Сначала слова, потом музыка
Гром средь бела дня
Иду я, и тут гром средь бела дня,
Крепчает так моя искренность, как
Идея, и где я найду карнавал,
На котором случался жизни обвал...
Тридцать три раза иль я не Илья,
Федя, прости — такова красота,
И судьба, и мольба за меня,
За пару грошей в церкви родня...
Покупает то, за что сражаться пора,
Наступила, как родился без брака я,
Как гром среди белого дня,
Крепчает моя искренность так.
Дежавю — это сигнал из моего подсознания,
А значит, я видел уже смерть каждого, (но не свою),
И каждому сказать об этом горю желанием, (я горю),
Но каждый живёт так, что только жизнь его мания.
Эта новость пролетает, как гром, когда молния только ударила,
Это было слишком рядом, даже если задеть никак не смогла бы, (она),
Не обязательно среди белого дня, ударяет и когда ждали мы, (тогда),
Печаль на спину падает, ноша как путь до Голгофы, тяжёлые сны.
Не стыдно — кричи, когда уходят они, не важно небо в те дни,
Ведь страх либо до, либо после — и там будет после, и там будет до,
Однако одно — доведет до безумия, а второе — подготовит до ада,
Сначала слова, потом музыка, или тишина, а потом какофония мрака.
И всё же падать в ужасающе асимметричную бездну отчаяния
Страшнее всего не тогда, когда на небе пелена заслоняет нам
Лучи света и где-то пробивается день, когда молния ударит во тьме,
Страшно только в то время, когда смерть, как гром среди белого дня.
«Когда гром среди белого дня...»
«Ой да гром средь бела дня!»
Схожу я с ума, так схожу я с ума,
Последние сны — так страшно жить на это смотря.
Когда гром среди белого дня,
Ой да гром средь бела дня.
Так уже вышло: не просыпались, когда я возле них кричал,
Проблема только в том, что это довольно тонкая грань,
День — всего-то скучное интро к мирам сна и случается порой,
Камень, что пинал ты, окажется твоей могильной плитой.
Но есть парадокс: не приятный курорт
Настигает уже тебя, теперь не страшно, когда
Ударяет гром среди белого дня,
Вот так вот просто среди белого дня, (да-да-да).
Вот теперь приятно упасть замертво на кафель,
На холодный кафель, не чуя и секунды страха,
Или видеть приятные сны, а после — никакого мрака,
Последнее мгновенье в приятной пелене кайфа.
Но так отвратно думать, как бы мне умереть хотелось,
Тем более понимать, что хочу я, чтобы небо разделось
Для других, а после гром ударил для них и полилось,
Может эгоистично, но мечтаю, чтобы это сбылось, (но оно не сбылось).
Отмотай-ка жизнь мою назад и ещё назад,
Вот иду не пьян я через град, лето, водопад,
Что любовь умрёт, и жизнь уйдёт, вяло подпою,
Обо всём я вспомню, старый чёрт, бездны на краю.
«Так уж вышло — во сне не умру.»
Круто, о да, так круто о да,
Последние сны — так мягко жить на это смотря.
Когда гром среди белого дня,
Ой да гром средь бела дня.
Подземка Хосе
Я начинал тогда:
Паломничество было — моя судьба,
И такова дорога того одинокого паренька,
Что писал стихи без пера.
В голове рождались идеи,
Миры, и новые грехи,
Все они связывались в поэмы,
А я иду в свою гору Мцыри.
Но кричали вслед мне,
Что не достоин счастья — все,
Говорили: «Его ждёт тьма»,
Ведь сознанием улетал в облака.
И не было стыдно за эти слова,
Когда кричал на воспитателя,
Закрыли в четырёх стенах —
Белые, как их помыслы, (ага).
Думали запечатать идеи,
Надеялись спрятать книгочеи,
И как вырвался — бегом,
Воспоминая обвёл мелом.
