Сняв ненужную суперобложку...

Ехать

...в красный трамвай и ехать. разума с кулачок, рюха твоя, прореха, ореховый мозжечок.

где прорасти-добраться? сто первыми сентября, пальчиками акаций — до стриженого тебя... чтобы: такие дети, всё-то игра одна! вот он, гляди, «секретик», таращится из окна:

кричный, коричный город, каменный шоколад, улочки (злить и спорить), дворики (целовать), дерево — сеть и дверца, кость и живучий альт — солнечными младенцами сыплется на асфальт...

клеить кленовый «носик»? а, да и так чуднО! чей-то случайный взрослый присматривает за мной...

Карандашом в сентябре

1

...если лес и шелест, то вот, всклокочена, на виду повыставлена не по уму, а внутри одно, остриём, отточием белокоро-письменному ему: белокоже-лиственному пройдохе, сукровично-слёзному, где надрез, а слова – зализывать и по крохам, в дорогое ряженые и без…

2

…бездумно, нога за ногу, а верхом течёт холод, и гончая, подбегая, на лапы кладёт голову, во след, и зрачок тёмный, и мех рыжина с белым – она или я? точно уже не пойму первой; и вызубрен от заглавных, выслежен до окончаний, вылизан всклянь, усталый, один изо всех горчащий, в крови его серый порох и красный воздушный шарик, и зим тому… и не трогать, баюкать ещё маленького, и буквы нежней пальцев, и вдох, как листок, длинный. тихонько стеречь дальнего, брести письмецом ли, ивами…

3

ива сбрасывает кору и бежит в отлив. звёздочки ареол вместо бывших веток. море трогает. отполируйте до человека! в новой жизни, смерти, голосе, сне… море волнуется раз, выговаривает: иве-т-та... и выбирает листики, божьих коровок из пасмурной гривы, укладывает на голыши, подвязывает ламинарией-лентой, и уходит… и вот ты идёшь ко мне (а думал, купаться). здешняя, да? – привет?

Чья

1

…Чья жар-птица облако сахарной ваты скомкала? Ты... Песчинки в шлёпанце... Берег — ломтик лимонный на стеклянной (всклянь) каёмке ликёра... А сколько нас, разноцветных осколков смальты — на Мальте? Альт или кобальт? Плутаю пО небу пальцем, рисую знаки (просто — просыплю — просо) вопросов... Впросак, в сачок мотыльковый. Здесь есть мотыльки? Напротив дремлет фламинго на двух коктейльных соломках... Долгий глоток... Вплавь... Расплавь — не знакомы?...

2

П ервая — я, но потом вернёшь мне О стролиста заросли, ангела пёрышко, Ц арицу-бабочку (улетела), Е дкий сок океанской мели, Л ьдинку зрачка, южный загар, У зкий певчий бокал… Й од и ранку — правда?

В январе

Пойдём смотреть на реку в январе. На спину серого колючего дракона, чешуйчатого, спящего, большого, обваренного холодом. Затоны полузатёрты снежным наждаком. Ни голеньких на берегах, ни катерков. Совпавших губ обветренная кома застрянет долгой трещиной в ребре. Помпончики проворных снегирей.

Дракон подслушает озябшие слова, но не откроет солнечного ока, не шевельнёт хвостатую метель. Как ты и я, он прячет летний день на глубине, где обморочно-кроток... Где крови скомканная шёлковая лента, где лодка тонущих от вдоха до коленных изломов... Хитрый. Мы глядим на острова и греем руки друг у друга в рукавах.

Диптих

1 (сквозь белое)

какого цвета след во след, на слух рассыпанное слово?.. как снежный порох, белый свет и чистый лист — неизрисован.

иди сквозь белое, пока январь (моргнёшь — и сразу лето): вся мимо пальцев, языка... но — кружево: полураздета в предчувствии и сквозняках, не деться, да, — и, нет, не спрячет себя до тёмных донных трав, до слёзки стёртой и горячей —

река ли?.. в бережный камыш, навстречу, в плавящую медь — под жарким свитером зимы к вспотевшей коже прикипеть...

2 (всё, что несла тебе)

в сухих коробочках «нельзя», в зелёных «можно» колосках — всё, что несла тебе сказать, не умещается в слова. всё, что несла тебе шептать... горы кружавчатый подол, и лыжником — издалека, и голос пуст, и стебель гол.

