Скрип-пила
Скрип-пила
Мысль-сле-жала-сь,
С-жаль-ось-----жалко,
-----Шар-----
И пев-чии- дрозд-ы,
В ох-ре вспе-не-ные руки-
-----шарь в О-круге-
жги лист-----ы.
Там- зву-чаще-ми
-----сло(й)Ямин-
скрепи-креп-кого----МОЁ.
Скрип пила-пере----пел-ила,
-----пере-жалила
И-все...
долго...
как медленно движение светил перемещает тени на аллеях, я долго жил и часто наблюдал, как медленно
движение светил перемещает
тени на аллеях, которые заброшенной листвой –
перемещает медленно и тени на аллеях, которые заброшенной листвой под ноги
ощущают красоту в немногих отражениях воды – в немногих отражениях воды
и медленных, скользящих повторений
под медленным движением светил,
где – тени.
Дождь
Дождь смыл мыло со щек,
как бритвой срезанно с кожи
гладко
Можно: подвести других,
подчеркнуть итог:
Бог - с Вами - со Всеми.
ладно.
Собрать яблоки: в этом году - урожай
и камней, и яблок, и винных - град...
мужчин, согласных с женщинами, - рождай,
пусть заменят тех, кто уходит...
рай...
где-то близко...ужасно -
недалеко
местечко о котором
никто не знает
Многого или совсем ничего
не возьмешь с собой.
рассвет - тает.
Как провел
Как провел день? За излучиной
Все в узлах, зацепил цепь,
Оборвал цепь, повязал нить,
Привязал к ней
Деревянный крест,
Опоясок и времяшок.
Долго вглядывался в Луну,
видел таянье. Луноход.
и, сияя что майский цвет,
цветом этим светил всея.
Был ли я? это скажет смерть
пересчитывая кто есть
наливая на посошок
тем, кто с посохом. или. так.
Я же помню. Я был - здесь.
Стихший ветер в ладонь шел
Каждый локон его пел...
тихо. искренне. хорошо.
Я мог
.. палками и тишиной, Темной зеленью расширяющихся зрачков во Вселенной - Та, которая была мной Тоже знала, что меня не было...
С криком, повизгивая как комар,
За. душить живых звоном тоненьким, Чуть. Укладывая в носовой карман, подлежащую и теплую,
Ящерицу и Истину.
Не один я такой.
жаль тебе - нельзя притворять в себе отголосочки. Ночь темна. Без-дна.
В дырках мир всеяд,
Тени дня, оплывая, щерятся.
Облака плывут,
Над весной земли,
Улыбаются.
И глаза живут,
Без моей любви отцветают
В соцветья серые.
Доброе утро
Солнце ходит и заходит редко.
Смотрит яркой улыбкой в окно.
И снова, вместо музыки, начинает играть детство,
гвозди вбивая в жестяное дно.
А ты ходишь как рыба
в домашнем, льняном халате,
роняя с халата маки и васильки.
А вокруг стены, подкрашенные эмульсией на салате,
и невысокие, обычные потолки.
Я напилил магния и купил расческу,
а бечевка у меня давно приготовлена. Есть.
А теперь беги - спасай дикоживущую кошку,
пока я ищу бумагу и выскребаю жесть.
Полевка
Последний сон мы все шизели.
Дожди цветные рвали дни.
И, словно бабочки на ветках,
дрожали в мареве огни.
Сверчки, что паузу тянули
из мглы в колючие кусты,
взлетали по гипотенузе
и к жабам залетали в рты.
И ночь пылала и оглохла
соловка в соло на двоих,
и мышь скреблась в полу полевка,
соединяя дни и сны.
Благо
Вышел, косой, как угол,
Сложился внутри аршин.
И только глаза у кукол
дрожали, как георгин.
И ветер дышал и плакал
случайный прохожий дождь,
и ложка летела на пол.
Из стен выдирая гвоздь.
Со скрипом, хрустя в суставах,
без шляпы, кривой и злой,
ненужный как ж*па раков,
бессмысленный,
не прямой.
А сверху ныряли в лужи
застенчивые воробьи,
а сбоку цвели георгины,
раскрашенные и ничьи.
И в этой, обычной, жизни,
вибрируя и звеня,
из ветра,
дождя и линий
легко рисовать с себя.
И чувствовать и, бездумно,
легко навсегда любить,
а действовать - благо-разумно.
И благо -
разумно жить.
Чубчик
Золотые, скрученные нити,
Обшлага и стойка – воротник.
Из далеких россыпей событий
Бьет и рассыпается родник.
И короткой памяти хватает,
Чтобы вспомнить тех, кто рядом жил.
Вкус снежинки, снег, который тает,
Лед и пламень мертвых и живых.
Из бамбука
Доносились звуки тамбурина.
Господи, какой же ты была дура,
Мальвина.
Пахли большие цветы фиолетовой краской
И подгоревшей кашей,
А вода – стыла и зарастала ряской.
Это, на картах никем не отмеченное, болото.
А после была война.
В окопе вместе со вшами сидели Пьеро и Чубчик,
Кричали «ура», выпрыгивали «на» и перли на танк
Голой…абстракцией в форме сердца.
Ты помнишь его?
Он сочинял для тебя стихи
И верил, что ты единственная и невеста.
Помнишь?
Ему отрезало ноги выше колена.
Как страшно скрипел он молчанием за зубами,
Как страшно потом веселил народ
Рубленным басом и проходящими поездами,
Высовываясь из земли по пояс.
А Чубчик погиб.
Ветер наматывает провода на столбы,
А столбы на мили.
Как давно это было:
мы были молоды и любили
Протыкать холсты,
Расписывать ведомости и чернила
Высохли,
Так давно это было.
Что толку теперь говорить
Дереву с деревяшкой?
Читать куплеты и прихлопывать жизнь ладошкой,
Обжигаясь картошкой, молчать и смотреть на небо
Мальвина – ты дура, заведи себе
Племенную кошку,
Дай ей имя девочки, которая повзрослела.