Впереди ждали страдания,
Но лучше, чем рай навязанный,
Не пугала даже темнота,
Ведь вдали из окна, (свет сиял).
Я тогда забежал,
Сказал: «Свет гаси»,
Как и сейчас стою
И своему Хосе кричу...
Гаси свет Хосе,
Нет больше пользы вообще,
Нет времени сказать «прощай»,
Свет гасит наши жизни, но ты мне обещай...
Ярче солнца — не конец,
Ярче солнца — не конец,
Ярче солнца — не конец,
Ярче солнца — не конец.
Мы спрятались тогда в подземке,
Засели надолго в косынке,
Там я узнал много чего и имя его,
У меня же такого быть не могло.
Но мы поладили, как в тех сказках, (стихи),
Где друг за друга готовы на смерть, (идти),
И много вообще было, и слышался океан,
И на берегу вдвоём стояли, на сердце играл орган.
А душу грели те воспоминания из подземки,
Душу грели наши совместные деньки,
Всё ещё улыбка, смотря на то, что ближе мела,
Как эта паучиха наши судьбы, как паутину, сплела.
Но пишу стихи только, когда плохо, (почему их так много?),
Дайте мне таблетку от своих мозгов, (как Феде),
Я совершил не менее, чем пять ошибок, (похоть),
Вот бы вырастить своих клонов из пробирок,
А еще 40 часов в сутках, чтобы успеть всё,
Тогда бы Хосе не умер, я бы не упал в жизнь-шизо,
Так вот почему мне так паршиво.
Гаси свет Хосе,
Нет больше пользы вообще,
Нет времени сказать «прощай»,
Свет гасит наши жизни, но ты мне обещай...
Ярче солнца — не конец,
Ярче солнца — не конец,
Ярче солнца — не конец,
Ярче солнца — не конец.
Больше никто не мог выключить свет в доме Хосе,
Его уже давно там нет, а ядерный свет пробирался,
Он полез тогда как ворона за блестящим Картье,
Так хотелось ему есть, пока я той стороны касался.
(Но я иду дальше...)
Девушка из Нагасаки
Я уже не тот, что раньше,
И не тот, кем хотел бы быть,
Я оторван от панчей,
И от самой концепции любить.
А ей с виду лет не более, чем 20,
Манил меня этот азиатский лик,
Не надо стесняться шастать,
Не сопротивлялся я её любить.
В этом жестоком баре драки,
Своего места мне тут не найти,
К шёлковой блузке цвета хаки,
Приближаюсь — хочу ближе к любви.
Моя рука тянется к ней,
Она вдаль и в пляс, ветер её лови,
Красива как корабли среди морей,
По табакам — давно пала в любви.
Смотрю на её губы, алые, как небо,
На красные знаки под этот альбом,
Книги стихов о красоте и всецело,
Это то, что называется «любовь».
Да, в этот день, может, умирает мир,
И над нами схлопнется Божья ладонь,
Где-то на горизонте виднеется гриб,
Так что тем более нужна любовь.
Но мне слишком больно,
И к сердцу нож прижимаю томно,
Выбрана была не та дорога —
Девушка из Нагасаки умирает с Богом.
(От моих рук — тревога.)
Ох, уж эти высокие строфы
Про любовь, про море, про не те дороги...
Да уж эти лунные блики
И мои замаранные руки.
Все в крови её любви,
И этот шумный бар слеп спорами,
Я за барной стойкой — эля стопку, (бери),
Бери меня, тревога, лови за морями.
И от этой дымной трубки тошнит,
Любил я девушку из Нагасаки,
И что там капитан? Какая Франция?
Какой Марсель — такая пассия.
Уходит девушка в далёкий путь,
За подмышки, оставляя кровавый след,
Тащу её я, а меня возьмёт дурь,
И на кораллы алые от дев и ласт...
Я бросаю фрак, а вместе с ним и страсть,
Да, я уже не лезу в эти дебри,
И не плачу в воды солёные,
Я сижу в баре шумном, попивая бренди.
