Славянская мифология в стихах

Волхв. Четыре стихии

Пламя жарче развожу, Я руками ворожу, Искры выдохом взволнуй, На костёр что силы дуй:

Дунь на него, дунь на него, Бор шелести буйной травой, Во́рона глаз, лисы воротник, Гори-расцветай, папоротник,

Воду лью на колесо, Выйди девица с косой, Волчье лыко, лебеда, Ходит Лада молода,

Лейся вода, лейся вода, Плещет у дна рыба-судак, Капли росы лугов и полей, Смарагд раскрошили Жива и Лель,

Зарываюсь в мох ужом, Скачет Мара нагишом, Птицей-коршуном кружусь, В сыру землю-мать ложусь,

Стынет земля, стынет земля, Тын да петля, мрут тополя, Рубаху из льна слепень украл, Куст наклонив накликали Навь,

Мчи, куница - ты шустра, Посохом зову ветра, Пляшет жимолость-карга, Гремит буря-ураган,

Вейтесь ветра, вейтесь ветра, Семаргл расплескал отвары из трав, Пью Явь ту ртом, жадно приник, Под пришлым крестом славянский родник.

Цветок каменный

Подарил я цветок каменный, Да колдунье одной порченной, Догорали в свечном пламени, Меднозвонкие колокольчики.

Выходила заря голая, Волосами тряхнув жёлтыми, Лил кудесник-туман олово, Над пшеничным литы́м колосом.

А цветок мой, как сталь холоден, В середине вода чёрная, На ошмётки разбит колокол, Кружат в небе грачи-во́роны.

Обратилась змея ящеркой, Тёмной ночкой вползла в горницу, И шершавой щекой ластится, Тонким острым хвостом колется.

Говорит:” Заберу Мастера, Будешь жить в серебре-платине, Собирайся, уйдём засветло, Попрощайся с отцом-братьями,

Полюбила душой молодца, Изумрудов возьми залежи, Сердолик, бирюзу, золото, Я Хозяйка Горы, знаешь ли,

Друг для друга с тобой созданы, Будет день для тебя праздником”, Я ответил:” Прости, гордая, Но люблю лишь одну Настеньку”.

А она:” Не судьба, суженый, Нам обоим гореть в пламени, Коль остался б со мной мужем ты, То и сам стал цветком каменным”.

Вот с тех пор потерял память то, Ноги прочь от людей тащатся, От тоски я упал замертво, Плачет возле меня ящерка.

Любистра

Купали меня в любистре-траве, Чтоб женщины страстно любили, На глади речной отражён лунный свет, Русалки лукавые плыли.

Кувшинки белели на тёмной воде, Стоял аромат тамариска, А песни хвостато-чешуйчатых дев, Звучали пронзительно близко.

Вплетали колдуньи в свои волоса, Веночки из жёлтых кубышек, Шумел полный яблок заброшенный сад, Шептались листвой кроны вишен.

Готовила ведьма в овраге отвар, В суконной рубахе нательной, Смарагдовым цветом манила трава, Обещанной мягкой постелью.

В полночную темень рядами колонн, Упёрлись высокие вязы, И вольную душу на небо влекло, Где Дивии след звездоглазой.

Купали меня в любистре-траве, Дары принесли берегини, Рассвет, словно древних волхвов оберег, Зардел лепестком георгины.

Как будто в таинственном, призрачном сне, Постигнул нелёгкую долю, На вороном, среброгривом коне, Нагим поскакал я по полю.

Богиня Зимцерла средь синего льна, На зорьке лиловой осталась, В уста и ланиты её целовал, Чтоб новая жизнь зарождалась.

Русалочьи уж догорали костры, Вставал лучезарный Ярило, Лебёдушкой белой ввысь воспарив, Душистый мне пух подарила.

А светлая Лада на шею надев, Монет золочёных монисто, Вещала про травушку ту нараспев, Что названа кем-то - любистра.

Я хочу

Я хочу расчесать твои волосы, Деревянным ореховым гребнем, Васильки собирать за околицей, Под бездонным, сатиновым небом.

По мостку провести тебя за руку, Укрываясь от летнего жара, У колодца стоять ночью старого, Наблюдая, как рдеют Стожары.

Целовать у склонившейся ивушки, Обнимать желтоглазое счастье, Оседлать скакуна рыжегривого, И по полю широкому мчаться.

Поутру встретить ясную зореньку, В домотканых рубашках с порожка, Над уютным, бревенчатым домиком, Вновь приколота лунная брошка.

Я хочу обрести тебя заново, Гладить узкие плечи руками, Чтоб пылало сердец ярко зарево, И в твоём раствориться дыхании.

Блуждающие огни

Сонный месяц у реки, Блеклый свет роняет, В ночь блуждают огоньки, Клады охраняют.

Души сгинувших людей, Не найдя покоя, Отражаются в воде, Пляшут над рекою.

Издали к себе влекут, Чу, случайный странник! Ты найдёшь погибель тут, Пропадёшь в тумане.

Лучше души пожалей, Добрым, тёплым словом, Огоньки горят во мгле, К ним слетелись совы.

