ничей; и я не стану петь белизну ступнéй ⠀⠀⠀и волосы, что цвета ливáнских кéдров; губы, ⠀⠀⠀похожие на рану…

Терновый тот венец ⠀⠀⠀мне больше не желанен. Рта ки́новарь, лазурь ⠀⠀⠀очей — забуду вскоре, забудется слеза ⠀⠀⠀и ленты очертаний плетéй, повлекших шрамы — ⠀⠀⠀тёмные, как море.

Я забываю, как ⠀⠀⠀искать чужие плечи — вздымаю белый флаг, ⠀⠀⠀и это тоже лечит.

***

Непонятно куда, непонятно зачем, по каким-то большим объездным кругаля́м я гонюсь за Тобою во снах, мальчик-Щен. Просыпаюсь: вот Ты, всю подушку измял.

Ты мне снишься, родной, Ты во сне очень мил… Только там тебе двадцать, а здесь уж — увы. Вот во сне нарезаешь за милею милю, а потом просыпаешься — просто живи.

Ну и как же мне быть? Я люблю Тебя там, там Ты снова со мною восторженно-рьян. А проснёмся — рутина: платить по счетам, гладить кошек, смотреть вечерами в экран…

Но любовь всех влюблённостей точно важней — даже если в Тебя же из про́житых дней. Сон на то и даётся: там трепетный Щен и дождётся страстей.

***

Есть юнее Тебя; на границе у сна возникают они, за собою маня. Только я заставляю их всех ускользать — и кусаю холодные руки.

Соблазняют другие, юнее Тебя. Отвечаю: «Возлюбленный бел и румян, и отныне о нём в этом сердце трубят как последнем утешенном друге».

Дорогие и милые тени мои! Да, я помню, как много стыда и огня вам досталось. Не думайте, это не нимб — просто с прошлым такая разлука.

Есть юнее Тебя; на границе у сна возникают они, за собою маня… Только я заставляю их всех ускользать — и покрепче сжимаю супруга.

III. ВЗГЛЯДЫ [в обрывках]

БУНТАРЮ [2017]

Ты понял, как ужасен мир людей — последнее разумное зерно. За это всей толпой тебя разденут и вышвырнут на зной.

Запомни их кровавые оскалы — напрасно призываешь божества! — тебя сейчас линчуют, как шакалы, советом «большинства».

Но будет у тебя и новый труд: твои останки жадно окружа́, они друг другу глотки прогрызут в процессе дележа.

КУКЛЫ [2025]

На гвоздике под солнышком повесили Пьеро, а на соседнем — Золушку. И вот висят они, целуются — с позиции гвоздя, шатают стену грузом — а нельзя! Ах, милые вы куколки! Мне их зазорно снять: пускай они на публику висят! Целуйтесь же с усилием, шатайте гвоздик сей: стена под вами стылая слабей! Ваш труд запомнят истовый коллеги и друзья и стих напишут, подвиг ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀воспоя́: «Прокля́нем ⠀⠀⠀⠀⠀⠀гегемонию ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀гвоздя!»

КАРНАВАЛ [2015, отред.]

Иногда так бывает: идёшь по знакомым кварталам, тормозишь перед лужами в обыкновенных местах, и вдруг думаешь: что, если жизнь — эпизод карнавала, проходящего в чьих-то (неведомо чьих) головах?

А потом ты взрослеешь, и хочется праведно злиться: ты всё там же, пускай и работал всю жизнь на износ, но зато узнаёшь: у «голов» имена есть и лица. Адресов целый сборник бы тоже найти удалось…

ЭПИТАФИЯ [2020]

Я стою у погоста страны. Я парус, сожалеющий, что навсегда останусь прахом, памятью и цифровой агонией, мета-исповедью и мета-иронией. Наши верные люди умрут от вируса, от репоста, наезда, инфаркта у клироса, и, глумясь, *****ейские стаи требуху по стране разбросают. Я взираю в зеркальность грядущих будней, где практически каждый из нас — под***ный, влипший в ком социального клея: «все равны, только есть равнее». Остаётся осклáбиться в дополнение меткой истиной горькою, к сожалению, снисходя с высоты Иакова: все двадцатые — одинаковы.

ТУЧКА [2025] Посв. Д. П.

Возле перерезанного мая отгорела тучка золотая, наигралась в пламенные речи, надышалась дымом от картечи, нажралась кровавых испарений — и теперь лежит себе, дуреет.

ПУТЁМ ЗЕРНА [2021, отред.]