Одними губами
Я одними губами,
без звука, без понятых,
без свидетелей,
и живых, и мертвых,
когда из тебя выходит под львиный рык
пятнадцать согласных,
то мягких, как пух, то твердых,
одними губами,
сквозь мембрану,
дрожащего, как барабан,
свитого в косу сырого воздуха,
сдувая прядь облаков в океан,
где заходит малиновое солнце и возвращается прошлое,
где из синих вод и лазурь лагун,
ломая волну, как руками глину,
ветер выносит парус и из завитых рун
чужой взгляд смотрит в чужую спину.
Когда мечты...
Когда мечты,
Мечты-мечты
Летают выше неба,
А воют ночью соловьи
Бухие, до рассвета.
И свет по капелькам дождя,
Словно
по лестнице рассудка,
слетает сверху на меня,
и наступает утро…
Когда слова,
Слова-слова,
Потерянные звуки,
А в темноте - звенит трава,
И звонко лают суки.
И ветер гриву шевелит,
Подкрашенную
Белым светом,
И солнце медленно парит,
над нами и рассветом.
Когда живой,
Пока живой,
пока о большем не мечтаешь,
и словно соловей бухой
чужие трели выпеваешь,
а дождь слепой, сквозь синеву,
течет
по подбородку неба
и в изумрудную траву,
проросшую, сквозь это
лето.
И все же...
И все же…
Встаешь, как лунатик,
И в кованой темноте
Шлепаешь босыми ногами по лунным лужам
И слушаешь, как пришедшие строки скребутся где
И летучая мышь пищит из брабанских кружев.
Как падает звук и дышит твоя тишина,
И прядку волос сдувая со лба и уха,
Ощущаешь чистую ноту, в которой живет длина,
Сама по себе выпадающая из звука.
Ты пробуешь петь в темноте и мерцающим фонарям,
Внезапно оглохнув, ослепнув и онемев,
И в этом пространстве, в оставленном где-то там,
И твои слова обретают смысл и улетают вверх.
Каменный ослик
Я каменный ослик.
И красный трамвай.
И туча, упавшая на забор.
Летящие перья сиреневых стай –
Свободный художник и, видимо, вор.
Индеец в футболке с пером в голове.
И ветер с пломбиром, растаял пломбир,
А гусь и синица ползет в мураве,
А бабочка красит наличники в мир.
Сквозь стекла поляна, сквозь ребра размер,
Фанданго танцующих крошечных фей,
Косые лучи, а приложишь отвес,
И красный кирпич выпадает из стен
В свободном падении,
С неизвестным ускорением,
Как капля летящая кисточкой в глаз.
И дождь, что встречается в стихотворении,
Идет своей дорогой и не замечает…
Зарисовка
Выпадет строка
на три полновесных глотка,
на десять минут счастья,
разберешь на мгновения,
на запчасти,
вставишь батарейку в фонарик.
Прилетит комарик.
Поставит на коже точку.
Посмотришь на нее - ничего такого,
точка.
Еще одна.
точка.
два крючочка.
линия рассудка
тянется не прерываясь,
линия жизни извилиста,
не прямая,
и комариная точка на ней, как живая,
переползает с одного края ладони, куда повыше.
И, кажется, что за спиной
ветер дышит,
выбивая пальцами ритм
на затылке,
а звук взлетает, выпуская подкрылки,
и медленно,
медленно
ноет,
и в небе плывет
облако, похожее на фламинго.
А ночь - фиолетова и бледна
в этой ночи всплывающая Луна
на три четверти лунного грунта.
Я наблюдаю небо
Я наблюдаю небо,
И наблюдаю в небе,
И провожаю взглядом
мысли
свои.
Спряталось где – то солнце,
В небе гуляют тучи,
Ходят в обнимку с ветром
мысли
твои.
Сердце стучит.
Пора.
Сердце стучит.
Давай.
Сер-д-це
сту
чит.
Ты на меня не смотришь,
Может, уже не любишь,
Мысли гуляют где – то –
мысли
твои.
Ветер свистит сквозь зубы,
Тучи бегут куда – то,
дождик уносит с ветром –
мысли
мои.
Сердце стучит
Давай.
Сердце стучит
люблю.
Сер-д-це
сту
чит.
Ты на меня не смотришь,
Может, другого любишь,
Может, не так любила.
мысли
мои.
Прыгают мысли, скачут -
В небе бегут лошадки,
Кругом все карусели.
мысли
твои.
Сердце стучит.
Пора.
Сердце стучит.
Давай.
Сер-д-це
сту
чит.
Туча
В кружеве
Закружились кружевные лепестки,
С тополей осыпался белый пух,
Целовал в пробор прораставший лук,
Изучал вселенную сквозь мазки.
Ветер сдувал пряди волос с газет.
Туча была беременной и еле ползла.
У меня оказался сломанным трафарет,
Небритая морда и плохо окрашенные глаза.
Но зато остался щенячий восторг в глазах,
Прокуренный голос и, кажется, я снова теперь блондин.
А когда из тучи выпадет вся слеза,
Она кого-нибудь, да родит.
Морская соль
Я рассыпал морскую соль
Фиолетовых злых кристаллов,
И губами собрал огонь
И оставил внутри осадок.
Лижут чайки морское дно,
А чаинки летают вольно.
Туго скрученная Звезда.
И Луна в половину сольдо.
Мелко рубленные слова.
Пыль на амфоре. Пыль на стенах.
И морская ползет трава
По оливам и из тарелок.
И скрипит на зубах песок,
И белки твоих глаз пылают,
Как китайские фонари
Поджигаются и взлетают.
Почти сонет
Взрослея, набираешь высоту
и смотришь вниз на прожитые годы,
как рак на дерево кипящее в цвету
и камень на закаты и восходы.
Вид с этой горки может впечатлить
и сильных духом, и слепых с рожденья.
И можно спрыгнуть, и пока летишь
ты можешь написать стихотворенье.
Как град, воткнувшись шаром ледяным
на пару сантиметров в эту землю.
Пока он тает, мы легко парим,
высматривая точку приземленья.
