Стеклянный дом

Вражда

Помнишь, как потерялись

В средневековой зиме,

В закоулках враждебного города?

Как сидели в пустом кафе допоздна,

Чтоб согреться,

С двумя бокалами красного вина?

Я была алебастрово-белой,

Горькой, гордой,

Ты напоминал тёмного лорда,

Молчал, улыбался зло.

Никому до нас не было дела.

Лишь синицы поглядывали на нас

Сквозь заплаканное стекло.

Возвращение невидимых

Истина вновь по ту сторону

Добра и зла -

Говорит невидимый Ницше,

Поворачивая Распятого

Лицом к стене.

Чëрт с ним, с этим миром -

Думает невидимый Папа Пий

У Святого Престола,

Неловко

Смотреть в лицо Того,

Кому два тысячелетия

Стреляют в спину.

Невидимый Гутенберг

Снова стоит на пепелище,

Где столько веков подряд

Жгут книги и тех,

Кто их написал и прочёл.

Они всегда возвращаются.

Зимний вернисаж

На твоём вернисаже

Безлюдные белые картины,

Где сверкают

Заснеженные пейзажи,

Снегопад и сугробы,

Холодный туман,

Алебастрово-бледное небо.

Лишь в самом конце галереи

Невзрачная акварель -

Мои следы на вечернем снегу.

Индиго

Тихие песни у старых каминов,

Осень, похожая на игру...

Окурки в кофейных чашках,

Банки из-под кока-колы,

Разговоры одними глазами,

В наушниках - гномьи песни,

Небрежный сленг на устах,

Суета, потаённая грусть,

Разноцветные сны...

Стареют бумажные девочки,

Их оловянные мальчики -

Артисты насмешливых жестов,

Сочинители жутких сказок,

Обитатели умных смартфонов,

Недолюбленные дети индиго

Выцветшей джинсовой грустной страны.

Клетка с механической канарейкой

Вначале она

Была похожа на то,

Как целуются голуби

На винтажной открытке.

На позолоченную клетку

С механической канарейкой.

Потом -

На секреты, на тайны,

На жажду в изнуряющий полдень,

Когда пьëшь родниковую воду -

И не можешь остановиться.

На шёпот, на дождь ледяной,

На дымящийся кофе

И на мысли о самоубийстве.

Я ничего не знала о любви.

Теперь кажется -

Так друг друга трогают слепые,

Запоминая навсегда.

Коран

Седой, спокойный,

Он берёт в руки Коран,

Как ларец с драгоценностями,

Говорит что-то, усмехнувшись,

О мёртвых птицах

И живых демонах,

Долго смотрит в окно на дорогу,

Слушает шум

Проезжающих автомобилей,

И больше - ни слова

Об этом не говорит

Мой друг,

Вчера вернувшийся

С войны.

Королева

Её день из тоски состоит,

Из боли и лени.

У неё всё в порядке:

Плащ, подернутый инеем -

На рогах оленьих,

В золотистой колбе - духи,

На тетрадке, где дремлют стихи -

Серебряная оправа

Очков с напылением.

Пуфик, домашние туфли,

На прикроватной тумбе

Том Карнеги - справа,

Настольная лампа - слева,

На книжной полке - чучело краба,

Птицы на шёлке необъятной постели,

Алое кимоно на теле белом,

Пастели на стенах,

В бокале - рубиновое вино...

В бесконечном кино

Умирает долгая осень.

С первым снегом

Снежная королева

Становится нежной бабой,

Грустной и одинокой,

Подолгу глядящей в окно.

Кумпарсита

В мире, просеянном сквозь

Войны железное сито,

Их было двое, пришедших врозь.

Они танцевали в сумраке ресторана

Танго несчастья,

Горькую "Кумпарситу".

Казалось у них на двоих была одна рана,

А прочее всё сломалось и не срослось.

Лишь трофейные часики

На её

Тонком запястье

Тихо тикали про своё,

И за мутным окном смеркалось.

Он глядел ей прямо в лицо,

И она опускала глаза.

И сверкала слеза

На щеке её,

А на правой руке

Поблёскивало кольцо.

И музыка

Угасала.

Лепестки

Из того дня

Ничего не запомнилось.

Только ограда погоста,

Поздняя осень,

Снег вперемешку с дождём,

Льдистое крошево под ногами,

Нежно-белые лепестки...

Лепестки

На размытой дороге.