Страна не может путём зерна два раза то же одно пройти — не видеть дважды того же сна, не выжить дважды в одном пути. Зерно, единожды умерев — в сырую землю весною пав — взрастёт и ныне, и даст посев, вберёт в нутро земляных отрав. Страна же, падая снова в грязь, не сможет сделаться, как зерно: немного даже, но всякий раз её меняется путь земной.

ГИБЕЛЬ [2022] Посв. З./О. (А.О.).

«Боже, спаси-сохрани и чего там ещё…» — слышишь, кричит и вминает в литавры на счёт «три» всю безмерную злость опалённая твердь?

Без двадцати минут смерть!

Тонкие нервы взвили́сь до предела в исход дня февраля, и зашёлся в истерике рот.

Господи, дай не упасть в эту всю черноту через черту!

***

«Оно, ты знаешь, будто всё в огне. Оно такое злое и пустое, что лопается струнами во мне — никак уж не останешься вовне.

Меня хотят преклонно к аналóю заставить бить челом под их перстом — короче, каяться. При всём при том, что всё не кончится, пока мы строем не свалимся в ежесекундный чёс о всей дурной приобретённой славе и прочем в покаятельном кумаре. Покаяться, конечно, не вопрос, но вот другой вопрос: ты знаешь, что всегда едва ли слышимо звучало? С себя самих бы им начать сначала!

…И этот стих пора начать сначала: ты знаешь, как мне чуется оно? Оно, ты знаешь, будто всё в огне. Оно такое злое и пустое, что лопается струнами во мне — никак уж не останешься вовне…

…Вообще-то я скучаю по тебе. Плевать, что мне такое запрещают».

***

Ведь хотелось же «по-человечески» и «по-людски»: рюмку водки и хлеб, а гостям — дорогую кутью. Только тело твоё еле-еле смогли наскрести по углам да камням, дорогой мой и ласковый друг.

Как велик «Квітня день»! Всё живое поёт и звенит!.. «Ти пішов на той світ».

Нет во мне ни словечка и высохли слёзы давно: втóрый раз я тебя хороню — и теперь навсегда. Втóрый раз — как героя, на Пасху… Полгода прошло — даже тело никто никому до сих пор не отдал.

Я хочу, чтоб виновные вмёрзли навеки в Коци́т — «забери на той світ»!

«Ти був сильним як воїн, хочá для такого не ріс. Тільки хто ж тепер витре сліди́ цих розпáчливих сліз?..» Вот и мы не утёрли. Прости нас теперь, гля́дя вниз. Дай понять, что простил, — и лучом в эти окна явись…

«За тобою я плакала — вíрю, ти бáчив вгорí. Ти ж пішов до зорí».

***

Когда-нибудь и это всё закончится: иная суть увидится воочию.

Когда-нибудь мы облегчённо выдохнем, закончим путь и закопаем ид***.

Ну а пока о ближних позаботимся: здесь рюмка, а стол пуст и не заполнится…

Зря эта грусть. К чему моя чувствительность. Есть в жизни вкус, а в смерти — примирительность.

Он говорил, что нам желает лучшего. Дай мягких крыл ему под нежной тучею, да обними его ты за меня.

Шепни Заре, что не забуду я…

НА ЗАСТОЛЬЕ [2024]

Эпиграф

Я кастрюльку не брала! Дырка там уже была. Да и разве это дырка? Да и с нею даже лучше! (с) *** Никто никого не расстреливал, ничего такого не было… А если и было, то это не мы. А если и мы, то за дело. А если и не за дело, то немного. А если и много, то все так поступают. А если и не все, то… то вы всё врёте! Жалко мы вас всех не перестреляли!

«Вроде бы в двадцатых было там чего… (Только это, правда, дело не моё.) Ну, короче, полем, лесом повели: “Черепок расколем”. (Так и надо им!) То ли расстреляли, то ли под обстрел… (Так и надо тварям! Их жалеть зачем!) А потом был митинг — или не был, ну…

(Я вообще политику так-то не люблю; надо значит надо!) А вообще-то нет, это всё неправда, это всё навет! (Сами заслужили!) Не было ничё! (И вообще не жили раньше хорошо!) Так что всё неправда! (Так и надо, ну!)

Я вообще политику так-то не люблю…»

ПЕРЕКЛИЧКА [2024] Посв. р-м литераторам.