но как по зёрнышку — не врозь, а просто через зимний сад блестящих скальпелей насквозь просыплется — и под, и над, повадкой пальчиков слепых чтобы запомнили согреть — пока растерян на двоих весь белый свет и белый снег...

Смородиновый лес

а солнце — сквозь смородиновый лес по тёмно-красным, розовым и белым упругим бусинам прихваченным губами, упрямым косточкам прикушенным легко...

(а там по краю: ива наизнанку за пыльной тучей вскинута вдогонку и от беззвучных судорожных молний — которые одни и гонят ветер вперёд товарняков и вертолётов — уже знобит, метёт озон безумья... и бьётся телефон — живой пескарик, и оборвав натянутую леску без плеска — в тишину, во тьму как в омут, в расколотое зеркало как в сушь... о нём, о немоте... в огне, во гневе...)

...утренним родинкам примятых летних ягод. нет, мы другая половина неба, где край листа двуручною пилою, зелёным леденцом и двуязычным блужданьем на просвет, на шёпот: слышишь, садовник знает для чего привито, а веткам незачем, им только дрогнуть и прижиматься мокрым срезом к срезу, и прирастать вживую, обнимая... плести смородиновый лес... прилипших мошек, мышей летучих с тонкими резцами, грызущих нежный сахар полнолунья и распускающих одежду у влюблённых до нитки, до последнего, до «кто ты?»

Бабье лето

1

в горьких вьюнах, пижмах, головках чертополоха лечь и молчать: вышит выше, вишнёвей вдоха,

вырезан из ржавых крыш жестяных, горячих — кровным листом каштана... (шёлковая иначе, спряденная чужими, сотканная вслепую жилка, тропа ли в глине, трещины тень?..) разуюсь:

розы густой бронзы, мята глухих, мягких... просто молчать. возле. ежа, репей, мятлик...

2

нечаянная но закрой глаза и весь собравшись на кромке губ о как ты будешь ловить меня и ждать во тьме чтобы вновь и вдруг как вздрогнешь трогая где трава уколы кончиков мокрый ворс хвоинок спутанных стрекоза блесной зависнет слезясь насквозь чешуйка рыбья не сколупнуть поймал русалку терпи обняв нежнейшей судорогою рук и ног впивайся а вот слова в которых знаю почти что груб и небо навзничь легко легло наждак загара волос овсюг а мне нечаянно так тепло

3

где ночные-чёрные волосы твои жёсткая неглаженная лебеда если потеряюсь только не прогони летнее ли ворохом и чехарда

порох тёплых тропок звон семян-узелков пальцы разнимаю едва да едва шёпотом в макушку выдыхать мотыльков где слова не сломаны о слова

Птица

Ветер!.. На сотню сторон – ветер… Заметает пылью снежной, бережной лёд в глазницах вчерашних следов. Темна зима, и кроме – ничего, ничего… И только птица-синица день-день говорит тонко – будет весна, разбудит! Глупая птица! Холод сдует тебя. А она – день-день…

Вьётся ветер, жаром несёт песок, песок… Красный бисер швыряет в глаза. Широка пустыня, глубока до дна, ни росинки пропащей – нигде, нигде. Лишь какая-то птица пить-пить повторяет – иди, вылупится родник!.. Глупая птица! Мираж, сон высосет тебя. А она – пить-пить…

А с обратной стороны сна – дождь, дождь… Сетью опутал, утопил цветы и цвета. Вода, вода: никогда, никогда… Но откуда-то сверху – упрямая птица: синь, синь! Выплывет небо, вспорхнёт небо! Глупая птица, мокрая серая птица… А она – синь, синь…

Вода и ветер песком стирают твои следы. Невозможные, почти невидимые следы. Нет – никого – нет… И только глупая безумная птица, прыгая по веткам рёбер, высвистывает – где-нибудь, когда-нибудь... Когда – ни – будь.

Этажи

эта жизнь.

её этажи, витражи, виражи.

ты л(жив)?

вопрошают через стекло.

плоско, гладко, бело, светло.

отвечаю —

лечу, я чай-

ка, почти излечился, чай

вот завариваю. разговариваю.

тонет в облаке земля-

ника.

то не ты, то не я — плыви к ней

в высоты висячем лесу.

а листва далеко внизу.

глубоко не видать. не спрыгнуть.

