Степная ночь

Красная радуга

Юн Йоллыг, Дулань-хан

Брат мой, предатель, продавшийся ханьцам за шелк,

пастбища Ордоса, девку из Суйского дома,

я за тобой, за твоими щенками пришел,

чтобы о родственном долге тебе напомнить.

Ты позабыл, кто великий хозяин степей?

Чьи это земли от ханьской стены до Итиля?

Кровь и огонь вместо сладкого пойла испей

и убедись, что Сын Неба пред нами бессилен.

Пусть нас рассудят предки, и пусть небеса

пику мою направят по время удара!

Вольные степи под дудку чужую плясать

ты не заставишь, сраженный небесной карой.

Юрты горят, плачут женщины, мечется скот,

алым окрашены небо, вода и травы.

…Ветер горит, запах кислого страха несет,

распространяя в дружине моей отраву

подлости, трусости…

Горьким тяжелым сном

день обращается у моего изголовья.

Красная радуга — мост меж тобою и мной —

все набухает, пульсируя огненной кровью.

И проливается каплями липкая жуть,

и наполняет тело мое усталость:

в темном шатре я в глухой тишине лежу,

а из груди торчит рукоять кинжала.

Степная ночь

Жангар, Киминь-хан

Степная ночь прозрачна и тиха,

но под ее узорчатым покровом

кровавые дымятся потроха,

и, прикрывая веки, вижу снова:

пылают юрты; мечутся, кричат

животные и люди, дети плачут.

Я, стискивая рукоять меча

до судорог, коня пускаю вскачь,

сквозь дым и рев, рыдания, огонь,

ночную гарь, колючки караганы

меня несет мой страх, мой серый конь

в объятья предрассветного тумана.

Моя ль вина, что я боюсь, боюсь

терять живое, теплое, земное?

Сгорает ставка, гибнут люди… Пусть…

Я лишь хочу покоя. Лишь покоя…

И я в бегах, но ледяная мга

сочится, заполняя шумный город.

Как милость Сына Неба дорога:

шелк и вино горячего позора,

и трупный запах горя и вины —

заесть, запить, заслушать и забыться,

в дневном веселье утонув. Лишь сны

безмолвной вереницей явят лица,

из прошлого, сгорая, призовут

и кровью на пожарище застынут.

Они ко мне придут и наяву

с пожарищ, зарастающих полынью.

Полынью и железом пахнет ночь,

ковыль струится шелковой рекою,

пролито наземь ханьское вино,

как прежде, не дающее покоя.

Песня степей

Дуби-кели-хан Кат Иль-хан

Степи в закатном пламени солнца оставили мне

братья, сгоревшие рано в огне кровавом,

дым ковыля, полыни железный снег,

отблески прежней невозвратимой славы.

В быстрых набегах, пожарах и грабежах,

гиканье, криках, песне звенящих луков

вольных степей бьется бессмертный жар,

в годы позора ставший проклятой мукой.

Подлость, измена, смятение в ставке моей,

всюду предательство, словно мою удачу

в горестный день унесло течение Вэй

и подхватил блистательный царь табгачей.

Милость его — дом и сад за высокой стеной,

тесные улицы, пыльная серая площадь,

горький рассвет, сменяющий душную ночь,

знамя драконье, что ветер над строем полощет.

Солнце царапает кровли. Вечер в кругу семьи —

вечность посмертия, хоть не прошло и года.

Осы тоски звенят — голубые рои:

степи зовут, желая вернуть свободу.

Там балабан ловит ветер в густой синеве,

плещет типчак океаном земли великой,

травы хранят серебристый прозрачный свет,

в теплых ладонях смяв оберег исрыка…

Снова в Чанъань приходит глухая ночь,

дома чужого порог разъедает плесень.

Жажду мою никогда не залить вином,

терпким кумысом, пеньем печальных песен…

Степи закатным пламенем солнца во мне горят,

кровью и гарью пахнет из винной чарки.

Царская милость — медленный темный яд,

удары кнута — его дорогие подарки.

Ветром гудит и бьется в гортани песнь,

горьким вином и желчью из горла хлынет

зов золотых, пьяных от солнца степей

и прорастет на могиле моей полынью.

Знамя

Ашина Фунянь

Вы говорили: «Нашим ханом будь!»

Клялись, кричали: «Мы не передадим!

Взметнемся крыльями песчаных бурь,

войска табгачей обращая в дым.

Зачем в чужой сражались мы стране,

чужому хану отдавая кровь?

Что несвободы горше и больней?

Мы тюрки — вольный голубой народ!»

Взывали: «Встань над нами, нас возглавь!

Поскачет конь, и не отстанет пес».

Степное море ароматных трав

взбурлило морем непролитых слез.

Мы набегали смоляной волной,

все разметая на своем пути.

И кровь смешав с кумысом и вином,

на гребне ввысь стремились вознести

безумной воли ярость и тоску.

Вы, подхватив, влекли меня с собой…

Встал на дыбы испуганный скакун:

проигран бой, и вновь проигран бой…

Вы говорили: «Лучше мы умрем,

Чем у табгачей будем жить в рабах!»

Но голод, возвращающий из грез,

рождает непреодолимый страх.

Вот вашей горькой воли западня!

Чужого хана бессловесный скот!

Предатели, сгубившие меня,

избравшие неволю и покой…

Не суждено надеяться и сметь:

надежды гибель за собой влекут.

Над площадью стоит стальная смерть,

трепещет чистый голубой лоскут —

клочок нечеловеческих знамен,

тяжелый шелк расправленных небес.

Живая мышь слаба, но лев силен:

и мертвый непокорен он судьбе.

Честь велика

Ашина Могилянь, Бильге-хан

Честь велика. Бьет ледяная дрожь:

моих побед и гибели ты ждешь,

крыло-тардуш и титул мне даруя.

Моих побед кумыс горячий пей

из чаши солнцем выжженных степей,

где беркут ловит в небе ветра струи.

Моих трудов тебе приятен плод?

Ты правое и левое крыло

над разнотравьем пряным раскрываешь.

Но милость хана не подарят мне

ни косяки похищенных коней,

ни битвы, ни покорность волчьей стаи

чужих племен. Дары мои держи.

Я буду биться. И, покуда жив,

победой станет каждое мгновенье.

Тебе неловко на меня глядеть —

не оправдаю я твоих надежд,

ты путь, мне данный небом, не изменишь.

Я выживу, врезаясь в строй врагов,

в песках пустынь, в отрогах гулких гор:

дабыла рокот и призыв кернея

пусть воскресят ушедшие в века

батыров прежних храбрые войска,

чтоб встали стойко за спиной моею.

Раскаты грома, жаркой битвы рев —

один лишь Тенгри знает, кто умрет,

смерть принесут не стрелы, а беспечность.

Коль в ханской ставке всё решают страх

и кровь, прольет ее мой брат,

раз небесами избран и отмечен.

Мы иль и эль поднимем из руин,

вновь соберем народ среди долин,

и степи в наши руки снова лягут.

…Недолог даже самый длинный день,

и россыпью незавершенных дел

густая ночь смородиновых ягод

из горсти разлетается в траву.

Кто страшный сон увидит наяву,

кто захлебнется криком и слезами?

Гул барабанов и рогов затих,

и вслед за дымом вверх душа взлетит,

и погребальное угаснет пламя.

Пусть вечного на этом свете нет,

пусть наш народ ждет горестный конец,

пусть сердце разрывают страх и жалость —

живых небес слепящий окоем

пылает солнца жертвенным огнем,

и охраняют наш покой балбалы.