Зреет зорька уж, спеша, Рдея на востоке, Ветер бродит в камышах, Тает ночь в осоке.

Замирают огоньки, Улетев с рассветом, Словно гаснут маяки, В океане где-то.

Блуждающие огни (огоньки) в славянской мифологии — существа в виде огоньков, воплощение душ грешников. Представления о них распространены в основном у западных славян, но изредка встречаются и у восточных славян. Вид блуждающих огней могут принимать души некрещёных детей, выкидышей, умерших в статусе невесты девушек, заложных покойников. Появляются они чаще на кладбище, болоте, дорогах, лугах, полях, межах, над водой. По времени: ночью, особенно в полночь, с весны по осень, а также в ночь перед Рождеством, в адвент, в поминальные дни. Обычно они заставляют человека блуждать, сбивают с дороги, заманивают в труднопроходимые места. Согласно славянским сказаниям, чаще всего блуждающие огни (блудички) появляются после 24 августа. Славяне верили, что это души утопленников или иных покойников, появляющиеся над своими могилами. Иногда блуждающие огни связывают и с кладами. Говорят, что это духи клада зажигают огоньки над спрятанным сокровищем, чтобы указать к нему дорогу. Однако такие сокровища прокляты нечистой силой и не приносят добра своему владельцу.

Лада

Лада светлая, Лада-матушка, Напои меня ключевой водой, Напоследок я не нарадуюсь, Да по полюшку в рань пойду с тобой.

Лада чистая, Лада любая, Даль лучистая, Дол со срубами, Проводи меня, В чисть весеннюю, С твоим именем, Сокровенным я.

На заре хмельной обрету покой, Где берёзоньки у смарагд-травы, Дива-Ладушка проведи рукой, Чтоб в лесных цветах запестрели рвы.

Померанцами, Яшмой-яхонтом, В листьях глянцевых, Скрыты ягоды, Да чтоб ночи-дни, Были мирные, Лада ключ хранит, От Рай-Ирия.

Поёт Матерь-Сва, Птица Вышняя, Сварги то душа - Лада вольная, Сарафан льняной миру вышила, Луг покрыт росой за околицей.

Лада – богиня первого поколения славянского пантеона Ясуней. По разным версиям является либо дочерью Сварога, либо его женой. Лада у наших предков считалась богиней красоты, любви и счастья. Она также выполняла функции покровительницы семейного очага.

Гамаюн

Не скажу в каком краю, Мною то обещано, Встретил птицу Гамаюн, Птица эта - вещая.

На колени посадил, Целовались страстно мы, Я её почти любил, Ведь она не страшная.

Говорю ей - навещуй, Про мою судьбинушку, Пальцы вставил в рот - свищу, Ветром гну рябинушку.

А она мне - не пойду, За тебя, охайника, Завершишь свой путь в аду, Если не покаешься.

Хорошо - ей говорю, Нынче буду шёлковый, Я одну тебя люблю, Только мало толку в том.

Ты ж бессмертная, поди, Ну а я состарюся, Коль детей мы наплодим, С ними ты намаешься.

Злобно глаз сверкнул её, Улетела к солнышку, Мне в душе оставив лёд, Да на память пёрышко.

Я с тех пор ни день что - пью, Не влекут и женщины, Лишь одну тебя люблю, Птица моя вещая.

Гамаюн - в восточнославянской мифологии сказочная райская (ирийская) птица; вещая птица, поющая людям божественные песни и предвещающая будущее тем, кто умеет слышать тайное. Гамаюн знает всё на свете. Изображалась с женской головой и грудью. В мифологии древних иранцев есть аналог — птица радости Хумайя. В соответствие с древнеславянскими легендами Гамаюн – птица Яви (ее темный антипод – Сирин – существо, принадлежащее миру Нави). Живет Гамаюн на острове Буяне (в Алатырском море).

Зимцерла

Вращается мир посолонь, Ворочая звёздное тело, Разводит рассветный огонь, Над лугом богиня Зимцерла.

Росой умывая лицо, На звонкой свирели играя, Восходит Ярилы кольцо, Полночную навь прогоняя.

Зимцерла дающая жизнь, Власа чешет матовым гребнем, Алея у края межи, Колышется летнее небо.

Зимцерла идёт по траве, Застыл белых ног отпечаток, Разлился серебряный свет, За ней бойко скачут зайчата.

Промчится ещё один день, Уйдя с исчезающей синью, И будут опять в темноте, На небе светить Волосыни.

Пока не настанет рассвет, Окрасивший явь перламутром, Зимцерла спешит по земле, Богиня дарящая утро.

Зимцерла – у западных славян богиня утренней зари – сестра солнца, так же известна как Морцана, жена бога Погоды. Волосыни - в мифологии славян образ созвездия Плеяд. Более позднее название: Волосо-жар, Стожары, Власожелы, Бабы.

Древесницы

Ведь растения тоже стареют, Не щадит их погода и время, Силуэты вдали зеленеют, То древесницы - духи деревьев.

Вечер в дымке рябой растворится, Прокричит пролетевшая птица, На коре проявляются лица.

Плоть обретшие дивные девы, Ритуал совершают свой древний, И ночной здесь не властвует демон, Уступая всей силе деревьев.