птицы.

птицы — бывшие рыбы.

посмотри сквозь воздух: тонка

спица глобуса и волчка.

закру-

жить.

не дрожи. ножи?

с отражениями

дружи.

нена-

видишь

себя в зеркалах.

ок-

нах.

Тилибом

жили-были... жили-били, жили-пили/пели/выли

сосны-ели, топи-мели, еле-еле кашу ели стыли-спали с молоком сели-встали так о ком

небылицы? лица. были? рамы мыли. были-сплыли...

я ли — ты ли... мы ли – или?..

Контур

вымыто, стёрто. я — только контур. пробегая, его заполняют чужие собаки, мальчишки, мамашка с коляской и книжкой (какие блестящие спицы), синие птицы — голубки на бульваре, в наушниках парень.

а рядом, чуть за угол — уголь, шаткая алкашня, смуглые грузчики ждут, жгущее солнце степей, недоумённое, сонное... эй, не пей! сор и асфальт. альт — это уже река — даль- ше слышится. из ушкА нитью упрямица тянется. да, вода. ну куда?.. едко, как в дверь соседка, непрошенным лыком в строчку — не-видите-заперто-на-цепочку, придерживаю рукою — не беспокоить!..

нет, — синее и зелёное... незабелённое... «ты же была русалка, жалко... на, вспоминай — месяц, май... и не маши — дыши... камыши...»

часы протискиваются боком.

хватит, пора. эхом, охрой зеркальце поворачивается внутрь, прикрывается рисунком знакомым.

приветики, вот я и тут, — дОма.

Словами

1

наив или наитие иль смехом и мёдом но на вкус неосторожно (колючий плод каштана — сердцевина и пульс, и ласка-хищник этот случай): вдохнувши раз, не выдохнуть. аиром или другою страстоцвет-травою вросло... в сибирских реках, мне сказали, во льду умеет рыба спать до лета. а я чему училась? не пойму, но как золушка по бусинке капЕльной, по кровной ягодке рябиновые бусы, по буковке нанизываю — имя...

...наив или наитие иль смехом и мёдом...

2

Всё потому, что слово — те же губы, с которых оно шариком воздушным, с которых воробьиной че[пушинкой], пчелой болючей, косточкой граната…

Всё потому, что губы — те же страны, а ст[раны] — это встречи, то есть у[час]ть, родство, какое [боль]ше чем медвежий косматый космос но и [мель]че крохи… А наши кр[ох]и — те, кто нам острее и нас самих, и самой близкой речи, но даже к ним мы не плывём немыми пока из губ дыханье, то есть слово…

Вот потому… поэтому, вернее…

Знать

Я хочу знать о тебе всё. Зачерпнуть раньше твоих слов. Городов жилых и проезжих сёл затвердить географию набело.

Как шуршит в кедрах глухой дождь, как бежит по коже капля воды… Называя: брат, понимать: ложь, но честней прочих её ходы.

Как блестит в дебрях волос – соль, как красно солнце с изнанки век, – повторять этот язык вдоль, поперёк, насквозь и врасплох, в разбег...

Как растут бережно семена, как шатает бешеных дрожь земли. Как другие пили тебя до дна! И о тех, которые не могли…

Я бегу выиграть сей звук – древний космос полон муры, туфты! – но его джаз-бэнд о тебе вдруг, и гремит во мне потому что – ты…

Я шепчу, и ветер ерошит ворс дыбом вдоль хребтины тянь-шаньских гор; я хочу, чтоб он и в тебя врос, золотой септический септаккорд, –

чтобы ты слышал в нём ноту Si и в её синь пропадал, спасён из песков-льдин-неводов, и чтоб хотел знать обо мне – всё.

