Снежная пыль

Игрушки

В десять лет

Я наряжаю ёлку

Вместе с бабушкой

И подклеиваю скотчем

Разбитый шарик.

В двадцать лет

Я иду в "Фикс-Прайс"

За новыми игрушками.

На полках разноцветный пластик

В прозрачных коробках.

Красные бусы и синие шары.

Кружки с весёлыми оленями.

Маска Санта-Клауса.

Пиво за полтинник.

Чипсы, два пакета.

Мишура.

Ми-шу-ра.

Ми-Шу-

Ра.

В тридцать лет

Я наряжаю ёлку

И думаю:

Игрушки, которые не бьются -

Ненастоящие.

Елка

***

Цветёт рождественская ёлка.

На ветках кисточки иголок -

Мягки, податливы, неостры:

В бессмысленном стремленьи к росту

Не чуют запах хвойной гнили,

Не знают - дерево срубили.

Вода в ведре черна, недвижна.

А под ведром - две стопки книжек

И табурет: чтоб выше, краше.

Сто огоньков на ветках пляшут.

Блестят шары; медведь, лисичка -

Зверинец в сказочном обличье…

Под ним - стеклянный Теремок;

А над верхушкой - потолок,

Роняет снежную побелку

На всех зайчат, волков и белок.

Крадется кошка тихой сапой -

И алый шар толкает лапой.

Ещё, ещё раз! Ближе к краю…

В совок осколки собирая,

Бесплотный призрак ранит руку.

С косой горбатая старуха

Глядит бесстрастно на сумятицу,

На кошку, что мурчит и ластится

К ногам под черным балахоном.

Ждут часа санки на балконе,

Тарелки ждут, и ждут бокалы

Конца и нового начала…

…

С рассветом все исчезнут. Только

Цветет рождественская ёлка:

Среди зеленых пышных веток

Звенят игрушки на безветрии.

Одеяло

Одеялом теперь подоконник застелен.

Смешным,

В красно-белую клетку.

Им когда-то меня укрывали от осени стылой…

Я не помню, конечно –

Но было

И это.

И такое, что дождь за окном и в окно -

Мелкой дробью;

Шелест книжных страниц, черных букв домино,

Тусклый свет ночника в изголовье…

Старой лампы настольной, советской, завода «Салют»:

Люди врут -

Очевидцы, поэты…

Не врет одеяло.

В мягкой ткани – конец и начало.

Либретто -

И кода.

На исходе забытого лета забытого года –

Накрывали им стол, чтобы гладить белье и рубашки.

А декабрьским днем положили в коробку для кошки,

Где она принесла пятерых мокроносо-пушистых

И нахально-писклявых, слепых и с хвостами морковкой.

Было солнце лукаво-лучистым

Тогда, на пустой остановке,

В мороз.

Но светило вполсилы:

Не нам, мимо нас, не всерьез...

Я пятерок из школы в ту зиму уже не носила.

Было что-то еще: до зимы, до меня – что-то было.

Одеяло безмолвно озябшую память укрыло,

Как укрыло - спустя двадцать лет - уходящую кошку…

Смерти нет –

Только прелой листвою следы запорошены.

Смерти нет –

Только долгая ночь перед долгой дорогой.

Смерть есть смерть.

Но вокруг посмотреть – любо-дорого…

Что-то будет еще, после нас. А пока – подоконник,

Где другой, непохожий – пузатый и рыжий, как солнце –

Кот ворчит одеялу про что-то такое, котовье.

Может, жарко ему; может просто неймется

От скуки.

Чьи-то руки

Кот видит во сне и урчит, еле-еле.

Листопад и дожди. Одеяло в свалявшейся шерсти:

Мы фигуры и пешки на клетках его красно-белых,

Мы выходим на свет, и уходим - на свет, честь по чести,

Выползаем из тьмы - и уходим во тьму тихой сапой.

Мы горим и сгораем;

Оно – остается и греет…

Кот, хвостом отмахнувшись, зевает –

И прыгает

На пол.

Лампа

На лёд, присыпанный снежком,

Ступает голубь сизый.

Топорщит хвост, идёт пешком

По скользкому карнизу,

Глядит в окно на жёлтый свет,

На ходики с кукушкой,

На облетевший сухоцвет

И хлебную горбушку.

Пора ему сорваться вниз,

В метель, расправив крылья;

А он ступает на карниз,

Где в снежно-звездной пыли -

Цепочка маленьких следов,

От края и до края.

И лампы желтый ободок

Горит, но не сгорает.

Гамбургский счет

I.

Как виноград, ты месишь грязный снег

на остановке серым утром зимним.

Морозный воздух отдает бензином,

дерет лицо и замедляет бег

минут. Холодное нутро

автобуса приемлет равнодушно

любого, будь хоть стар, хоть млад, хоть хмур,

надушен

скверно, непричесан и похемлен…

Пыхтит автобус, закрывает двери -

и едет сквозь промозглый понедельник.