А в голове их вечные мольбы ядрёные,
Но как разрыв ядра, только её лик,
Красивое лицо и пустые глазницы цвета хаки,
Ведь как убивал, молчала девушка из Нагасаки.
Но мне слишком больно,
И к сердцу нож прижимаю томно,
Выбрана была не та дорога —
Девушка из Нагасаки умирает с Богом.
(От моих рук — тревога.)
Тревога поглощает всего изнутри меня,
Ловлю себя на мысли, что это только моя вина,
Тревога рубит сердце, как будто гильотина,
Каждый день танцую с ней до'самого'поздна,
Потом случается эта беда —
Теперь я только один возле берега,
А по то строну...
(Тревога...)
Ничего не надо
Ничего не надо, не надо счастья,
Любви не надо, не надо снасти,
Мне не надо цвета яблони в окне,
Ни печали женской — я найду себя в стыде.
Рожей — в грязь, лечу я рожей в грязь.
Этот пляж отбивается громом на сердце моём,
И я стою тут, словно яблоко зимой на дереве в снегу всё,
Мне не надо ничего, но и не хочу дома висеть, как бельё
Постиранное — оно как Борис Рыжий, эхом отдался позвонок.
Рожей — в грязь, лечу я рожей в грязь.
Небеса уходят, оставив позади сердце мальца,
И не важно мне, ведь так и хотел, уйдя сгоряча,
На плечах сидят два демона, шепчут мне про моря,
Про солнце, лето и песок, но, бросив всё, ветер улетал.
Рожей — в грязь, лечу я рожей в грязь.
И всё же ничего не надо мне,
Если я с собой один, поливаю цветы у Эвы,
«Её убил злой ветер, присыпав кучей камней...» —
Так сказал я, когда нашли фрак там моей модели.
Рожей — в грязь, лечу я рожей в грязь.
Вам не надо огня, вновь пришёл я,
Как было у Хосе, как было у Эвы,
Я подарю каждому много тепла,
Будет хорошо как в объятиях девы.
Рожей — в грязь, лечу я рожей в грязь.
А что не говори — за мной не будет слёз,
Некому тут лить их, если разрушил всё,
Мои руки по локоть в пепле и гари,
А ты держи, защитник, при себе свои лапти.
Рожей — в эпилог, лечу я рожей в эпилог.
Горизонт
На небесах град из огней,
Человек загадывает больше людей,
Ведь одному так страшно, одному так важно
Не напороться на склад ржавых гвоздей...
Босыми ногами, нет больше жали,
Не подаст никто на обувь, как бы вы не кричали,
Важнее теперь жизнь, чем жизнь детей для их матерей,
Последние погибли, что любили, (а трупам не важно с кем).
На опыте их, другие убежали, (человечкам страшно),
Но не понять как не приятно, когда на глазах влажно,
Но не понять любому ту боль,
Что видит ребёнок, засыпая вновь, (под это...).
И к горизонту два малыша
Убегают от живого вреда,
Но случается эта беда —
К старости только один возле берега.
Только один возле берега,
Только один возле берега,
Только один возле берега,
Только один возле берега.
Я не понимаю соль ту, что сыпется на раны человечков,
А ей не понять то, что делает она, ведь наплевать на ту осечку,
Что была в лесу, когда шли за рыбой по ту сторону на речку,
Когда плохо — тоже нужно кушать, но нарвались не на ту леску.
Никакой рыбы — только алый филиал,
Теперь деревья летом, как осенью оскал
У волка, только съевшего кроля,
Но соли наплевать, белая смерть — это её судьба.
Ага, да, сопли развесил тут я на века,
Тяжело так думать, когда речь про давние времена,
Всё хорошее уходит как только, так сразу,
А «сразу» — это как только прошло оно, и на заразу...
Только плохое живёт под твоим окном, будто от свежей раны боль,
Рвётся так мой небесный крой, ведь ткач узнал, что такое любовь,
Нити судьбы... теперь ему не хватает только своей,
Он связывает те, которым вместе не быть веселей.