Пить

Ты ведь не знаешь, чтО там. С первого же глотка лопнут горячим потом дойные облака. Осы сосковых зёрен, бёдер нагар/прострел, голос твой станет чёрен, станет зрачок твой – бел. Встанешь, шагнёшь по шпалам, даль это сталь колен. Путь развернётся алым, зелень плеснёт из вен. Две поднебесных нити снижут желток и синь. Разве же ты – не птица? Только беги! Неси дробью безумных пяток, мельницей ног и рук – нерастворённый запах, неотражённый звук! Скорый по взлётке рельсов, выше-гляди-сметёт! Веткой срывая время, навзничь листая – всё: та, что ещё разлюбит, вновь первый раз с тобой… Станут слюдою губы и шоколадной – боль… Канет закат на блюдце, выплывет в бирюзе дом, где тебя дождутся, где одному тебе дальний ночник крылечка – ближе, теплее… НЕТ!! Это – ослепший встречный!.. И – оборвётся свет…

…Чашка с отбитым краем, трещинная змея. Что в ней? Сама не знаю, яд или просто – я…

Читать

…по обрезу слов – босыми подушечками безымянных, через абрис снов – осмелевшим кончиком языка, от верблюжьих колючек кириллицы до лоскутка дыхания, просыпая в кофе (Корфу?) пробелы – Сахару сахарного песка…

...между выпуклых строчек вен, виннокрасных родинок двоеточий : сняв ненужную суперобложку, полями за склейку ресниц ведя – то ла(донно) вдоль корешка, то ли лодочкой-оморочкой, – но на слух тебя, и на вкус тебя, наизусть – тебя…

Дорога над

Котёнок-неженка вдох и мех, а млечное блюдечко горячо! И гжель боди-арта — на самом дне в тебе, не дотронувшемся ещё.

Дорога над ненасытна ввысь раскинув в стороны облака, и след самолёта широк как кисть во мне, не дотронувшейся пока.

Светлы на белой ночи холста, зажмурясь ляжем в едину тьму, друг друга по родинке прочитав, друг друга по буковке расстегнув

до дня, дымящегося рекой, кошачьей шёрсткой в карандаше, друг с друга выпитым молоком — до нас, дотронувшихся уже…

Бессонница

Совы… бесовские и невесомые,

вспомнятся: дрёмой плывёшь, но – коготь

где-то с изнанки… Скажи мне сонное,

то ли с английского, то ли – другого…

Вдохом поймай, отпусти на выдохе –

дёрнусь, но снова – ручные, ручьёвые

волосы, полосы светлые… вылетит

слово… моё ли, твоё или чьё оно?..

Слово-совёнок, гнездо его – жжение,

раж: на рожон через брайль многоточия

буковкой м(алой) – руки продолжением,

снежным крылом – продолжением почерка…

По красной нити

— Чего в такую рань? Эх ты. Легко ли чём свет вставать, встречать идти старухе? — Мне, бабушка, хотелось повидаться, давно не говорили мы с тобою. — А с дочками что не до разговоров? — Да выросли они, живут отдельно, к чему мешаться у чужого счастья, я лучше к вам — ведь часто собиралась. — Ну заходи. Дай поцалую... дылда. Дом-от большой наш, и обняться есть с кем. Мы все с тебя глаза-то не спускали, не ждали правда рано так, но что уж. — Что мама? — Младшая моя краса и ныне! Умней всех вас, всех лучше шьёт и вяжет — светлее снега, легче паутинки! Лишь тёплые ей вещи не даются. — А папа? — Нет, его ты не отыщешь. Напрасный труд. Твой дядя тут пытался свово сынка беспутного... соринка во ста стогах. Но суть не в них, а вот где: все, кто пришли — по кровной красной нити. А белая не выдержит натяга.

— А как... не знаю, спрашивать... — У нас он. Не толкошись, врачи сказали надо, так им видней. А этот воздух лечит и хвори, и обиды. — Расскажи мне. — Обычно здесь не любят нерождённых, но твой весёлый. Мы назвали Ваней, чтоб не забылось, каковы — дары. Смотри-ко, вот и он. Беги, Ванюша, встречай скорее маму. Зачерпни ей пригоршню слёз, лицо умыть с дороги, и молока грудного — ждать и пом[нить].

Что это с нами

Макать ба(ранку) в молоко, легко довольствоваться малым и, гром заслышав далеко, уткнуть теплее в одеяло мигренью раненый висок – а в со(снах) капли и и(гол)ки – и, от(вернувшись) на восток, глаза закрыть и, будто с горки, скользнуть… скользить, в ладони, в (те)нь внутри(утро)бную, и глубже, сквозь мякиш, в млечную капель… А дождь – зашёптывает уши… …В кроватке возится дитя, укладываясь поудобней, пихаясь пятками, кряхтя… …А горка кажется о(гром)ной, всё выше, выше, выше – и вот-вот поймёшь из тайных знаков бегущую строку: они… …но дрёма… тьма… и гром куда-то…

Так мы течём водой в ночи. Совместны, слиты, слитны, гласны молчаньем тысячи причин, нежны, нужны и ненапрасны… Что ж это с нами? Говорят, сквозь сны, как в щёлку-не-пробраться, слепые смотрят в райский сад, весь в блик(ах!) солнечного кварца.