Золотым наступающим утром, Солнца луч ослепит перламутром, Ольх с берёзами клейкие кудри.

Но с годами стволы загнивают, Или сохнут от солнца и ветра, И древесницы те умирают, Унося за собой запах лета.

А природа живая - не камень, Души дев в мир приходят веками, Вновь весной пробиваясь ростками.

Древесницы - духи деревьев у славян.

Яхонтовый мой...

Вила колдовала приворот-травой: ”Я б тебя ласкала, яхонтовый мой, Сбился в ночь с дороги - зельем напою, Подойди к порогу в хижину мою,

Позабудь печали и со мною ляг, Донца глаз венчает пламенный смарагд, Как подъехал к яру - сердце погубил, Вызрел уж боярышник - дерево всех вил,

Из червлёных ягод напою вином, От постылых тягот чтоб забылся сном”, Вила провела мне по щеке рукой: ”Спи в забытом храме, яхонтовый мой.”

А затем шептала: ” Будь со мной всегда...”, В ковшике плескалась вилина вода, Коли дева схватит, то быстрей беги, У неё под платьем козьих две ноги,

Та имеет вила много серебра, Зорко сохранила белых два крыла, Можно эти крылья силой отобрать, Что б смогла та вила мне женою стать.

Я собрался с волей, вскачь пустил коня, Ведь за лесом поле - не найти меня, Сзади доносился - плач, а может вой: ”Ты с чего взбесился, яхонтовый мой...”

Вилы — в южнославянской мифологии женские духи, имеют козьи, лошадиные или ослиные ноги и пару крыльев, которые прячут. Если отобрать у вилы крылья, то она станет женой того, кто это сделал. Боярышник согласно поверьям является деревом вил.

Белая панна

За дальним пригорком темнеют Гольшаны, Яким ехал с ярмарки в Пинск не спеша, Здесь в замке разрушенном Белая панна, Не знает покоя ночами душа.

Печальная панна, прекрасная панна, Поёт по оврагам и полю метель, Крупой белый снег летит неустанно, Могилы холодной готовит постель.

Светил остророгий желтеющий месяц, Предвестник случайных нагрянувших бед, Лошадка копытами снег вяло месит, На мёрзлой дороге застыл силуэт.

Жестокая панна, недобрая панна, В январскую полночь меня пощади, Угрюмое сердце застыло, как камень, Стенающий призрак напротив глядит:

”Я Белая панна, убитая панна, Была замурована в замке живьём, Бродить суждено по свету веками, Мне скучно одной, со мною пойдём...”

А утром нашли возле леса телегу, Расплата пришла за чужие грехи, Растерзанный конь, запорошенный снегом, И рядом замёрзший и мёртвый Яким.

Забытая панна, проклятью верна ты, Ведь мук бесконечных не кончится срок, Что призраком стала - не ты виновата, А тот, кто тебя на муки обрёк.

Призрак Белой панны. Предыстория. Существует сказание о том, что строительство францисканского монастыря в Гольшанах никак не могли завершить: одна из его стен постоянно разрушалась. Причина этому была никому неведома. Местный правитель Сапега невероятно злился по этому поводу и обещал наказать нерадивых мастеров, которые никак не могут завершить работу в срок. Тогда они решили задобрить нечистую силу: один из строителей предложил принести жертву – живого человека. Долгие размышления привели к решению – замуровать в стену жену одного из них, которая первой придет проведать мужчин. Самый молодой парень был расстроен таким решением, поскольку очень любил свою суженую. Ранее она часто приносила обед, и он переживал, чтобы именно она не пришла первой. К сожалению для него так и произошло. Он вынужден был подчиниться уговору. После этого возведение монастыря моментально завершилось. Стена больше не разрушалась. 6 августа 1618 года в Гольшанах были торжественно открыты два знаменательных здания: католический костел Иоанна Крестителя и монастырь о котором идет речь в сказании.

Совсем недавно, на рубеже XX и XXI века о легенде вспомнили вновь. При реконструкции монастыря, которая проводилась в 1997 году, бригада строителей под одной из стен обнаружила человеческие останки неизвестного происхождения. Их собрали и положили в контейнер, чтобы впоследствии придать земле. Однако останки бесследно пропали. Реконструкция завершилась, но с того времени в монастыре начались необъяснимые странности. По одной из стен пошла серьезная трещина, стали звучать множественные звуки, похожие на лязганье решеток, скрип дверей, людской стон. Череду неурядиц продолжила странная смерть рабочих. Работники и посетители музея не единожды сообщали о том, что якобы видели призрака, похожего на молодую худощавую женщину, одетую в белые истлевшие одеяния. Отличал ее изящный стан и большие глаза, наполненные невероятной скорбью и грустью.

Соловей - разбойник

За околицей бурьян, На дороге плачет ветер, Запах хлева и гнилья, Приближенье близкой смерти.

Птиц залётных не слыхать, Тучи в небе к югу гонит, А у нас завёлся тать, Лютый Соловей-разбойник.

И народ засел в избу, Репу с хлебом доедает, Страшный идол на дубу, Никого не пропускает.