И теперь ужас познают его дочери, и дочери сыновей,
Мучаясь от боли, они молят: «Убей меня, убей!»,
И не рыбы, и не дешёвый плод — не познать вкуса ей,
Ведь на горизонте сеть ядерных огней...
Когда нету солнца
Облака, как сахарная вата,
В небесах растают, и все станет пиздато,
Солнце, лето, песок — жить очень приятно,
Когда ты не думаешь, а когда прямо...
Смотришь, а там чайки кричат,
Только подумаю — дожди моросят,
Ведь слышу я в них твои имена,
Но опять я смотрю... и вуаля.
На мои глаза розовые очки,
Такое счастье одному тут жить,
Своё бытие на земле волочить,
Смотреть на ручей, как время плыть...
По течению, за рыбою, просто быть,
Быть и не думать, как на столе пыль,
Или как кот Дваждылюб игривый,
Как Рыжий убийца, как Диабло Гато милый,
Пока он не придёт, а ты не чистый внутри,
А вот было бы зеркало для души.
Тогда на небесах пелена,
Когда нету солнца — счастливее я,
Когда дождь — на сердце жара,
Разряд дофамина, любовь, искра и твой взгляд.
Когда нету солнца — счастливее я,
Когда нету солнца — счастливее я,
Когда нету солнца — счастливее я,
Когда нету солнца — счастливее я.
Жизнь — это фильм,
Который не вышел во всемирный прокат,
Он слишком короткий
Для этих межзвездных бродяг.
И с радостью я бы хотел,
Прожить ещё хотя бы сто лет,
Но парадокс: если не думать — смерть,
А если буду — тогда как фуршет...
Разложусь на этом столе,
На котором распяли менталитет
Всех тех людей, что улетели в кювет,
Когда слушали про пистолет.
И про те вещества, те песенки,
Что у горла стоят, как лезвие у ножа,
Лучше слушайте больше добра,
Больше вола, что тащит Бога,
И все те слова, цитаты Будды,
Меньше слушайте думы Иуды.
Тогда на небесах пелена,
Когда нету солнца — счастливее я,
Когда дождь — на сердце жара,
Разряд дофамина, любовь, искра и твой взгляд.
Когда нету солнца — счастливее я,
Когда нету солнца — счастливее я,
Когда нету солнца — счастливее я,
Когда нету солнца — счастливее я.
Если надо купюры — ищи их везде,
Если надо бурда, то не золота,
Но золотой как-то сказал:
«Счастье зависит не от имущества,
А от того, что думаешь ты,
Что видишь там, где от солнца и до луны
Циклы летят из раза в раз»,
И думаю я, ещё раз думаю я.
Директор театра
«Да, я не убивал, оттого и не скорбел,
Только он разрушал эту свору тел,
(Своих любимых тел...)
А его роль, (эта), он так просто —
Директор театра, сука, директор театра, (ложно)!»
Я устремляю взгляд дальше облаков,
Минуя всех этих ангелов взор,
Я обращаюсь к луне, стоя на сцене,
У меня есть много вопросов, вплоть до смерти.
(Эй, до самой смерти!)
Я знаю — не убивал Сальери,
Этого напыщенного гения, (прости),
Великолепие работ их к самой сути,
Не допустит к смерти, как мои руки.
(Мои замаранные руки...)
Замаранные руки не убьют меня,
Даже если достоин я этого как моря
Достойны отражать небесный крой,
И не смерть, а жизнь — оковы.
(Да и кто бы говорил?)
Да что ты? Да что я?
Не спасти мне Хосе никогда,
Не видеть любви, хоть и не тают облака,
Завален кипами бумаг ад.
(Но это мой мрак!)
«Пришло время умирать, Джон ди Рибера...»
Да, он не убивал, от того и не скорбел,
Только я разрушал эту свору тел,
(Моих любимых тел...)