Ведь смерть - последний метр между скал,
тот камень, на котором записал
в овал эмалированного дня,
в тот самый день, когда ты взял и умер,
истаял, словно линия с ладоней,
как капля света в капельке дождя,
которую мы, точно, не забудем,
подкрашивая вечность серебрянкой.
Ловушка для одаренных
Мы снились друг другу.
Мы снимся другим.
Шаманы бьют в бубен
Потерянный ритм.
Шаманы бьют в бубен
Пылает гроза,
Мы пристально смотрим
Друг другу в глаза.
Мы видим друг друга,
Мы знаем, что спим,
Мы вместе взлетаем
И вместе парим.
Проснувшись, не помним,
Но чувствуем вкус,
Касание кожи,
Движение уст.
И знаем, что было,
Не помним, что есть,
И дырка в груди
Зарастает, как есть,
И кажется мир
потерялся внутри
серебряных гласных
и ласковых ты,
но мир не потерян,
а кончился сон…
Шаман настучал,
А приснился – не он.
* Ловушка вторая
И снится, что ветер
попал в паруса,
и снится, что кто-то
бросает в глаза
серебряной пылью
фигурки людей
и листья срывает
с деревьев и дней.
И бухает сердце,
И словно кипит
багровое солнце
и небо горит.
Пионерский костер
Я вчера пришел к врачу, Говорю - Всегда хочу! Врач мне выдал пи*дюлей три пи*дюли дважды в день.
Мы сидели за столом.
Догорала трава и дом.
Подыхали слова и дни
Без прощения и любви.
Я готовил густой сироп
Карамельный, из спелых яблок,
Кашу гречневую на завтрак,
Кашу манную и компот.
Что такое, вообще, костер?
Словно кто-то дрова растёр,
Прорубил сквозь окно и двери
Белый свет и стекло протёр.
Догорает закат в окне,
Как картошка в печной золе,
Догорает трава и дом
В этом сумраке за окном.
Скоро ночь, а пока – закат,
Гроздья вымыслов, виноград,
Кафель в ванной, стекло в окне,
Натюрморт на большой стене
Из тропически спелых фруктов,
Пары сушек, бокалов с чаем,
Телевизора, что случайно
Мы практически не включаем.
Ветер гонит отары туч
В горы круче высоких круч,
Зажигая глаза у звезд
На чернильном большом пятне,
А закат умудрился кануть,
Утонуть и пропасть из глаз,
Словно щелкнули пару раз,
Перед тем как во тьму закинуть.
Дом остался, большой и светлый.
Кухня, комнаты, краска, мел.
А на ужин ребро барана,
То, где краешек обгорел.
И гроздь бананов...
Ветер у дороги
По той весне, в которой сохнут губы
И набухают реки и ручьи,
И одуванчики, как птицы, желтозубы
И солнечны, как прожитые дни.
По легкой зелени проснувшихся деревьев,
По цвету дня, раскрашенному в синь,
По тени, что пропала у скамейки,
По расстоянью без широт и длин.
По самому последнему мгновенью,
Когда край солнца небо золотит,
А облака темнеют и сравненье,
Немного застревая, холодит.
Когда звенит не прожитое слово,
А звук летит светло и далеко,
И каждый звук ты проживаешь снова,
Нелепо проживаешь, но легко.
Когда живешь бессмысленно, но верно,
Как ветер у дороги или крик,
Что выкрикнул и позабыл мгновенно,
Как камень, что поднял и уронил.
Редактировать
Газель
Я ловил газель,
как Хафиз.
Я с яслей
чувствовал верх и низ.
Мой друг, Вася,
сочинитель баллад,
приносил только горький
и ломал шоколад.
Подруга любила попсу
за невъ*бенную красоту
и простоту подачи.
А я любил мучить ее
свободным и белым стихом
в ритме блюза
и соглашался во всем.
Со временем я полюбил романс
и тяга к попсе пропала,
я навязал на гитару бант
из атласного одеяла.
Повесил на стену.
теперь - висит.
А я ямбами по хорею.
И одинокая труба,
что из крыши торчит
выпускает клубы дыма.
И все - нормально.
А классикой - не болею.
Странное
Мне не хватает женщины в постели,
В тонах пастельных, с каменной улыбкой,
С застывшей, словно вылитой из гипса,
Когда все тонет в мраморе, все – зыбко,
С квадратной челюстью и с тусклым светом дня.
Все залито,
когда вокруг – фундамент,
Полвека дожидающийся стен
И утонувший в зарослях малины,
А ежевика ягодкой блестит
И заплетает все, как на венок,
Все эти стены, дно и потолок
Эмалированного по-советски неба.
Мне не хватает неба и коня,
С роскошною, коричневою гривой.
Всей этой бронзы, патины, движенья,
Стремленья выскочить из глины тишины,
Застыть в прыжке и перевоплотиться.
Я – мотылек. Поэтому мотает,
Закручивает ветром в синий штопор,
Сажает на раскрашенный цветок,
А тот немедленно цветет и застывает,
Подрагивая лепетом морщин
И лепестками, облетающими с ткани.
Мне не хватает странного. И вот,
Пока по небу плавают подушки
Из белого искусственного пуха
И птицы пролетают небосвод,
По странно выгнутой вверху диагонали,
Я нахожу серебряные звуки
И сквозь окно намеренно бросаю
Звенящие осколки тишины
И слушаю, как катятся монеты.
И, кажется, их кто-то подбирает,
Как голосом забытое звучанье.
Край обреза
А может это край, обрез?
Случайный крик болотной выпи,
когда волной смывает век
и хвост раздваивает рыбий.
А может это край? Обрез,
подрубленной в живую ткани,
а дальше - нет деталей, нет
ни представлений, ни печали.
А может, жизнь совсем пустяк?
Короткий вдох во тьме вселенской.
Вся жизнь... Вся эта жизнь - никак
не птица, что парит над бездной.
Ветер на веревках
Нарисую тебе на веревках ветер,
упаду отражением неба в лужи,
фиолетовой кляксой, что любят дети
промокать на кусочках кружев.