Лестница. Девятая годовщина

В Одессе,

У подножия Потёмкинской лестницы

На майские праздники

Много лет отиралась

Безумная слепая старуха.

Хватая за рукава опрятных туристов,

Шептала:

«Осторожнее, не споткнитесь,

Это лестница Иакова!

Видите? На ступеньках лишь пыль и пепел,

По ступенькам в небо уходят призраки,

Они плачут о чём-то,

Мне, старой, не разобрать,

В глазах у них дым,

В голосах у них крик...

И пока чаша не преисполнится -

Они прибывают и прибывают...»

У подножия Потёмкинской лестницы

Уже никого, кто помнит.

Девятая годовщина...

Преисполнена страшная чаша.

Говорили, была здесь когда-то

Какая-то городская сумасшедшая,

Но и она умерла.

Только пыль и пепел.

Пыль и пепел.

2 мая 2023 года

Медный ветер

Говорят, Его нет отныне,

Запретили поминать Его Имя,

Сказали, никто теперь

Не будет рождён, чтобы умереть.

Развернули древние свитки на площадях,

Огласили пророчество:

Смерти больше не будет.

Все столицы земли,

Жадные до хлеба и зрелищ,

Готовятся к празднествам.

Уже освящены медные идолы

С хворостом в чревах.

На вершинах семи холмов

Воздвигают кресты.

Окна сверкают на солнце,

Мостовые и площади

Осыпаны серебром.

Мелочь, говорят они,

Всего лишь разменная мелочь,

Её не хватит на всех -

У Иуды миллиард имён...

Но медный ветер

Уже срывает алые листья

С ветвей всех осин мира -

Накануне всеобщего

Воскресения.

Окна поэта

Дом поэта устроен

Недолговечно, хрупко,

Там тени и силуэты

В молочном тумане зыбком.

На столике сигареты,

Чашки, жёлтые листья,

Рукописи и пепел,

Расколотые орешки,

Серебряные скорлупки,

Фото на полках книжных,

Разбитых сердец осколки,

Хлебные крошки, флешки,

Конфет золотые горки,

Венецианские маски,

Мысли горькие, слёзы,

Страсти, неловкие фразы,

Застенчивые улыбки,

Души светящийся кокон...

В бессонных прозрачных окнах

Заиндевела слюда,

Чтоб злой никто ненароком

Не заглянул

Сюда.

О ненависти

1.

Ненависти не знал тот,

Кто не любил никого.

Или святой.

В человечьей судьбе

Есть хотя бы один

Смертоносный всплеск,

Будто блеск

Тонкого лезвия

В темноте.

2.

Когда отболит,

Покажется, не было

Ни души обожжённой,

Ни ненависти -

Густой, как смерть,

А было что-то другое,

Не чёрное,

Оправданное,

Прощённое.

Солнечная отрава

В лунном брюте,

Чëрт, спрятанный

В божьем сиропе.

Оскал бесноватой Кáли.

Горькая мудрость.

Житейский опыт.

3.

И станет легко позабыть,

Кем ты был

В невозможном вчера -

Отречься от себя,

Неживого,

Несовместимого с жизнью.

Когда страшное прошло

Вместе с тобой -

Тем, кто возненавидел,

И потом исцелился.

Паутина

Говорю:

Это невыносимо,

Инферно опутывает мысли

И даже сны,

Какая может быть святость

В паутине затаившихся оборотней,

В аду взбесившихся слов?

Давай будем глухи к злу,

Говоришь ты,

И пишешь стихи

О любви.

Пенелопа

Наутро

привязанный к мачте

оглохший Улисс

проплывая на солнечной яхте

крикнул: «Всё!

Я покончил с сиренами!»

Наконец-то.

Вздыхаю

растрескавшейся кариатидой,

сбросившей с плеч

ненавистный балкон.

Наконец-то...

Скрипит бутафорская колоннада

из первого акта «Вишневого сада»,

пустая внутри.

Наконец-то!..

Улисс проплывает

на выжженной морем и солнцем

потрёпанной яхте -

которое утро.

Которое утро -

орёт.

Пианист

Смех осторожный,

Хрустальные бусинки терций,

Серебряные волосы,

Горькие складки в уголках губ,

Тонкие смуглые пальцы

На клавишах нашего детства...

Светятся тихо,

Дрожат на ветру

Твои хризантемы -

В них прячется ранняя осень.

А помнишь, как мы

Играли Шопена

В четыре руки?

Последние сны. Триптих

1.