Как возьмёт да засвистит, Раздувая щёки в гневе, С веток падают листы, А за ними и деревья.

Путь торговый опустел, Голод будет, не иначе, Не боится тварь та стрел, И копья с мечом тем паче.

Почерневший клин жнивья, Опадают зёрна наземь, Изловил кто б Соловья, Да на суд привёз бы к князю.

Степь половецкая

Рыдали и Желя и Карна, Роняя прозрачные слёзы, Повесив своими руками, Мечи и щиты на берёзы

Смотрел златоглавый Ярило, Лучами горячими жаля, Нашли в диком крае могилы, Да с поля того не сбежали.

Перуна насытили кровью, Пришедшие витязи - сгинув, А богу-судье, старцу Прову, Пришли на поклон берегини.

Отправить священную тризну, Сынам убиенным Сварога, Чтоб к Прави для них стала ближе, Ведущая в небо дорога.

Как тучи слетелись вороны, Сбежались голодные волки, У Мары смертельного трона, Их пир затянулся надолго.

В высоких палатах Белбога, Которые свет не покинет, Где Дивия лунная с рогом, Напротив Зимцерлы-богини.

Стояли вознёсшихся тени, В кровавых кольчугах с мечами, Что не преклонили колени, Пред войском Редеди с Кончаком.

Пронёсся дождя тихий шелест, А там, на земле, словно в склепе, Несла в роге хмурая Желя, Сожжённых славян серый пепел.

Примечание: славянских воинов сжигали на костре, считалось, что богиня Желя разносит их пепел в роге.

Боги́нки

Лес кругом. Шумит ручей. Листья вяза облетают, Воплощения ночей, Здесь давно уж обитают, Тише... Проявилась тень, Галки чёрные мелькают, Чьи-то пальцы на плече.

Никого...Стучит валёк, У воды о мшистый камень, Кто же в глушь себя обрёк, Чтоб стирать бельё руками? Здесь и днём то не светло, То богинки вновь шалят, здесь живущие веками, Стаей воплощая зло.

Безобразных и худых, Да с отвисшими грудями, Много повстречалось их, Меж окольными путями, Стук валька внезапно стих, Ветер бродит над лесами, И касается земли.

Скоро вечер, ночь грядёт, Чтобы к миру прикоснуться, Мать дитя в кровать кладёт, А богинки уж крадутся, Чтоб сожрать живую плоть, Или если проберутся, Подменить уснувший плод.

Обернувшись же змеёй, Кошкой, псом или лягушкой, Вновь в убежище своё, Возвращались злые души, Где овраг и водоём, Тише... У реки послушай, Там богинок хор поёт.

Примечание: Богинками западные славяне называли демонических женских существ. Наиболее часто богинки встречались в Малой Польше, в районах польско-украинского и польско-словацкого пограничья, таких как Орава и Спиш. Они были подобны босоркам, вештицам, маррам, русалкам и прочим зловредным духам. Главными их функциями считались преследование рожениц и беременных, а также похищение или подмена детей.

Бродницы

Где-то бродницы в глуши, Затянули тихо песню, Тёмна речка не спешит, Молодой скучает месяц.

Льёт на воду жёлтый свет, Освещая путь над лугом, Девы ходят по траве, Без одежды полукругом.

Мокрые блестят власа, Серебрясь в реке окрестной, Распевают голоса, Звуки странной, чудной песни.

Кто вы навки? Суть вам - мгла, Та, что проклята навеки, А ведь каждая была, В прошлой жизни человеком.

Может вспомнятся порой, Вам давнишние страданья, Под раскидистой ветлой, Изумрудной летней ранью.

А пока плывут слова, Над затерянным затоном, Став по воле волшебства, То ли плачем, то ли стоном.

Плакун-трава

Рос плечистым, крепким я, Не питался репою, Масло ел со скатерти, Не стоял на паперти.

Да родня за ужином, Дюже занедужила, Я ушёл искать во рву, Хворь лечить плакун-траву.

А трава та знатная, Не ромашка с мятою, От болезней - первая, И подмога верная.

Приходил я к Лешему, Разговор потешный был, Леший клялся, что у рва, Не растёт плакун-трава.

Я пошёл спокойненько, К Соловью-разбойнику, Он же, жизнь свою кляня, Свистом вмиг прогнал меня.

Вечер ухнул филином, Иду к птице-Сирину, А она шипит, что тать, Мол, травы той не сыскать.

Стал я на дороженьку, Покатились слёзоньки, Да прозрачным бисером, Враз трава та выросла.

Леда́щий

Леда́щий или лядащий — дух соломы в славянской мифологии, который всю зиму проводил во сне, весной просыпался и всё лето ожидал новую спячку, но уже — в копне свежей соломы.

Знойный август в ранней дрёме, Дрыхнет во поле в соломе, За еловой тёмной чащей, Дух укрывшийся - Леда́щий

Прелость трав ему периной, Сам в льняной рубашке длинной, С русой круглой бородой, Рядом тишь и сухостой.

Спит весной, зимой и в осень, Только летом на покосы, Из скирды под вечер выйдет, Да из жбана кваса выпьет.

Ну а если шум устроишь, И его обеспокоишь, То затянет он в солому, Не увидишь больше дома.