На прищепках повисну футболкой старой,
покачаю башкой на столбе фонарном,
быстрым шагом пройду по Аллее Героев,
прозвучу каким-нибудь слогом высокопарным.
Отстучу пару фраз в безъязыких глаголах,
все предлоги в одну собирая кучу -
Это воздух, который мы часто хватаем горлом,
золотой. как бумажный ключ,
от висячих воздушных замков,
не годится для тихой жизни.
Нарисую тебе на веревках ветер,
упаду отражением неба в лужи...
Уши в сосульках
Мои уши в сосульках,
Соскальзываю по звуку…
зву. чаще чем музыка – шум
голосящих окраин…
О чем плачете, бабы?
Не любит?
- не любит, не любит…
и розы в ромашки давненько
и уж отцвели…
_ Ах, еслиб… шуршание
шкур или танец песчинок.
Я выстроил город – ладонь
на семи холмах…
Захочешь – представишь:
Потоп из пролитых слезинок,
Потоки метафор –
Развалы и груды старья –
Здесь капаютця
Дети в надежде
Отыскать сокровенную тайну, но ты
Точно знаешь, что это – помойка.
Все проходит.
Само по себе.
Ускользающее
Я ускользает каждый раз-иначе.
Возьми меня за руку и веди,
роди мне сына. Пусть им будет мальчик,
уверенно бегущий впереди
и все уже...
не знаю, что сказать.
слова - мертвы, когда в словах нет нУжды.
Мы все- одни. и можем доверять
чужим себе своим и равно чуждым...
...и нам отмерять так же как другим...
nbsp; Здесь капаютця
Дети в надежде
Отыскать сокровенную тайну, но ты
Точно знаешь, что это – помойка.
Все проходит.
Само по себе.
Теплые кисточки
Теплой кисточкой
рисовать Тебя
мягким Войлоком тела контуры
отводить И легко - слегка
оттенять Взмах-движженнье, сторону
по глазам Как в воде - отражения
разбегаются Это к лучшему
неэкспрессия А стремление
к экспрессивности я Так чувствую
колонком пройти В краске масляной
так? скажи Разукрась радугу
рисовать легко Кистью ласковой
жизнь Подсолнухом конопатую
Почти басня
Я ползу, как муравей заката,
в сторону господского жилья,
на высоких, невесомых лапах
на травинке бабочка моя.
У нее на крылышках по глазу,
у нее своя тоска и жизнь,
а я небо не видал ни разу,
всю его возвышенную синь.
Да вообще...
Ветер гонит тучу грозовую,
белую, случайную грозу.
Я широким листиком прикрою
бабочку, жука и стрекозу
Какая прелесть...
Впрочем, нам ползти еще далёко,
проще было б взять и долететь.
бабочка хватай и полетели.
Я хочу на небо залететь.
На небе холодно и страшно, И полетев туда, букашка Вернёмся мы уже другими Спадем, как капли
грозовыми
Бабочка взяла и улетела,
я ползу, все тот же муравей,
и тащу два крупных тетрапака
молока, полученных от тлей.
Не зима. Все еще будет.
Почти мораль, почти что басни
Забрался на спину и здрасте! Укрой подружка от ненастья.
Уж если крыльев не дано, не надо спрашивать добро.
(Мораль от
Катя Матуш )
по моему - удачная.
(форма просторечная, но это от бабочки, так что - пойдет. Вообще, конечно же, Датуйте! Ой. Нет Здратуйте! Ой-ой. Здрав-ствуй-те! О!!!)
Апрельское
В день работников службы занятости.
В последний день звонили в колокольчик,
Звонили в дверь, ломились в телефон,
Магнезия лилась через укольчик,
Крутился вальс, похожий на бостон.
Звенел апрель, подпрыгивал будильник,
рвалась листва и воздух тяжелел.
И рвался ритм, как мясо в морозильник,
В закат, который жил и не краснел.
Весна. Такая шалая и в цвете.
Роняла лепестки, как туча град.
Пришла пора задуматься о лете,
О том, как поспевает виноград.
О рыжих днях, о синем-синем небе,
В котором можно взглядом утонуть.
И обо всем, что происходит в свете
Всем рассказать и может быть курнуть.
Цветет урюк, и вишня, и подснежник,
хоть снег сошел, и вышла благодать.
И я разучиваю хОровую песню,
Которую мы сможем заспивать.
Ландыши дождя
Ну, еще одно стишо. на сей раз странно не странное...
Живые ландыши дождя…
Живу ли я?
Ловлю ли влагу на язык
Больших жемчужин рассыпных
С оборванных скользящих нитей.
Или во мне чужой старик
О чем-то с небом говорит,
когда на лавочке сидит,
Одетый в пиджачок и свитер.
Или иллюзия дождя
бросает камни на меня,
а я ловлю их языком,
брюзжа на языке своем,
как-будто много выпил.
И белый мрамор или гипс,
Все время падающий вниз,
Нас засыпает, верх и низ,
Над ландышами выпал.
А лето кончилось давно,
И начался рассвет из снов.
А я и не заметил…
Синий кит
Пройдут дожди, как паруса косые,
роняя капли и взрывая пузыри,
как белые лошадки скаковые,
умчатся в даль и облака, и дни.
Сирень накроет темным виноградом.
Как абрикос на крашенный песок.
Как крупными улитками из сада
сползает с веток тишина и сок.
Как солнце бегает по крышам и вершинам,
и жестью оцинкованной хрустит
над головой, прошитый крепкой нитью,
узор судьбы и синий крупный кит.
*
Ветер дунул - закат растер,
словно пальцем провел черту,
на холсте запылал костер,
кинул отблески в темноту.
Закипел под окном урюк
и внутри зацвела весна,
продал старое лучший друг,
пару раз продала жена.
Сам себя предавал не раз,
дали мало, но серебром.
Мелочь сыпалась, но сейчас,
часто падает на ребро.
*
МЫ все когда-нибудь умрем. Это очевидно.
И трели птиц прольются в синеву,
зальют ее до кромок горизонта,
до самого разорванного края.