«Вознёсся выше он…» А что бы не возне́сться. Зачем ему людей уродливый приют. Мы, люди, кузнецы — и блага, и злодейства: сначала издают, а после заплюют…

Видавший зло властей, видавший ржавь темницы, посевы хилой ржи из-под голодных рук, он нам давал стихов заботливо напиться — и стал всего вольней… а мы остались тут.

А мы преда́ли всё: и мир, стихо́м объятый, и ласковый трезвон легко звучащих рифм — мы променяли всё на стылое стаккато бесславной трескотни… и превратились в дым.

ЗРЯШНАЯ НОЧЬ [2024]

Петляет ночь в прохладной тишине. Заглядывает в о́кна наудачу и выйти танцевать с собою клянчит, но город нем. Пьянеет ночь, сама себя любя. Сама себя, не выдержав разлуки, в свои сжимает сумрачные руки: идёт гульба. Мы с ней похожи были «…лет назад». Теперь твердыня дня мне стала ближе и шум ночной я не желаю слышать: пусть люди спят. На «до и после» разделилась жизнь. Ты знаешь, что случилось в день отсчёта: с ним кончились звенящие длинноты былых отчизн. И ночь уже петляет не к добру, и танцы стали хищною охотой: они возьмут опять себе кого-то — всплакнём к утру. Я не смогу, прости, протанцевать, как «…лет тому назад»: не стало песен звучать, как прежде. Мне теперь известно: то время вспять ни обернуть, ни заменить ничем. Я сплю и мне не хочется проснуться…

Но редко-редко вижу сон: та улица — такая темень, — те люди, что уехали давно, ⠀⠀⠀такое же креплёное вино, ⠀⠀⠀⠀⠀⠀такие же волнующие сцены…

С тех пор былое в пепел сожжено. Зазря стучится ночь ко мне в окно.

СТРАХ [2026]

Несколько лет так жила: если б небо вдруг на меня опрокинуло б кары — я распласталась в предсмертной бы неге и за конец бы была благодарна. Я не жила в ожидании чуда: что-то чудес мне судьба не давала. Было хорошего ждать ниоткуда — только без боли хотела финала. Если поймал бы маньяк у дороги в свете желтеющих глаз фонарей, я бы сказала: «Ты послан мне богом, как и просила — убей же скорей».

Время прошло, и не стало приятней, так же дышать не могу во всю глотку, но появился на свете соратник — первый-последний, в одной со мной лодке. Ну а теперь я боюсь, что отнимет фатум его — нездоровье, ****а — и поселяется неизгладимый страх этой смерти, и ждёт вместо сна.

Сохну, как дерево сохнет пустое: каждые будни — как битва с собой, нету ни радости мне, ни покоя. Мысли текут в голове вразнобой… Днём бы поспать, если ночью сжимала руку родную (как крепко сидит в сердце испуга холодное жало!) — нет же: сирена визжала навзрыд.

НОЧЬ [2026]

На мне смыкает ночь тяжёлые ручищи и вдавливает в твердь (и тут моя вина), — а я пытаюсь смочь отмыть себя почище от налипаний лет, от боли и от зла. Моя тоска — как зуб изрытый, кариозный, в удушливой слюне, не стра́вленной плевком, и я её несу под куполом беззвёздным в нетвёрдой тишине то шагом, то бегом. И снова за плечом глядят судьбы гляделки — исследует радар мишени ПВО — и так ведут учёт, извечную поверку: дать мне ли новый дар прожить денёк ещё.

ЗАПИСКИ [2025–2026]

Ни родины, ни города, ни племени не чувствую, не вижу, не иму ни в прошлом, ни в текущем, ни в безвременьи. Меня швырнуло в бытие одну. Ни чувства ни малейшего ни проблеска ничто из обобщённых величин не оставляло на́ сердце ни оттиска, и не было к тому совсем причин.

За что ж меня к чему-то приписали, чего ж заради мне терпеть печали?

***

Я себе сама пожелать могла только лучшего — а получила штиль на давно утешившихся волнах. И вот эту бурю бы пересилить, только нет каких-то последних слов, только недовышел какой-то крик, — и в сознании так растянулось всё в отвратительно долгий какой-то миг.

Я который раз открываю рот, игнорируя фразу «не лезь — убьёт», но я знаю теперь, что прям в каждой фигне есть конкретно виновный во всём урод.

Только именно этот никак не м***.