Где шуршат полёвки-мыши, Всё Леда́щий ухом слышит, За селом лежит межа, Скоро будет урожай.

А когда дожди польются, Птицы в тёплый край вернутся, Вновь опухший и храпящий, Спит в большом стогу Леда́щий.

Услад

Услад является Богом-Хранителем ульев и меда, а также покровителем всех Медоваров и Медогонов.

На пирах и свадьбах рады, Видеть баловня Услада, Коль с вином и мёдом лад, Значит гость придёт - Услад.

Он попоек заводатор, И с лицом одутловатым, Красный, будто бы из бани, Ходит в женском сарафане.

А к работе неохочий, Стол с горою яств он хочет, Сбитня, браги и настоек, Важен, что посадский стольник.

Ну а если уж дорвётся, Рот - бездоннее колодца, Годовые съест припасы, Студень, сало и колбасы.

Одарив рублём с копейкой, Дрыхнет пьяным под скамейкой, Встав, в траве и птичьих перьях, Квас холодный пьёт с похмелья.

Ходит заспанный по грядкам, Утомясь от жизни сладкой, В радость жизнь - ценнее клада, То награда от Услада.

Боян

Боян – легендарный древнерусский сказитель, певец, сопровождающий свои сказания игрой на гуслях.

Доставай, Боян, гусли славные, Да пропой про долю-судьбинушку, Про дела старинные, бранные, Сядь под тонкой красной рябинушкой.

Вещий старец, хмурый и слепенький, Награди зван-люд чудным голосом, Мёда выпей сладкого, крепкого, Словно лунь белы твои волосы.

” Ой честной народ, люди добрые, Пропою тот час я не мешкая, Про чужие дальние стороны, Про Царьград и степь половецкую,

Во который раз льётся кровушка, Разорил лют враг Русь набегами, Полетели наземь головушки, Тропы все полны печенегами.

А гонимый люд в лес хоронится, По углам сидит неприкаянно, Обглодали плоть волк с ворОнами, Град сожжён огнём Змей Тугарина”.

Что ж, Боян седой - правду не таил, Мы Кощеево сыщем логово, Благодарствуем, что наш мёд испил, Путь в палаты твой Белобоговы.

Аука

Аука — в славянской мифологии дух леса, персонификация эха.

Дело ль заплутать в лесу? От блужданий долгих мука, У норы, где жил барсук, На траве сидит Аука.

Оправдав сполна молву, Средь деревьев всех приветит, Крикнешь только лишь: ”А-у-у ...”, На призыв всегда ответит.

Ничего, что ростом мал, Шебуршит в опавших листьях, Без него в лесу - пропал, Тот Аука голосистый.

Утром ходит в нос сопя, На берёзовой опушке, Мхом густым оброс до пят, Дразнит звонкую кукушку.

Если лес совсем пустой, То Аука заскучает, Пьёт ромашковый настой, И о зимнем сне мечтает.

К граду Китежу

К граду Китежу в сизом мареве, К чудо-озеру Светлоярову, Восемь дней скакал в поле диком я, Там на севере Пермь Великая.

Говорят о том крае разное, Чудь живёт в лесах белоглазая, А на западе реки с лодками, Где лежит земля новгородская.

Ой вы гой еси, гусли звонкие, Девы красные на сторонке той, Есть на юге путь, знатный винами, И полна страна та литвинами.

Заливайся, ухарь-соловушка, Разболелась буйна головушка, Дождик каплями шибко брызгает, За литвинами ханство Крымское.

Ворочусь к весне в дом для роздыха, Под кудрявой белой берёзонькой, Сяду с Марьюшкой, девкой гладкой, Из ковша попить мёда сладкого.

Боли-Бошка

Согласно поверьям, БОли-БОшка выглядит как большеголовый и неуклюжий старичок, одетый в старую, рваную и кое-как залатанную одежду. Его описывали так : он «весь измозделый, карла, квелый, как палый лист», у него «птичья губа, востренький носик, сам рукастый, а глаза не то печальные, не то хитрые-хитрые». Заприметив путника или пару путников, он выходит и на встречу и начинает причитать: «Ох, потерял свою котомку, а там всё было, всё было».

В чаще сыро и темно, Яков нёс грибов лукошко, Видит - там, за старым пнём, Притаился БОли-БОшка, Светятся глаза огнём, Завела к беде дорожка.

Карла квёлый, без зубов, С головой большой лохматой, Уж не надо и грибов, До своей вернуться б хаты, Яков грузный и рябой, Побежал тогда обратно.

Чертыхаясь и плюясь, Проклиная дальний лес тот, А тропиночка-змея, Привела на то же место, Чуть не вылез из порток, Ну а толку нет, хоть тресни.

БОли-БОшка скок к нему, Примостился уж на плечи, Как не тронуться уму? Может карла покалечить, И на помощь звать к кому? До села уже далече.

Всё водил лесной старик, По ольшаникам-оврагам, Скоро солнце догорит, Дома ждут и пёс и брага, Утонул в чащобе крик, Ночь покрыла землю мраком...

