Стальные слезы 2

Искупление

В глазах застыла боль, в душе – лишь пепел,

Клинок кровавый в памяти застыл.

В порыве гнева, словно дикий вепрь,

На любимую свой меч обрушен был.

Удар… И крик, и взгляд, полный укора,

И алый шелк, что нежностью дышал…

С тех пор померк весь мир, и свет позора

Его, как саван, черный, укрывал.

Он уходил, бежал от мира прочь,

В пустыню, в горы, в тишину лесов.

Не спал, не ел, встречая день и ночь,

Лишь тень вины, да шепот голосов.

"Убийца! Изверг!" - ветер завывал,

И совесть жгла, как раскаленный прут.

"Нет мне прощенья!" - рыцарь проклинал

Свой жребий, свою жизнь, свой страшный суд.

Но вот однажды, в сумраке пещеры,

Где бил родник и мох стелился всласть,

Увидел он седого старца, в вере

И в мудрости нашедшего причасть.

"Скажи мне, отче, есть ли искупленье?

Душа моя изранена, горит!

Я погубил… Я совершил… мученье…

И этот грех вовек мне не забыть!"

И старец, взором ясным, словно небо,

Взглянул на рыцаря, и тихо произнес:

"Не мучь себя. Вина твоя - не небыль,

Но и надежду Бог тебе принес.

Не в самобичевании спасенье,

А в том, чтоб зло добром преобразить.

Ступай же в мир, неси в него прощенье,

И боль чужую сердцем погаси.

Построй приют для нищих и убогих,

Заботься о больных и сиротах.

Молись за тех, кто пал в путях-дорогах,

И помни о загубленных цветах."

И рыцарь, словно светом озаренный,

Покинул старца, к миру обратясь.

Он строил храмы, был душой смиренной,

За каждый вздох, за каждый миг молясь.

Он не забыл ту, чью похитил душу,

Но боль утраты в подвиг превратил.

И, говорят, однажды, в зимнию ту стужу,

Он призрак милой у реки узрил.

Она стояла, в белом одеянье,

И взор ее был тих и полон благ.

"Прощаю…" - прошептали губы в тайне,

И растворился в воздухе мираж.

И понял рыцарь – он прощён. Свободен.

Его душа нашла, что так ждала.

И подвиг веры, чист и благороден,

И девушке покой, и мир дала.

Дружба

Средь лязга стали, криков и проклятий,

Где смерть косой своей косила рать,

Мы бились рядом, словно двое братьев,

Готовых жизнь друг за друга отдать.

Не кровь роднила – крепче узы были!

Мы клятву дали – вечно быть вдвоем.

Щиты смыкались, копья в цель разили,

И враг бежал, застигнутый врасплох.

Мы знали каждый вздох, и каждый трепет,

Движенье мышцы, поворот плеча.

И в битве яростной, под вражий лепет,

Спина к спине, рубили сгоряча.

Но подлость вражья меры и не знает,

Из-за укрытий, словно стая змей,

Они стрелков коварных высылают,

Чтоб сеять смерть средь преданных друзей.

И вот она – стрела, что опереньем

Чернее ночи, словно вороньё,

Вонзилась в грудь, прервав сердцебиенье,

И друга верного сразила моего.

Он оседал, как будто бы подкошен,

В глазах застыл немой, немой укор.

А я кричал, безумьем потревожен,

Не веря в то, что вижу до сих пор.

"Держись, мой брат! Не смей! Не умирай же!"

Но голос тих, и хрип в нем ледяной:

"Прощай... мой друг... за нас... ты отомсти им..."

И взгляд угас, накрытый пеленой.

Я сжал клинок, и ярость закипела,

Как лава, что клокочет под землей.

За друга смерть! За клятву, что истлела!

Я отомщу! Заплатит враг с лихвой!

Пусть помнят все, кто подлость замышляет,

Что месть моя страшнее, чем огонь!

За брата, что в сырой земле страдает,

Я истреблю их всех! И пусть запомнят боль!

Пускай узнают, что такое горе,

Когда теряешь больше, чем себя.

Я буду биться, яростен и стоек,

Пока последний враг не ляжет уходя.