Смерть и Клубника в декабре

Глава 1

«Мой цвет пурпурный»

Мой цвет пурпурный —

не алый крик, не траур чёрный.

Он как закат над серым миром,

как ток по венам — непокорный.

Во мне шумят чужие песни,

рок-н-ролл старых площадей,

и каждый шрам звучит как честный

аккорд из прожитых дождей.

Я из тех улиц, где молчание

опасней крика по ночам.

Где люди прячут сострадание,

как нож складной по карманам.

Но я жива. И это странно —

после потерь, чужих атак.

Я собирала себя рвано,

как будто мир — сплошной бардак.

Мой цвет пурпурный — цвет ожога,

цвет королевской пустоты.

Цвет тех, кто выдержал так много,

что стал сильнее темноты.

Я не святая, не легенда,

не персонаж красивых книг.

Я просто человек из пепла,

что снова учится любить.

И если спросят:

«Кто ты, девочка?» —

я усмехнусь, смотря в окно:

«Мой цвет пурпурный.

Значит, сердце

ещё пылает всё равно».

Глава 2

«Его цвет — зелёный»

Его цвет — зелёный.

Не нежный, не весенний.

А как огни под рёбрами

у старых станций метро.

Как выцветший подъездный свет,

как дым от мокрых сигарет,

как взгляд, который много лет

я не смогла забыть всё равно.

Он приходит внезапно —

музыкой, запахом, снами.

Будто время сломалось

между «тогда» и «с нами».

Его цвет — зелёный,

цвет упрямых надежд.

Тех, что живут слишком долго

под кожей и между одежд.

Мы были младше, чем страх.

Глупее, чем наши раны.

И думали: если больно —

значит всё настоящее. Странно.

Теперь между нами города,

другие люди, жизни, лица.

Но память — плохая граница.

Она никогда не спит.

И я иногда ненавижу

то, как он смотрит молча.

Будто знает обо мне больше,

чем я разрешила знать.

Его цвет — зелёный.

Как ревность к чужому счастью.

Как лето перед грозою.

Как попытка не возвращаться.

А мой — пурпурный.

И где-то на стыке цветов

рождается что-то слишком живое

для обычных правильных слов.

Глава 3

«В моём сердце — камень Силы»

В моём сердце — камень Силы.

Не хрупкий хрусталь и не золото.

Он тёмный, тяжёлый, дымится

памятью прожитых холодов.

Я носила его годами —

между рёбрами, ближе к голосу.

Там, где люди обычно прячут

мечты или первую любовь.

В моём сердце — камень Силы.

Он выкован страхом и яростью,

бессонными длинными зимами,

словами, что били безжалостно.

Я училась стоять на обломках,

не ломаясь у всех на виду.

Даже если внутри оставалась

только злость и привычка «могу».

И когда становилось страшно,

когда мир уходил из-под ног,

этот камень внутри раскалялся,

словно маленький личный Бог.

Он шептал мне:

«Терпи. Не сдавайся.

Ты уже пережила темноту».

И я шла —

через шум чужих мнений,

через потери, людей, пустоту.

В моём сердце — камень Силы.

Но сила — не значит не чувствовать боль.

Это значит:

собрать себя заново

после того, как рассыпалась в ноль.

И если однажды

кто-то коснётся

моей уставшей живой души —

он услышит,

как громко бьётся

этот камень Силы внутри.

Глава 4

«В его сердце — камень Души»

В его сердце — камень Души.

Не лёд. Лёд можно согреть ладонями.

Не сталь. Сталь устаёт от войны.

А что делать с вечным,

тяжёлым,

безмолвным камнем внутри?

Он смеётся спокойно и ровно,

будто в мире всё под контролем.

Будто прошлое не приходит

по ночам через старые треки

и случайные запахи боли.

В его сердце — камень Души.

С трещинами от чужих потерь.

Он когда-то, наверное, верил.

Просто вера ломается первой,

если долго стучаться в закрытую дверь.

И теперь он живёт осторожно.

Слишком тихо для собственных бурь.

Прячет чувства под курткой кожаной,

под сарказмом, дымом и музыкой,

словно это надёжная броня от пуль.

А я смотрю —

и мне страшно немного:

как человек может носить

столько тяжести в одном взгляде

и всё ещё продолжать жить.

В его сердце — камень Души.

Но иногда, на долю секунды,

когда он забывает скрываться,

мне кажется —

там под холодной поверхностью

ещё теплится что-то живое.

Что-то, что очень устало

быть несокрушимым.

Глава 5

«Смерть и Клубника в декабре»

Он был похож на смерть.

Не ту, что с косой на старых картинах —

а тихую, городскую,

в чёрной куртке и с усталым взглядом

человека, который слишком многое понял рано.

А я была клубникой в декабре.

Нелепой, невозможной,

слишком яркой для этого холода.

Меня вообще не должно было существовать

в его зиме.

Он молчал так,

будто слова давно потеряли цену.

Я смеялась громко,

будто ещё верила,

что мир можно спасти музыкой и любовью.

Смерть и клубника в декабре —

плохое сочетание.

Такое не советуют судьбы,

не одобряют звёзды

и точно не прощает время.

Но мы всё равно встретились.

Он смотрел на меня иногда

с такой осторожностью,

словно боялся дотронуться —

и я исчезну,

как исчезают редкие вещи

после первого снега.

А я смотрела на него,

как на ночную трассу без фонарей:

страшно, холодно —

и невозможно отвести глаза.

Он пах дымом, декабрём

и чем-то безвозвратно взрослым.

Я — дешёвыми духами, мандаринами

и упрямым желанием жить.

И где-то между нами

вечно играла странная музыка:

будто сама судьба не понимала,

что делать

со смертью

и клубникой в декабре.

Потому что смерть не должна любить.

А клубника не должна выживать зимой.

Но вот мы стояли друг напротив друга —

живое доказательство того,

что иногда невозможное

всё-таки происходит.