Ичетик

ИчЕтики – по поверьям славян водяные человечки, бесята. Название ”ичетик”, возможно, произошло от коми ”ичотик” – ”маленький”. По поверьям Вологодчины, ичетики – маленькие водяные существа, духи утопленных матерями младенцев. В Вятской губернии считали, что ичетики небольшие, мохнатые. Они обитают в омутах, на мельницах и предвещают несчастья. О грядущих несчастьях ичетики возвещают звуками, как будто по воде хлопают хлыстом.

Пастухи сидят у речки, Тлеют угли у костра, В камышах застыл ичетик, Водяного младший брат.

Сам зелёный, неказистый, Бают - не всегда тверёз, И живот его холмистый, Весь ракушками зарос.

В небе бледный месяц светит, А ичетик злость скопил, Рыбакам порвал он сети, Да овраги подтопил.

Ветерок листву качает, Бродят дети Дрёмы - сны, Лишь ичетик вновь играет, В карты с братом водяным.

Вместе с ним владенья делит, Сидя рядом у песка, Комары чтоб не заели, И зелёная тоска.

Ведогонь

Тише...Потуши огонь... Кто крадётся по тропинке? То летает ведогонь, На осенней паутинке.

Где-то спящий человек. Или зверь лесной уснувший, Дух его из века в век, Ждёт порыв, в ночи подувший.

Значит Посвист - ветра бог, Стадо туч на запад гонит, Как светящийся клубок, Полетели ведогони.

В вышине шатёр из звёзд, Дрёма колыбель качает, На границе двух миров, Паутинок ряд мелькает.

Нам мерещится - то сон, Ночь присела в чёрном платье, Заалел вдали восток, Нега бродит у кроватей.

В дымке бело-золотой, Свет лучин в домах окрестных, Ведогонь вернётся в дом, И уснёт со мною вместе.

Ведогонь — атмосферный дух в южнославянской мифологии, дух-охранитель спящего человека. По верованиям черногорцев и сербов, живущий в человеке дух, который во время крепкого сна может покидать на время тело и странствовать по свету; то, что ведогонь в это время видит, после пробуждения ото сна кажется человеку сновидением.

Феофания- Полуночница

Феофания- Полуночница, Навка тёмная, дева лютая, Вия древнего ты помощница, Колдовством своим враз опутала.

Во сыром бору ехал в полночь я, Пегий конь заржал - знать, недоброе, Из кустов глядят пасти волчия, Для расправушки ей отобраны.

Для погибели, скорой смертушки, Не увидеть мне околоточка, Бурелом трещит, елей веточки, Волки злые те и голодные.

Я взмахнул тогда что есть силушки, Сыромятною крепкой плёточкой, Наземь рухнул конь обессилевший, Потерял свою я свободушку.

А она летит уж по воздуху, Не спросясь, как есть роду / звания, Не даёт та навь пришлым роздыху, А зовут её - Феофания.

Опустилася на дороженьку, Воронёные девы волосы, Я лишь выдохнул:” Где ты, боженька...”, И лишился в миг краткий голоса.

Засмеялась тут нежить страшная, Я отполз в овраг, сел под деревце, Красным маревом ночь окрашена, И туман стеной с юга стелется.

Обглодали враз кости белые, Отдан был волкам на заклание, Что же ты со мною наделала, Полуночница Феофания?

Полуночница (или ночница) — в славянской мифологии ночная злобная навья.

Рарог

Рарог (Рарашек, Рариг) - общеславянский дух огня, связанный с культом очага, изображался в виде пламенного змея или дракона, сокола.

Муж от Фёклы на порог, А уж бабой страсть взалкала, К ней повадился Рарог, Змей коварный и лукавый.

Прямо с неба шасть в трубу, Только искры в печке тают, Красным молодцем в избу, И за талию хватает.

Бабе знамо - веселей, Напечёт ему ватрушек, Пьёт вино холёный змей, Фёклу мнёт среди подушек.

А как муж пригнал табун, Лошадей, что ночь гуляли, Змей обратно влез в трубу, Поминай его, как звали.

Сколько змеев - столько Фёкл, Пьют по нашим избам вина, Им детей зачал Рарог, А характер их - змеиный.

Летавица

То ли выпил я вина, То ли разум бедный гибнет, Голос слышится из льна, ” Помоги мне, помоги мне...”

Что такое? Кто кричит? На межу в раздумьях вышел, Тишина и лён молчит, Ветер треплет листья вишен.

В дом вернулся, сел за стол, Прошуршал по сену полоз, У крушины, из кустов, Вновь раздался скорбный голос.

Что за морок? Что за чёрт? Я в крушину ломанулся, Ободрал лицо у щёк, И о корни поскользнулся.

На траве лежит перо, Впился страх когтями в тело, В дом ступил я на порог, Там Летавица сидела.

”Что ж себя заставил ждать?”, Дева мёртвая спросила, Я упал, не в силах встать, Воском кровь застыла в жилах...

Летавица (жен.) или летавиц (муж.) - змей или нечистый дух в славянской мифологии, персонификация падающей звезды или метеора, который слетает на землю ”падучей звездой” и, принимая знакомый человеческий образ (в том числе превращаясь в умерших или отсутствующих мужей), вступает в связь со своими жертвами. Летавицы бывают женского и мужского пола.