Он – сладострастно выкликивает

На чёрной компьютерной клавиатуре:

«Лугандония», «Лугандон», «лугандонцы».

Злорадно лыбится, потирая ладони,

Опрокидывает рюмку горькой.

Она — перебирает счета за услуги,

Глумливо усмехается,

Отбарабанивает на смартфоне:

«Даунбасс», «даунбассцы»...

Пропитаны ядом ехидны

Подделки-словá.

Мир шипит, хихикает, шепчется —

На искусственном языке

Подмен.

2.

Уже учтены тридцать сребреников

В подземной бухгалтерии,

И небесные клерки раскладывают улики

В свои прозрачные папки.

Подсудимые

Спешно доделывают

Чëрные земные дела.

Свидетели и убиенные

Перебирают фотографии,

Пересматривают бесплотные киноплёнки,

Вздрагивая от воспоминаний.

Уже со всех концов света

Слетаются вестники

С древними свитками

В сильных руках.

В небесной канцелярии

Всё, как всегда...

3.

Вся земля уже

Сочтена, взвешена, разделена —

И готовится к неизбежному.

Ещё царит суета в мире слепых —

Накануне Страшного суда.

Но там, за дымной завесой,

Вдалеке от незрячих,

Лёгкий призрак

Горловской Мадонны

Гладит невидимыми пальцами

Буквы на чёрном граните,

Будто читает Книгу Жизни

По системе Брайля.

Тихо-тихо

На Аллее Спящих Ангелов.

Тс-с-с...

Пусть досмотрят

Последние сны...

Стеклянный дом

Мы - рыбы

в стеклянном доме делириума.

Над нами шелест и звон,

свет, невнятные голоса.

Под нами - вода, камни, песок,

затонувшие корабли.

Иногда рука Бога

осыпает на наши прозрачные головы

дождь и небесную манну.

Иногда к нам слетаются голые ангелы,

помогая взлететь над водой.

Тогда некоторые из тех,

кто втайне отращивал крылья,

превращаются в птиц.

Остальных бросают глазами вниз

на раскалённые сковороды

в кипящее масло.

Такая короткая жизнь.

И такие неслыханные дары.

Турман

Пахнет воздух и снегом, и ладаном.

Зорко смотрят вслед вольному тю́рьмы

Взглядом строгого конвоира.

Ничего не загадывай.

Видишь, как взлетает на свет

Со дна тёмного мира

Тýрман?

Уходи не оглядываясь.

Уходящие навсегда

Тот, кто вернётся,

Кричит "прощай! " на пороге,

Хлопая дверью

Так, что нá пол

Осыпается штукатурка.

Но страшна тишина,

Молчание накануне,

Понимающая улыбка,

Рассеянный взгляд в окно,

Бесшумные шаги

Одиноким утром,

Когда чуть слышно

Клацнет замок в прихожей.

Тихо-тихо, без слов, уходят

Уходящие навсегда.

Хиромантия

На ладони твоей

Нет случайных штрихов.

Дай, посмотрю.

Знаю, чтó это -

Жить со сжатыми кулаками.

Линия сердца, в форме прорастающей ветви.

Линия ума - ясная, глубокая, как рубец.

Линия жизни, бесконечная, как дорога.

Росчерк судьбы, пересекающий все остальные.

Я ничего не смыслю в хиромантии.

Мне хочется молча сидеть у воды,

Держа тебя зá руку.

Хэллоуин

Мир-иезуит

Хлопочет на адской кухне,

Ядом плюёт в молоко,

Не даёт посмотреть высоко,

Говорит: гляди свысока,

Выпей отравленного молока.

От него голова болит...

Мир-иезуит

Напялил воронью маску,

В Гримуаре чумные сказки,

В клюве - ты.

Клац! - и сэлфи есть.

Видишь, как распинают святых?

Как взрывают мосты,

Отнимают благую весть?

И дают кондуит.

Мир-иезуит

Убаюкает, устрашит

И всего святого лишит -

Будешь вроде не лыком шит,

Но в кармане шиши,

В языке лишь ехидны яд...

А во вкусе прокисших вин

Всех любимых твоих обвинят.

За кулисы его загляни...

Мир - Хэллоуин.

Шëпот

Когда мир

переходит на шёпот

и я засыпаю,

считая небесных слонов,

уходящих во тьму в тишине,

где блуждает невидимая звезда —

ко мне сквозь открытые окна

плывут отовсюду

зеленоглазые рыбы

медленных снов —

и уходят на дно,

оставаясь во мне

навсегда.