***

Вот кончим *****, и я выпущу сборник стихов, где будут проклятья тому, кто конкретно виновен (У них имена есть, и лица есть. И адреса.) — короче, вот кончим *****, и ц*****у, и распри, и выпущу сборник: такой, что, прочти бы его в дни эти, то сразу бы чувствовал объединение, то сразу бы видел, что ты обвинял не один конкретно виновных в конкретных смертях и страданиях. Вот кончим *****, вот поднимем сияющий флаг… И эти стихи никому будут нахер не нужными.

***

(на концерте)

Вот человек идёт — грустный, грустный. И форма у него — синяя, синяя. А буквы-то на ней — белые, белые. И нам становится немножко страшно.

Вот человек идёт — в пятнах, пятнах. На лице его — маска, маска. А из-под маски торчат лишь глазья. И нам становится куда страшнее.

Вот человек идёт — в чёрном, в чёрном. И на груди его — броник, броник. И даже глаз из-под шлема не видно. А это значит — *****ц щас будет.

***

Ищи! Ищи поток, где тьма пожиже, репр****и подальше, взрыв повыше, ищи, как ищет пёс свой тонкий хвост — неистово, взаправду и всерьёз. Беги! Беги от прошлого во тьму. Ступай! Ступай уверенно по дну. Таких, как ты, уже давно заткнули, таких, как ты, в бетонной клетке ждут. Попробуй удержаться в этой пене, попробуй успокоиться во сне — сейчас глаза привыкнут к этой смене, сейчас душа приучится к *****.

***

Как порой убийцы убегали от родных, которых берегут — я от этой всей большой печали так давным-давно уже бегу — и в каком-то сломанном сюжете исчезаю, нервами звеня, будто нет меня на этом свете — будто жизнь украли у меня.

***

Когда кругом сверкает пылко и в лёгких на́лито воды, то ясно мне, что я — пылинка на смотровом стекле судьбы́.

***

Тяжело в полусне различить, то ли «панцирь» грохочет поо́даль в ночи́, то ли сердце так гулко стучит… …Ну когда ж сд***** все виноватые *****чи?

***

Я вжимаю голову в шею. Я вздымаю голое тело. Это всё не жизнь, а расстрел всех когда-то начатых дел.

***

«пожа - луйста пусть с на - ми всё бу - дет хо - рошо и пусть ****** скоро к*** - **** - **ет»

(мысленно произносится по кругу, лёжа в постели, в попытке утомиться и уснуть, когда мимо окна жужжат дроны, а их догоняют тараторящие МОГи; при звуке взрыва дрона многократно произносится только первая половина; повторять еженощно долгие годы, похожие на слипшийся день)

***

нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет

хва тит кро ви хва тит бед хва тит бо ли нет нет нет

***

Всё что было хорошего — прошлое.

***

Такой же обречённый, глупый сон. Такое же пустое, злое всё.

***

В пепел былое давно сожжено. Память горчит, как плохое вино. Взрывами ночь пролезает в окно. Нет никого, ничего, ничего.

Сколько потрачено силы зазря, сколько объятий дано не любя, сколько улыбок досталось врагу — я улыбаться уже не могу…

Только за тихий спокойный протест против устоев насиженных мест — просто улыбки врагам не давать, просто врагов не прощать, даже мать —

только за это меня и придут убивать.

***

Нам скорее обещано счастье, чем будет. Нам скорее обещан покой, чем придёт. Нам скорее обещаны вещи и люди. (А выходит по-прежнему наоборот: а выходит на небо задрать гордый рот и… …дышать — хоть за это не ху́лят.)

ПРОШЕДШЕЕ ВРЕМЯ [2024]

Это было прекрасное время. Мы мечтали, как станем богаче и полмира изу́чим вприпрыжку, и пойдём на концерты в столице — к нам приедут прекрасные люди. Мы мечтали, как петь будем песни о любви всех со всеми на свете.

Это было прекрасное время. Нам легко было жить и держаться; что бы с нами вообще ни случалось, мы друг друга в любви привечали; проводили митапы и фесты. Было счастья вокруг очень много.

Это было прекрасное время. Было с кем погулять и поплакать: уезжающий друг был в новинку, как такая счастливая редкость.

Это было прекрасное время. Даже зная, что кто-то инаков, кто-то движется к правым идеям, мы смирялись: подумаешь, глупость. Он же вырастет. Это ж неважно. Это ж всё не всерьёз, понарошку…

Это было прекрасное время. Мы друг другу так много прощали. Мы считали, что споры «о мнениях», «о политике» — дружбы не стоят… А теперь даже сто́ лет спустя мы никому не простим людоедства.

Это было прекрасное время: до****ное.