Лихо

У болотных кустов тихо-тихо, Лишь качается хмуро ветла, Спит в канаве болотное Лихо, Воплощенье стихийного зла.

Подложив клочья мха и рогожу, Развалившись на тощей спине, Лихо свистом гоняет прохожих, Да пугает детишек во сне.

И повадились люди лихие, На селенья накликав беду, С кистенями бродя по России, Незаслуженно требуя мзду.

Потому во дворе упокойник, И нередок набат у церквей, Соловей объявился - разбойник, А не тот, что в садах соловей.

Род иссяк на земле богатырский, Чтоб от лютого Лиха спасти, Оттого без малейшего риска, Лихоимство сегодня в чести.

Полудница

А то ещё мужики сказывали. Во пшеничном поле, что за Савёловыми выселками, в самый жаркий час середины лета, когда старик Полевик вдоволь наколобродив засыпает в тени в глубине берёзового леса, появляется девка Полудница. В белом, высокая, на голове венок из васильков али ромашек. На вид то она хороша, да обманка всё это. Сколь деток малых в пшеницу да овёс заманила, ан не все выбраться смогли да назад воротиться. Бывает по осени и жито уже сжато и обмолочено, а коли ветра нет да прислушаешься, то с поля детский плач доносится. А если из взрослых ей кто попадётся, что в самый полдень до работы охочи, то пощады не жди. Начинает Полудница загадки вопрошать, а если не отгадаешь - до смерти защекочет. Видел её редко кто, да и те помалкивают.

Заплетала косы у пшеницы/ржи, Сарафан белёсый скинув у межи, Навка молодая мёртвой красоты, Собирая в поле скромные цветы.

Васильки/ромашки шли ей на венок, Малые букашки ползают у ног, Нет зазнобы краше, строен гибкий стан, Диво - до мурашек, девка непроста.

Коли встретит в поле малое дитя, После не отмолишь, уж не воротЯт, Если всё ж поймает - то и свет померк, И в руке сжимает ведьма острый серп.

Взрослый в эту пору попадётся ей, Значит будет горе, крик среди полей, Отгадай загадку, коли хочешь жить, Мужику не сладко, навь не терпит лжи.

Надевала нежить красный сарафан, Чтоб чертей потешить - лютых басурман, Ей - всего забава, нам же - знак беды, Тянутся кровавые по земле следы.

А наступит вечер - к речке не ходи, Ставь иконе свечи да не будь один, Край наш отдалённый, дикий и лесной, Бродницы утянут али Водяной.

Оморочка

Гнётся, стоит-шатается, Возле леска ольха, В небе с утра слоняется, Зоркая пустельга.

Пусто, как пусто, Господи, В бедной душе моей, Печка, и та вся в копоти, Ключница, штоф налей.

Что ты, смеёшься, старая? Пряча беззубый рот, Ведьме совсем не пара я, Чёрт тебя поберёт!

Знаю, была ты дЕвицей, Писаной красоты, Только куда тут денешься, Старая нынче ты.

Лучше надень на голову, Мёртвых цветов венок, Вмиг обратишься в голубя, Вылетев за порог.

Что же такое деется? Видно, вино виной, Гнётся у леса деревце, Словно рассудок мой.

Муторно, ой как муторно, Мутная голова, Лягу на травку утречком, Возле сырого рва.

Ведьма, ну сколь мне мучиться, Видишь, как занемог? Ковш протянула ключница: ” На вот, испей, милок”.

Выпил - спаси угодники, Снежно на бороде, Только что был молоденьким, В зеркале - старый дед.

Оморочка – это разновидность деструктива в магии, основанная на подмене реальной картины у жертвы на картину иллюзорную.

Сварога ночь

Ой, тёмен мир в Сварога ночь, И ворон - Велесов посланник, Сзывает тех, кто Мары дочь: Вил, навок на кровавый праздник.

Багровый месяц осветил, Холодных тел гонимый призрак, Вся нежить вышла из могил, И жаждет над живыми тризны.

А ветер гонит злую хмарь, Лишая воли и рассудка, И Вий - миров нездешних тварь, Надрывно воет в свою дудку.

Из пекла старец Чернобог, Мешает палкой мёртвых кости, На волю рвутся из гробов, Плоть обретя, чужие гости.

А вслед вороньему перу, И небо в смоль Кощей окрасит, Смеётся злобно Карачун, Свечу любви и жизни гасит.

Несётся нежити толпа, Мир к гибели подвинув ближе, Но сверху солнца луч упал, И по нему спустился Крышень.

За вспышкой - яркий белый свет, Загнал всю навь в сырые норы, И по смарагдовой траве, Вновь слышны песни Святогора.