40 (подражание Лорке)

Сорок сорок хвостами метут по снегу. Сорок сорок рисуют углём и мелом. Сорок сорок ко мне прилетели в гости. Клюйте: зерно, ладонь до костей, и кости…

Сорок сорок взлетят и поднимут ветер! Ветер сольётся с небом – одним на свете!.. Сорок сорок взлетят многокрылой птицей. Я захотела в стае другой родиться.

Сорок сорок оставят следы в тетради. Чёрные в белой, пре(красного) слова ради.

Гизелле

1

Сквозь твои черты прорастут цветы – розы в сто шипов, раскалённый мак. Дно стеклянных дней (говори о ней), об одной о ней, да не просто так:

золотая пчёлка отыщет щель, проползёт бедром (а ужалить жаль), а потоп – потом, а тепло – теперь, остальное – шёлк, лепестки и май...

2

Гизелла танцует. Шаги будто дразнят споткнуться. Шипы золотые на злых каблуках этой птицы. Рисованой бабочки певчей, цветка перелётного. Гизелла нежна обожжённо, а сальса опасная длится. И тянутся ветви лесные к рукам её с гжельского блюдца.

Гизелла поёт. Шёлк и перец, торнадо и краеш- ком — сл(ад)кая соль-не-просыпь из ресниц ошалелых! У клетки витой, золо(той) есть открытая дверца — Гизелла; Гизелла, Гизелла!.. — терзать твоё имя, пока обнимаешь… Глаза: оп(рок)инутый обморок, лава и лёд их…

3

Нечаянный этот коктейль не похож на твои, но он для тебя, о тебе лишь. Вот так с утра покажется: рядом, руку лишь протяни, и тянешь руку, и вздрагиваешь — вчера! То памятной мяты уменье всплывать, тонуть, кру(жить)ся чаинками, ткаться в узор ковра — в глазах у идущих мимо теперь не хватает чуть-чуть: гречишного мёда Ташкента, нью-йоркского серебра...

...И снится: гитара — пламя, а голос — волна (война!), прозрачная рыбка — сердце, и пальцы — кривой коралл, а моря опять не выпить, а надо до дна, до дна, и слух уже не отнять, и век не сомкнуть, и стран- но вдруг смешаю в ладонях — тебе, тебе: три лёгких слова, слезинку хмеля, смешинку дня... Дотронься кубиком льда до трещинки в нижней губе и ты почувствуешь, как я целую тебя.

Прозрачны…

1

А вот: налегке-отвлекаясь-хотя-бы – когда холодок или смотришь насквозь, я вдруг представляю что это сентябрь, прозрачный и утренний, тонкая кость:

…в чуть ро[зов]ом платье, ласкающем спину, скользящем и с чёрною лентой-змеёй… Но нет – понимаю едва половину из буквиц-осколков в ночи надо мной, а сколько ещё их найти, обнимая, – ладонь как зрачок и зрачок как ладонь!.. И лента по полу… а впрочем, не злая… (а лава внутри хр[уст]аля и не тронь)

2

у огня – острые края. лучше не трогай. иди своей дорогой.

от воды – холодные следы. глубоко не лезь. по краешку, здесь.

мутный горизонт. ушёл чёрный зонт. остались вдвоём костёр под дождём. утонем? сгорим? дым...

3

Прозрачны твои колени, стеклянны твои шаги. Тату полуденной тени. Зрачки полночной реки.

И ты ещё раньше знала, кем стану тебе (позволь): и вкус моих губ был – алый, а цвет – карамель и соль…

Скульптор

Тяжкой дверной пружиной, трещиной рта в слюде. Жаркой иссохшей глиной скалы брели к воде. Долго — легла усталость облаком на откос. Ночь широко плескалась в реках твоих волос...