Как желуди прошедшие сквозь зиму,
без шляпок, без перчаток, в скорлупе -
потрескавшейся,
в вырезанных листьях
и в этой настоящей тишине
с обломанным молчанием,
и все же...
любая жизнь дается для любви,
не той, что выворачивает души,
не той, что выпадает, как дожди
из черного, обветренного неба,
а самую обычную, земную...
Едва полюбишь - смерти уже нет
и все, что есть - в тебе,
едва полюбишь,
прозрачный ветер, чистый мир и свет,
соединяющий движения и души.
Северный ветер
Облака сносит на Дальний Восток,
А меня не отпускает Крайний Север,
Между строчками, мимо строк,
Выпадающих стихотворений.
Не отпускай глухая облачность и дожди,
Незаходящее солнце, что по небу бродит,
Фигуры, сбегающие по кости,
И линии, врезанные в ладони.
Стрелка компаса вертится, как бешеная юла,
Перепутывая стороны тьмы и света,
Как свистулька из крашеной глины свистит уа.
А, вообще, скоро придет и начнется лето.
И растает асфальт, и пойдет волной
Обгоревшее солнце с кожи плеч и шеи,
И деревья станут горбатиться надо мной,
Как горбатые профили на камее.
И однажды, мне захочется воздуха, чтоб вдохнуть,
И я пойду на ледник, чтобы был ближе Север,
И почувствую темное небо над головой,
И холодный, сдувающий звезды, ветер.
*
Я живу между стен,
Между стен, возле стенок,
Где из каждого дня
вырывает оттенок.
Пропадает любой
Из любого объема,
Выпадает росой
Из краев окоёма.
До краев, до черты,
Что внутри прочертили,
Пропадают черты
Тех, кого мы любили.
Здесь я бьюсь головой
О высокое небо,
Веснушчатый, рябой,
От заката к рассвету.
В дырки звезд не смотрю,
Не встречаюсь глазами,
Потому что, живой
И в прожилках, как камень.
Прошедший дождь
Дождь уж прошел. Редкие капли падают с крыш и с деревьев листвы на ладони. Небо над крышами ниже, но брюхом – не давит. Тихо, и в лужах вчерашние Тонут сейчас отраженья. Ночь – бесконечна И, словно уже осветлилась, грива ее, что свисает лохмотьями с неба.
Мне – хорошо. Мне – совсем хорошо.
Очевидно – Редкие капли с деревьев,
с листвы и ладони – слово в минуту, а вместе сложи – предложенье, в каждом – закончена мысль,
но не главное –
это –
жизнь,
для чего она есть, и
немного -
совсем, так немного –
счастье, которое тоже –
случайность и
только.
Джинсовый дворец
Ты сидишь в своем дворце,
Ты его построил сам
из коробок и тары,
И ты такой же, как эти все,
Одинокий, больной и старый.
Пишешь музыку и тонко поешь,
На два голоса с поддувалом.
И – отлично! Ведь ты живешь
За заваленным самосвалом!
А вокруг славно птицы поют,
И цветут то магнолии, то каштаны.
И облака куда-то вечно плывут
По джинсовому небу из Алабамы.
Леопард и земляничная поляна
Два странных стихотворения. И что там про что я так и не понял. Но что-то такое во всем этом все-таки есть.
Леопарды в тигровых шкурах
Целовали людей в засос
И любили любовью улиц
Или с кайфом, или всерьез.
Капли падали дождевые,
Пустотелые и в крови,
И закаты горели злые
На полпальца от головы.
И никто не любил закаты,
Где дурниной орала ночь,
Где смотрела с любых плакатов
Мать Отечества или дочь.
И в холодной степи голодной,
Где засеяли по весне
Поле маков из роты сводной,
Как клубничные дни в вине.
Обещали любить, как люди,
Чтобы все, как у всех людей,
Но погибшие не вернулись
и вернулись себя мертвей.
*
На полянах земляничных зацвела земля.
Мелких беленьких цветочков напряглась и родила.
закрутили на полянке развеселый хоровод
Птицы, пчелы, морды злые, зайцы солнца, дети вод.
Скоро, скоро землянику, будем, будем собирать
И любить друг друга будем, будем петь и забывать,
По одной кидать в ведерко и горстями в рот.
Что-то терпко, что-то сладко, что-то грустно, что-то вот.
Пыль дождем к земле прибило, и пыльцу в цветке
Долго бабочкой кружило в золотом песке…
А пока цветут поляны и длиннеет день,
Вспоминай, что было раньше и люби теперь.
Подсолнух
Плакать ли? Дрекольем скамеек
зубы, почерневшие от винограда…
сеять семечки в тазик подсолнушком.
Ийеремия… или мне между стое(…)к
Не стоит? А надо?
Левые облака пробегают по синему небу,
где птицы летают и режут стремленье стрекозы,
вычерчивая плоскости крыльев крылами…
С нами? Так никогда не случается…
Было бы, да не надо.
Еще тихо - и праздно…Да-разно(сть)
…стороны света меняют углы местами…
Отче наш слушает… бред дрона
Взбалтывает- остатки –на дне бокала,
И – кричат чайки…
Плакать ли…
Да нада?!
Плака...
Понебу… облака прошить что ли…
Свет крошит-ся, осыпаясь, листвой деревьев –
Здраствуйте..! это как-то назвать. Тоесть,
Запах, пота и пыли мановение, тени…
На земле…позолотить названье
Заучить насмерть. Детство. Его язык.
Поверхность.
Глупость.
Род занятий.
Отчизна.
Память.
Майя.тник. С правописаньем гласных сих
Аз нем.
Мир загремел под веди.
Старик и море. Человек,
Чей парус ловит ветер?
* * * *
Живи… да хоть швами наружу…
строчными как за-главными
прописными, захлестывающими душу
Главами…
Главное – все как придет(в)ся,
как получится, чтоб досталось
песнями, которым неймется
вЖалос(т)ь…
Мало – мало(сть). Многое – а зачем,
чем ни казнись – руки в крови по локоть…
Любить Бога – нет никаких причин
или…
причин-много…
* * * *
Увидеть осень
и «…печаль моя светла…»
люби-ли(шь) звук
ищи ли со-ответствий:
оттенки света,
тонкость ремесла,
смешение желания и
средство
на всех - одно…
о дне, каким проснемся –
печаль светла,
когда не ценишь жизнь
проходит быстро.