<

Сказ шумящих колосьев

На полях ржаных руны резаны,

Шепчет ночь-карга навет вполголоса,

Спорыньи следы блестят порезами,

Это Жели дочь - Навка колоса,

Крады - спутница, Мары - пленница,

Тёмная змея-веретеница,

Стебли крутит в круг - изгаляеться,

Мороки из слуг злобе-страннице,

Черноты руно - сыплется зерно,

Ветер псом брехал - от овса труха,

Лишь пшеницу гной минул стороной,

Там кудрявый Лель ласточкой порхал,

Лисы - россыпью, зайцы в стороны,

Из пустых глазниц смеются вОроны,

Ящерки метут хвостами медными,

Как нарыв растут круги те ведьмины,

Наземь рушит семя конопляное,

Призрак тлена - Навка окаянная,

Что вершит Морены повеление,

Для крестьян большое разорение,

Обратился люд к Яриле-батюшке,

Поднимая с мёдом сладким братины,

И Ярила-бог враз ответил им,

Посылая дочь - Ладу светлую,

Живы вестницу, оберег полей,

Брат Полель поёт песнь на гуслях ей,

В помощь дал, проклятые гнать мороки,

Пересвета, сына Святогорова,

Как сошлись у леса да дубового,

Заклинаний латами закованы,

Обратилась Навка серым филином,

Стала Лада птицей мудрой Сирином,

И не дав сопернице миг роздыха,

Налетела белая лебёдушка,

Заклевала Навку птица вещая,

Гроб-чертог подземный - ей убежище,

Разбежались в норы её пащенки,

За змеёю - прощелыги ящерки,

Пироги пекут в печах, оладушки,

Почитая берегиню-Ладушку,

На селе встречали зорьку алую,

Ладу песней величальной славили,

Я там был и пил, да было мало мне,

Лишь усы мочил в меда стоялые.

Приют проклятых

В прохладу скрипучую сосен,

От ведьмы-жары я укрылся,

И сняв башмаки, бросив посох,

В шёлке травы растворился,

Усталость сморила на месте,

Баюкал мотив меня сонный,

Кружась, пели странную песню,

Лимонницы и махаоны:

”Мы светлые умерших души,

Став бабочками, мотыльками,

Напев наш, о смертный, послушай,

Как крыльями дружно порхаем.”

На миг ото сна я очнулся,

В поту и налипшей тревоге,

Но жезл чей-то вдруг прикоснулся,

И мхом поросли мои ноги,

Глаза тут же вновь закрывались,

В сыром очутился овраге,

По мне муравьи расползались,

Шепча потаённые саги:

”Мы тени ушедшего мира,

В телах наших спрятана Вечность,

Холодной звездою эфира,

Она сердца путников лечит”.

Луч солнца пробрался усталый,

Расплавив мой сон, словно в тигле,

Сквозь спину мою прорастали,

Наружу сосновые иглы,

Они превращались в ведуний,

Достав амулет и кресало,

Их волосы цвета латуни,

Взвивались среди ритуала:

”Мы навки и вилы лесные,

Прозрачные лунные жрицы,

Мы крылья ворон вороные,

Чьи клювом отмечены лица.”

Я чувствую вкус поцелуя,

Течёт беленой из губ пена,

Глядит, над сосною танцуя,

Пустыми глазами Морена.

Браслет

Ведун Ярема:

Соединитесь стихии, Молотом бейте, ветра, Ведите русалки нагие, Ту, что вчера умерла,

Утопленница Василина:

Волны качают кувшинки, Буря о чём-то поёт, Ответь деве, рогоз пушистый, Кто взволновал глади вод?

Ведун Ярема:

Коршуном сяду на ветку, Прыгну в глубины лещом, Я обовью твою клетку, В омут спускаясь хвощом,

Утопленница Василина:

Вижу над берегом тени, Слышу отчётливо зов, Кто-то из мира растений, Тихо в темницу ползёт,

Ведун Ярема:

Гуслям внимай, Василина, Вмиг смерти чары уйдут, Будешь моей половиной, В дивном и светлом саду,

Утопленница Василина:

Мы будем с тобою навеки, Не властен над нами тлен лет, Чтоб стать мне опять человеком, Возьми Водяного браслет,

Ведун Ярема:

Быть тому, сразу одену, Чтоб сделать свободной тебя, Ведь жизнь вся похожа на пену, Когда сам живёшь не любя,

Утопленница Василина:

Теперь я не буду беспечна, Мой выслушай лучше ответ, Ты будешь утопленник вечно, Пока носишь этот браслет. ­

Мёртвая невеста

Наколдуй мне, ведьма, отворот,

Чтобы к ней пропала вся охота,

Вот монеты - медь и серебро,

Наколдуй, ведь то - твоя работа.

Ой, соколик - шибко не спеши,

Приворот подействовал намедни,

Я не в силах чар её лишить,

Ведь она, как я, ты знаешь - ведьма.

Ладно, побреду на край земли,

Помощь, видно, мне найти непросто,

Там, где ветер топит корабли,

Разыщу я птицу Алконоста.

Отправляйся лучше на погост,

Найденная птица так решила,

Я, хотя и древний Алконост,

Да твоя зазноба-ведьма - Сирин.

На погост пришёл я в злую ночь,

Словно в отражении кошмара,

Тьмы нездешней истинная дочь,

Снизошла с Луны богиня Мара.

У креста открыла пыльный гроб,

Я сойти не мог ни шагу с места,

А в гробу - истлевшая нутром,

Ухмылялась мёртвая невеста.