Сажей лилось по жилам: зябкой блестеть р(осой), стёртым кружить винилом, гнутой сшивать иглой чудный, чужой, внезапный левобережный пульс, влажный как вдох, по капле — мимо, не выдав вкус... Снилось: ле(пить) на ощупь, слепо вбирать чер(ты), сон — значит можно проще- нья не хотеть, шестым слухом, чутьём к прорехам звёздных медвежьих шкур вспыхнуть — ножом и эхом! кромкою льда во рту...

Небо горело стужей, кралась краями тень, правил резец всё глубже, ноготь луны задев, острые козьи тропы — в самый зенит почти... Мимо? И мим протопал тапками, отпустив красный закат усмешки, вкривь, за рельефы лиц. Скульптор — незряч, конечно. Не разжимай ресниц.

Спать

ребёнок внутри шевельнулся – и спать в своей округлившейся мягкой кроватке. а сердце стучит то под левой лопаткой, то где-то на ветках, где осы звенят… а сверху соседи бросают в траву с балкона пустые бутылки от пива, – вот так и живём, вот так и живу: бездумно, по-летнему, небережливо…

кто скажет, что завтра? кто вспомнит вчера? что линия жизни двоится, не скрою! (бутылка опять пролетела. одна. упала.) а сердце – оно не моё и то тихо блестит, как луна сквозь листы, то вдруг рассыпается в ночь светляками… огни сигаретные рдеют и тают… ребёнок, не спишь ещё? жизнь – это ты- сячи снов…

То ли розовая льдинка

То ли розовая льдинка, синь и даль? Это солнце - погляди-ка в календарь! -

Разбудило сто капелей ото сна. Оглянуться не успели - и весна!

Вот и туфелька-обновка в самый раз. Золочёная подковка, на заказ.

Сомневаться что там будет впереди? Приходи поцеловаться, приходи!

Иероглифически

Мужской иероглиф блёкнет, прочитан. Смысла в нём оказалось не слишком – не то чтобы совсем, но гораздо меньше, чем до-

тронься: цветка обле-тающей вишни ты-

чинкой о-кажешься лишней, хрен васаби – острая зе- лень, уст- алость, скользят ко-лени, лень вн-утренняя… гадаю: ког-да… тяжело лом-аю об иероглиф язык, тво-я Я- пони-я…

Ма(лень)ких лошадей края, кра(сны)х коньков крыш… ч-шшшш...

Аэро

...тенью скользя-задевая спящие города

движется самолёт медлительно как всегда

мошкой ползёт упрямой к рассвету да-

льние уносит страны в глазах вода

с неба а в коже жар задержался там-

тaмы крови в далёком где-то ещё но сам-

о!лёт возвращается и крыла-

ты и я и новая жизнь легла

завтрашняя на огни на земные ран-

ние и утро сквозь тучи краснеет нам

ли про него грустить-то летит когда

тенью скользя-задевая спящие города...

Тень Ли Бо и другие

…слу-

чайны розы-

грыши, в небе чай-

ка, сто видов чая-

ний в огне печа-

ли…

а жизнь пре-

дательская штука еже-

ли ты в китае я же на-

ивна хуже не-

жных и страшных по-

вестей безумного по-

эта судьба иных стран-

ней но чудится кар-

еты а может тыквы скрип-

ка и дрожит конь-

ячно… выпей луну ли-

бо тотчас сойди с у-

дачной тропинки в к-

рай куда пе-

ром раж-птицы вольной ле-

тишь словами лья-

сь вот так легко ли бо-

льно…

Небо рушится вниз

…небо рушится вниз, разламываясь на ты-

сячи хлебных крошек, на шаткую тишину,

на собачьи следы, так похожие на цветы,

на цветное пятнышко крови и шерсти клочок, на губ-

чатый наст-

упав-

ший медлен(но) белым обнявший час-

то бестолковый город, ок(нами) вылу(пленными) полн-

очи ждать не хочет небо, касаясь нас-

пех,

касаясь нас-

мех,

касаясь нас-

мерть –

ле(тучи)м шёл-

ком…

и вот малыш катает снежки и ему всё равно,

что за буквы, сплошные «же», и зачем с высоты,

и тебе - «не попал!» - невесомо и белым-бело…

это небо как мы: потихоньку, на ушко, на ты...

Приворот

Помани меня пальчиком-пальчиком – тАк хочу – золотым ноготком удачи блесни, черкни! Зацепился крючок в глубине, чешуя причуд через сумрак вспыхнула лезвием… Край земли? – Острой кромки льда, за которой – пропал, пропал! Оступился в чёрное, – тонкое серебро проломив коньками... а речка (не речь – река!) – не поняв, всё бормочет страстное-не-о-том.