Пос-смеемся…
Рожденье искры –
По-кричим?
* * * *
Поэзия…
МандабылА…
Чьи руки – рвут! Желанье мандолины –
Пьеро заели вши,
Тогда была – война
И воевали – грубо и любили
Так страшно, так отчаянно,
Так зря,
Так никого в живых не оставляя,
Что жили – просто – чисто, знамо, для
Кого…
Сквозь…
Осень - зол-о-тая…
Жирный грифель
Жирный грифель сторожит добычу, Лист лежит, как падаль возле ног Гриф, со взором тусклым, человечьим, Пьян и нежен чувством свежих строк.
Тишина шевелится, в ней черви - Заплетают шепчущих в клубок, Мясом, перекормленные звери, Чередуют шевеленье ног.
Нет же, нежность не шушу – мушу
Рта слюнявого из складок, чтобы выжать
Сладость апельсинового дня,
Чтобы из стакана выпить жижу.
Это пепел от слов
Это пепел от слов - налетел из окна. Обгорел на ветру - и душа обожглась. На раскрытую настежь пустую тетрадь Темной пылью, строкой
помирать улеглась,
Словно песня весной.
Заступая за такт,
Выступают за край тени нот на снегу,
Что растаял давно. Смыло в паводок грязь,
Влагой грез и надежд по листам развезло.
Помертвели стихи. Сквозь арабскую вязь,
Завязались узлы свежей завязи снов.
- А в тетрадь обгоревшие ритмы - дотла…
Непонятно зачем ... Это пепел от слов.
Звяк...
Звякнет звонкий колокольчик,
Вякнет кто- нибудь в ответ,
От собачьей жизни очень
Устает любой поэт,
На цветущие фиалки
С подозрением глядит
И имеет шибко жалкий,
Шибко вымученный вид...
Не Суди его ты строго-
Он ведь тоже- чело-век,
Слов без смысла- вовсе много,
А со смыслом- как-то нет...
Не пиши же в рифму слово-
С рифмой жить совсем хре...ново.
Акварель
Давай акварельно. По медленной, злой воде,
растаскивая текущее в три полупрозрачных слоя,
чтобы цветы, зацветающие в декабре,
отцветали в мае. И все такое
Воздушное, прозрачное, в стиле ню.
Когда розовое не краснеет, настолько его здесь много,
когда солнце закатывает закаты дню,
бормочет вслух про небо. А небо - оно голубое
И с бельмом на одном голубом глазу.
И ты смотришь и видишь, как мир вздрагивает и моргает,
а отражения падают в блюдце с чужим лицом,
пока ты задумчив, и капаешь краской туда, где ее не хватает.
Узелок
Когда сидишь раскрашенный, в гвоздях,
Царапая дорожки на виниле,
Фокалы размечая на костях,
Которые дышали и любили…
Ага-ага,
Сырое чувство есть
Под сердцем, прорисованном на ткани,
И, собственно, мелодия звучит
И крошится, как мрамор, под ногами.
Когда булыжник мостовой цветет,
Как синий дым во мгле и на закате,
Завязывая каждый узелок
На ниточках, раскрашенных некстати.
Слово власти
Ты любишь жизнь,
А я сегодня умер…
Не в первый раз
И видно - не в последний.
И куцые бродяги-облака
Куда-то катятся, как шарики из пены,
И жизнь летит, как птица над тайгой,
Горячая, как огненная птица,
Холодная, как небо над рекой,
Счастливая, как странное желанье,
Что может быть, но все же не случится.
Пределов нет.
Жить проще без пределов,
Роняя время каплями дождя,
Смывая дни в багровые столетья,
Как в унитаз бутылку коньяка
Без звездочек из свето-представленья,
из сквозняка выхватывая дни,
сквозь сжатые прокуренные зубы
и красные обветренные губы,
что лопнули по трещинам в судьбе
и вырастили дерево желаний.
Я снова жив,
И так в ушах звенит,
Что слышно, как царапаются мысли
И лезет волос, протыкая кожу,
И шелестит зеленою листвой,
Над головой выбрасывая руки
И стягивая с солнца синеву.
А ветра – нет,
Но пыль - до горизонта,
И падают драконы на асфальт
И расправляют каменные крылья,
И как птенцы, нахохлившись, сидят,
Покрикивая зло и недовольно.
Проедет мимо старый грузовик,
И человек с совковою лопатой
Возьмет ведро
И в ведрах унесет
Бычков, бумажки, брошенное слово,
С подножки спрыгнет и легко убьет,
Три раза сплюнет,
Глянет зло и хмуро,
И слово власти так произнесет,
Что не оставит смысла никакого.
И я умру…
И снова буду жить.
Гранатовое ожерелье у горла
Я ходил и считал этажи,
Запоминал номера домов и машин,
Ветер звал, как синицу держа в руке
Гранату граната и облако на реке.
Я ходил и считал улетевшие прочь года,
От тринадцатой зарплаты рассматривал блеклый чек,
Цифры, которые не сходятся никогда,
Бухгалтерия, которая не ошибается вовек.
Я дышал этим воздухом, настоявшимся как закат,
И чувствовал, как сердце внутри о ребро стучит,
Как синица выклевывает из зерна гранат,
А время взрывается движением и летит.
Мятный дождь
Мятный дождь не зовут.
Он приходит, когда на рассвете,
Мятый дождь теребит
одуванчика. сброшенный пух.
В кукурузное поле,
где спят кукурузные дети,
там, где воздух гудит
от взлетающих розовых мух.
Там, где пыль до небес,
краснощекие алые маки,
что, под ветром сгибаясь,
куда-то бегут и бегут,
там, где солнце горит,
выжигая пожарами знаки,
там, где воздух дрожит,
и не падает брошенный звук.
Где звенит колокольчик,
вращаясь на тоненькой шее,
где вода в арыке,
цвета меда гречишной пчелы,
раствори в молоке
убегающие отраженья,
пей рябину дождя,
мяту губ и гудящие дни.