Прокладывает курс,

ползет к конечной -

не мотылек, но гусеница;

а во тьме тоннеля

ему мигает дальним светом встречный…

II.

Обыденность безвидна и пуста,

вино ее горчит. Закуска – безыдейно-

черства…

Тут все, как у людей!

Вот только люди –

не те…

Да что за люди?

Чушки, сельди в бочке!

За окнами – недобрая метель,

внутри у каждого как будто обесточен

какой-то очень важный, нужный нерв…

Как будто ты – не пассажир: кондуктор,

случайно перепутавший маршруты,

и должен за проезд собрать, любой валютой -

но ничего не можешь дать взамен.

Поэтому молчишь, один из них.

Автобусное братство

работает локтями безучастно,

и ждет не перемен,

но выходных.

III.

Ведущим счет по Гамбургским лекалам

повсюду чудятся обман, интрига, сговор,

антиутопия, что тянется с начала

времен – и ныне входит в штопор.

Им отвратителен автобус и водитель,

которого не видели

в глаза. И пассажиры, и зима, и город,

до развлечений жадный второсортных,

и слабое, негреющее солнце…

Нет веры чудесам и чудотворцам:

обман и морок

кругом!

Народу нужно ехать, хлеба, зрелищ:

он поражен невежества саркомой,

расчеловечен!

И не будет по-другому

в том маленьком мирке,

в том цирке,

что назвать зазорно домом.

IV.

Где Гамбурга огни –

а где Капотня?

Затянута дорожная петля

на шее у философов диванных.

И все же, все же, все же! Как ни странно –

но что-то между ними

есть…..

С небес

все сыплет на дорогу манна,

ползет ЛИАЗ один в рассветной мгле.

Ни капли волшебства в нем. И обмана

ни капли… Вот украдкой на стекле

какая-то селедка пишет пальцем,

о том, что любит, любит! - и любима.

Малец сопит под старым школьным ранцем,

запальчиво бранит жену сосед,

повсюду

сердитый шепоток, косые взгляды…

От фар навстречу едущей машины

Метель вновь прорезает яркий свет.

Нет места ныне здесь иному чуду -

Но, в сущности, иного и не надо.

ЛИАЗ спешит сквозь снежные торосы…

В трактире гамбургском

подвыпивший матрос

роняет спички –

и ругается по-русски,

но прикурить не смеет от свечи.

Тополиная аллея

Знакомый тополь на аллее

Насыпал снега мне за ворот.

Под ноги мне ложился город.

Он становился все белее,

Он становился злее, чётче,

Контрастнее – а я как будто

Была водой его проточной,

Ручьем его сиюминутным,

Избегшим ливневых колодцев,

Роднёй протекшей теплотрассе.

И город мой под зимним солнцем

Сиял, торжественно прекрасен.

Я шла. Знакомый с детства тополь

Насыпал снега мне в дорогу;

Да что там лето? Два прихлопа.

Зима – иное, слава богу,

Но таял снег; текла за ворот

Вода холодная, живая...

Я шла, вместить в себя желая

Передо мной лежащий город –

И тополиную аллею,

И метромост, и гул Арбата...

И облаков высоких вату,

С повадками воздушных змеев.

Был день по-будничному светел,

Высок был тополь и серьёзен...

Потом ударили морозы

Безжалостно и добродетельно.

В декабре

Торчит из-под снега сухая листва,

Травы неувядшая зелень.

Декабрьский полдень всему голова

У многоэтажки панельной:

Отброшенный окнами солнечный свет

ТикАет подстреленным зайцем -

И теплыми пятнами кровь по листве

Стекает, как время сквозь пальцы.

Лови его, ну же! Не думай о том,

Что в ходиках злая кукушка

Стащила заветный бочонок лото

И подло нагадила в душу.

Не слушай навязчивых криков ее:

Скорми приблудившейся кошке.

Пускай на верёвке замёрзло белье,

Усыпано снежною крошкой -

Опавшие листья, как чипсы, хрустят,

Прикрыты вчерашней газетой.

Становится день чуть длиннее, хотя

Его не просили об этом.

Скачками уносится заяц в закат,

Петляет дворами пустыми.

Мурлыкает кошка и нянчит котят,

И чайник фаянсовый стынет

На маленькой кухне, где плещется тюль,

Исколотый солнечным светом,

Цветы на обоях, и скоро июль

Давно отгоревшего лета.

Сон в летнюю ночь

В полудрёме мерещится снег,

Невесомый, как пух тополиный...

На окне -

Позолоченный иней

От душистой пыльцы разнотравья.

Соловей распевает заздравную,

Дрозд-рябинник трещит на заре.

Нынче солнцу гореть и гореть!

Ветер кроны деревьев ласкает.

Воробьиная наглая стая

Облепила сиреневый куст.

Только снег все никак не растает,

Как несладкая вата на вкус.