А моя роль, (эта), я так просто —
Директор театра, сука, директор театра, (я)!
Фрисон
«Ах, передо мной пустой зал,
Я стою на сцене пыльной, как вал,
Но вижу я лица, разрушенные мной,
Сердце болит — вот это отстой...»
Тот кто разрушал, в счастье наконец-то разрушил себя,
Не был мне другом ты никогда, брат,
Зал пред тобой нихуя не пустой,
Один Эвы лик стоит чего...
Я в первом ряду, смотрю на твою физиономию,
Извещённая своим совершенством, опьянённая болью,
В этом мире больше живого никого,
Ты разрушил вообще всё... где же мой Бог?..
Но твоя смерть — первородный фрисон,
У Эвы как не было, так и не было слёз,
Мои же замыленные этим мостом,
Что вёл нас... но ты, сука, так чёрств!
Слышишь, Джон,
Твоя улыбка в лицо не пустому театру,
Меня клонит в сон,
Вскоре останется тут только он по блату.
Ты разрушил всё... что же в этом время делал Бог?
Почему я не возле него, а недалеко от того,
Кто ближе к дьяволу, чем к святой,
Ради всего моего — меня зовут Хосе, умри же со мной, Джон.
(Не явится к такому Бог...)
Памфлет
Всё кончается,
Всё начинается,
Вечности нет — нет бесконечности,
Но бойся этот памфлет, как Бафомет,
Боится божьего слова, но не самого Бога,
Обтекает смотря из повозки этого вола.
Бафомет Элифаса Леви — Кадуцей,
Всё это символы, ужас, ведь он так захотел,
И не важно где родился, ведь слово одно,
И теперь ты для человека — Сатана и Маммон,
Змей древний, Аполлион, Астарот и Абаддон,
Ты — противник, враг света, лорд искушения и великий дракон.
(А слово было всего-то одно...)
ЭЙ Лео, покажи всем истинное лицо, (моё),
Я теперь зло, так сказал Ватикан заодно,
«Это была шутка!» — и чё?
Теперь на меня пишет памфлет каждое чмо.
Всё повторяется,
Всё повторяется,
И в небо коза, как символ благословения,
А перевёрнутый крест — всего лишь другая точка зрения,
Хватит шутить, человеческой глупости нету границ,
Если прикол — это вся жизнь, тогда с-с-с... (панчлайн — не выход).
Скажу с серьезным лицом: Бог связался со мной,
И приказал выбрать игру, одну, легко, ушёл, (и теперь),
Мне 19 — я на старом андроиде играю в маджонг,
Мне 20 — я на новом андроиде играю в маджонг, (и мне так хорошо),
И так далеко до момента когда новый обернётся старым,
А я пока молодой, но Лео, укажи мне на мои раны.
(Раскрой всем мои карты...)
ЭЙ Лео, покажи всем истинное лицо, (моё),
Я теперь зло, так сказал Ватикан заодно,
«Это была шутка!» — и чё?
Теперь на меня пишет памфлет каждое чмо.
Эй, вскрываю гнойничок, (спасибо, но нет),
На своей душе сделаю тату, где лёд огню ставит блок,
Или цок-цок под каблучок, (бля, выбора нет),
А может самое время — время ставить всё на кон?
Нахуй хайп, ведь жизнь одна, или нахуй жизнь, (ради хайпа),
Бога ради, мне нужен только демон типа Бафомет,
Или твои слёзы, малыш, (моя ты зайка),
Моей любви к тебе в этом мире ничего крепче нет.
Эй, мне не нужна слава, будто я Слава, (КПСС),
Хотя хочется, чтобы больше прочли мой творческий блеск,
Хочется жить там где хочется, чтобы не нападала Мара, (или смерть),
«Ну так что ты делаешь здесь?»
Я мечтаю...
Я мечтаю...
Я мечтаю...
Или разрушаю?
Спасибо за чтение
Вернуться к книге