Волна
Катилась за волной волна
сиреневого цвета,
и солнца поплавок дрожал
от дуновенья ветра,
а я - писал тебе письмо
и в клеточки бумаги
сирень увядшую крошил
и собирал гербарий.
Цветки, что высохли, чернил
Касаясь, прилипали
и в набежавшую волну
кораблики пускали.
Три оси
Три оси у пустого.
Слева
хохочет река.
Справа – осыпь сбегает к подножью
Осыпаясь и грохоча.
Мы идем по тропе как туристы –
В белых ботасах, но с рюкзаком,
А вверху – небо чистое – чистое
Нависает над склонами гор.
Впереди – тянет ленты источник
Родниковой холодной воды
В этот маленький мир из проточен
Подземелий и талой слюды.
Здесь, я слышу, как движутся оси,
Заплетая узлами следы,
засыпая листвою под осень
Пламя редких костров у воды.
Белый-белый, белый-белый дым
Я рисую скальпелем на стеклах
Белый-белый, белый-белый дым,
Протираю пенопластом окна,
С визгом, с песнопением, с живым.
Вниз летят из серой тучи брызги
Жидкого и влажного огня.
Завтра нужно будет сбегать к рынку
И купить индийского слона.
Из куска хозяйственного мыла
Вылез и в руках застыл олень.
Ничего сегодня мне не снилось,
Завтра будет сниться. Через день.
Ветер пыль закручивал свирепо
И сдувал бумажки со стола.
Словно брюхо нависало лето
С кожаного брючного ремня.
Синяя, как небо и рубашка,
В яркой желтизне любого дня,
У дороги выросла ромашка,
И грибы полезли из дождя.
Расцвела и радуга в полнеба,
Натянула струны проводов,
Цвет, как после лука, серебрится.
Гром гремит и молния цветет.
Утреницы
Они быстро летят.
Эти брызги
Медуз
под дождем. У моллюсков
и мелкий песок
превращается
в жемчуг. И воду
бледно-розовый мир,
наклоненную к взбешенному дню,
обвивает ладонь, чтобы
видеть
жемчужницу птиц ,
Чтобы слышать
мелодию певчих.
Утреницы поют,
Заплетая свой голос с чужими,
Вечерицы летят,
Догоняя пион и закат.
Так, глазами огня,
Отражаются тени
Любые,
И так ярко,
так ярко
Желания наши горят.
Голос "грогги"
Я сижу на скамейке «грогги».
Здесь, меня не тревожат мысли,
В белом мраморе чернобоги
Распускают серпы рысьи,
И висит, словно меч, месяц,
И качает вокруг звезды,
И такая без слов песня,
Что нигде не звучит голос.
Не звучит он в прямой речи,
Сверлит дырку во лбу взглядом
И за плечи меня держит,
И зачем – то сидит рядом.
Орехи
ВорОны распахивают глаза и кружат над городом,
Темнота обливает сосуд исходящего света.
Я сижу за столом и смотрю на гору обезжиренного творога,
Размешивая ложкой небо в стакане лета.
И вОроны выпадают в осадок, а небо - тонет
В синих кляксах и белых, снег падает на деревья,
И ветер, как собака скулит, и по потолку ходят
квартиранты, и выползают из трещин насекомые-стихотворенья.
А я тебя - вижу. Закрывая глаза, сквозь веки
падает пух на расстеленную сетчатку,
и подсохшие ягоды и подобранные словечки,
как орехи раскалываются и трещат.
Я сам...
Сквозь лето истекающие дни,
когда — я сам, а дальше — не умею
и сказки сочиняю не свои,
истории, в которые не верю.
Когда внутри — то солнце, то — дожди,
То ветрено, то солнечно снаружи,
когда слова и вымыслы — твои,
чужие отраженья неба в луже.
Когда вся ночь — с открытыми глазами,
и ночь темна, и кажется длинней
мгновенья, пролетевшего над нами
реальней сна и настоящих дней.
Градус больше
Им было нечего друг другу….
И было нечего сказать.
Слова скакали, но по кругу
Трепали в небе облака
и нервы градуснику. Ртуть
На 38.
в З9
Пылало небо и лицо
И запрокинутые тучи
Кидали мячики в окно.
Кого-то раньше мы любили
И кто-то раньше нас любил,
Так ветер брошенную шляпу
Катает, словно котелок,
А кто-то градусник разбил.
Стекло. Осколки. Позолота
Сползла с колечка и стихов
Не то, чтоб слушать неохота,
А нет желанья.
Никакого.
И звук плывет смычком по басу.
Так, сволочь, медленно плывет,
Что жизнь теряет смысл и в сказку,
Рассказанную в эту ночь
Никто костей не соберет.
Я нужен так...
Как прошлогодний снег весеннему нарциссу,
как старая листва, подгнившая в земле,
как этот понт с аллеей кипарисов,
как тот, кто чем-то страшным заболел.
Закат багров. И ветер, ветер, ветер
кричит в листве и, словно по окну,
скребется дуб. Скрипит как табуретка.
зачем скрипит - не знаю. Не пойму.
В романтике так много безрассудства.
Волторн, тарелок, меди, дураков,
случайных чувств, бессмысленных поступков,
ночного страха и придушенных стихов.
Я сам душил - вот этими руками,
потом жалел, когда мне не спалось,
что собираю брошенные камни.
Все те, что разбросать мне удалось.
Когда поймешь, что ты живой, но глупый.
И время - цать, прозрачней, чем стекло.
И ты летишь - как птичка над скульптурой,
как мячик, сильно брошенный в окно.
Октя быри
Октя быри дождей в линейку
И в паутину баб и лета
Все ходят, щупают цигейку,
И зиму ту же достают,
И примеряют шерсть на волос.
Как много мы скопили пара –
На воздух выйдешь и вздохнешь,
И облако взлетает в небо
И сверху выпадает дождь
И эти капли я вдыхаю.