Озорна, жестока, веди ворожбы резец коготком приманчивым, нежным, злым огоньком. Или это я тебя, стёклышко-леденец, прижимаю к нёбу танцующим языком?

Пустынное

...и вся её смуглая скорлупа, горячая спальня вьюг, в секущихся шорохах трав, упав, увидишь – прозрачна вглубь песка: на тысячу злых шагов, до косточки мышьей, до ручья, оброненного далеко, монетой в пустое дно.

и ты, то дёргаясь, то ложась в бессонницу, букв крупу ссыпая, голый язык зажав зубами, несёшь во рту пустыню: колкую эту шерсть, окрошку углов, узлов, и тоже навстречу, как перст, как есть, прозрачен на тысячу слов...

Неровное

человек человеку — почерк, две горсти букв, мятный зелен лист письмеца и красная в нём строка. азиатский шёлк подмышек, иероглиф губ, гладкий воск обмана, клинопись-не-вникай.

человек другому — имя на запах, след языка по нежным ямкам, меж пальцев рук: белый волк по брюхо в снег заметён, слеп, и позёмка стирает тропы... в полях, вокруг...

человек человеку азбука, ноты, счёт, голый провод, палёная шерсть, потом-поймёшь-ерунда; чёрный лось заходит в реку, небо пьёт, поднимает голову... капает розовая вода...

человек между прочих — прочерк, пустой пробел. не прошепчешь другим, что боялся вслух для неё. белый волк темно оборачивается к тебе. чёрный лось забредает в облако и плывёт.

Ночью

1

дай мне, дай мне сказать... ты же тоже из слов, не из взятых назад — из коленных углов, тёплой ямки пупка, паль-чи-ков-на-вос-ток, за границу загара, ты тоже — песок: против шерсти взъерошен, просвечен до косточки предпоследней — колючей, непарной — не просто так: позвоночный язык, и не спрячешься за щёку... ближе сказать — это больше сказать...

2

молчи, но пьяной ночью — пьяной, волчьей, приснись мне зло, чтобы стекло толчёное хрустело на зубах, кормило солью (скрипело ломаное) — резкой, крупной, красной... нечаянно? нет — в пот ошпариваясь, небритою декабрьской щетиной по голым розовым бутонам, морским песком меж коцанных коленных чашек сжимало нас до полного, до щастья, до кожуры, веснушки до единой — твоё молчание...

Над глубиной

...так и плывём над глубиной,

как щепки, белые на чёрный

ночной гудрон: уже без счёта,

без тонкой кожуры, больной

(черешно-шелковичной-наспех)

о том, насколько мы напрасны

с тобой...

не так: во снах, когда друг друга,

как из ручья, берём на руки,

на тяжесть бёдер, губ припой,

на слово — скрипкие качели

над лебедой —

«усни-поспи-приснись...» простой

язык. но здесь о языке ли?..

Об авторе

Марина Чиркова умеет видеть жесты природы и делать их жестами поэтическими. Природа «дикая» живет в ее стихах как нечто стихийное, неисчисляемое – охапками, копнами, грудами, буреломными зарослями, смородиновыми кущами, травными гнездами-колтунами, в которых всё перепутано и взаимопронизано, «выдохнуто» одно в другое, но при этом – «слова не сломаны о слова». Природа «очеловеченная», городская, присутствует в стихах Марины более сдержанно, компактно, не выплёскиваясь смыслово и интонационно за некие заданные автором контуры. Марина Чиркова, безусловно, относится к тем поэтам, которые скорее ворожат, нежели конструируют. И ворожит она – на звук, по аналогии с тем, как можно ворожить на воду, на огонь, на другие «подручные материалы» в магии. Петра Калугина

Вот неоспоримое доказательство того, что, говоря по-простому, женский дискурс являет собой другой конструкт и другую парадигму, нежели мужской. Татьяна Комиссарова

Мне очень нравится этот автор: он остроумен, остроязык и невероятно обаятелен, непредсказуем и вполне узнаваем, убедителен, в высшей степени женственен и что называется палец в рот не клади» Марианна Боровкова

Это стихи. Из тех, что я называю подлинными. Наиль Мелиханов