А солнца – солнца стало много,
Тепло струится слой за слоем
И оседает на асфальте
росой и пылью всех сравнений
люблю и собираю ветошь.
Треугольники
Здесь пахнет пылью тишина,
Узлы с вещами,
Пакеты с каплей молока,
Случайный камень,
Газеты в пачке, листьев осень,
Слова печати,
На сером фоне облака
Блуждают полем.
Застыли желтые кусты
В обертках лета,
В луч упираются столбы,
Столбцы сонета
Звучат из полок книжных в день
И ветер стонет,
И тихо наползает тень,
Ползет и воет.
Как ненадежен наш кубизм,
Наш детский кубик,
В тетради высушенный лист,
сухой и грубый,
Следы затерянных эпох
В словах и листьях,
Здесь сказку нам читает Бог,
и пишет письма.
Вся соль
Тени катятся от граната
Ноздревой полосой зари,
Облака - в оболочке аэростата,
Падают в эти дни.
И цветут хризантемы полдня,
Чья пыльца выпадает в век,
И аптечковая ромашка
Пропадает из всех аптек,
Воздух выкрашен валерьяной –
двадцать капель в пустой стакан,
В каждой капле внутри пространства
Соль и водка. И весь - бурьян.
Внутри огня
Внутри огня трепещут лепестки
из чайных роз и бабочек заката,
вверху трещат, сгорая огоньки,
вниз облетают листья листопада.
Ко всем, кого я помню и забыл
приходит это вызревшее лето,
цветные сны из мела и чернил,
и тени, фиолетового света.
Все то, что было в прошлом - не вместить,
язык огня облизывает небо,
и только бабочка сгорает и летит,
и падает случайная комета.
Трепещущие дни
растягивая солнце, как плакат,
на половинки кумача и неба,
в той стороне, где щерился закат,
горела жизнь и догорало лето.
Как алый парус шёлка и чернил,
что дни и ночи пролетел навылет,
Покачивался месяц, и огни
в конкретные фигуры не сложились.
И падали, как крошки со стола,
крупинки серой, ноздреватой соли,
и в горле клокотало и рвалась
одна из не случившихся историй.
Воздух - сук
Звезды из тьмы вылетают,
Падают на батут,
Прыгают и взлетают,
Падают и живут.
Ветер срывает листья
С отпечатка большой руки
И листает чужие письма,
И подбрасывает угольки.
И знакомые в отраженьях
Не находят поверхность луж
И скользят, и внутри скольженья
Воздух кашляет. Воздух - сук.
Зуб Мамонта
Выстругиваю из палочки зуб мамонта,
шевелит стружки ветер севера,
и если бы неслучайное зарево,
то и делать было бы абсолютно нечего.
Только
Камни считать, очищая от розовой пыли,
Складывать слова,
Отделяя шелуху сравнений,
И, если бы, небо не пахло синим и быстрой тенью,
Давно бы внутри все высохло, как трава.
Целое в децибелах
Я не отказался бы от пива,
От вина и сигарет,
От женщины и от хорошей книжки…
Ладонь складывается в пистолет
И стреляет из окна шишки.
Шишки падают.
Значит, сбиты дружественным огнем.
Скоро
Посыплются с неба звездами
Сырые камни.
И тепные капли с вишневым вином
Соединятся в ледники.
И крайний
Свинец выпадет
На ниточке рыбаку,
А небо - в голосочку.
И много нейтрально белых,
И линии ливнями выпадут на бумагу,
И я смогу
Выразить целое в децибелах.
Девушка декабря
Шепелявит дождик истинный
И шевелится листва,
Ветер гладит кожу лиственниц,
Гладит шишки и слова.
Сопряженные глаголы
Напряженно говорит,
Дует в полость трости полой.
И парит.
Размышляет дядя старенький,
мысли скачут в голове,
Смотрит, как пылает зарево,
Видит камни на траве.
И раскрашивает камни,
И роняет на песок
Акварельные раскраски.
Оскар Строк.
Танго ветра. Неба синего,
что попало в лоскуты.
У последнего и ближнего
Знака, линии, судьбы,
Фонаря с звенящим светом,
Там, где всё от фонаря,
Пританцовывает лето
с декабря.
Моё
Они входят в ограду пустых домов,
на узлы и коробки садится дым,
этот опыт, что вылетел из голов,
только пуля, с вращением золотым.
И не кажется. Где-то течет вода,
подтекая и капая на ладонь,
и сбиваются в стадо коров года,
пережевывая огонь.
А в лесу отдыхают и зреют пни,
и трава поднимается в полный рост,
и цветут по болотам сухим огни,
и сухими огнями цветет куст роз.
И не кажется. Я не из тех, кто смят.
Смута образов, ластик, кусочки скал.
Пластилиновый ежик, что сердце мял,
чтобы вылепить неба синяк и лал,
И лакая простужено молоко,
солнце в блюдечке до и поверх краев,
Как нелепое слово, что так легко
выпадает и слышится, что мое.
Рисунок
Вдруг ешь стекло с улыбкой виноватой,
кусая край прозрачного вина,
промакивая губы белой ватой,
чтоб кровь в бокал с вином не натекла.
Бараньи ребра с молодой картошкой
лежат горой на блюде и парят,
и хочется мне сдохнуть, но немножко,
чуть меньше, чем другие не хотят.
И воздух сух и тёмен. Мир - раскрашен,
как акварель, с которой натекло
на полотенце в розочках бумажных
рубиновым рисунком на стекло.
Пепел волос и театр
Я прикурил от пепельных волос
И затянулся огоньком заката,
От этих старых, бутафорских кос,
Плывущих темным лезвием куда-то.
И к небу поднимался серый дым
И легкой дымкой втягивал прохожих,
И притворялся старым и больным,
Когда-то кухонный и проржавевший, ножик.
Скрипел помост, вытягивалось лето
Во всю длину бульвара и тепла,
И осыпался пепел с сигареты,
И медленно вращаясь, даль – текла.
Красный
Поэзия - это возможность передать впечатление от рассказа, повести или романа, не рассказывая его или их.
Луна блестит сквозь листья и покой.
Такая, знаешь, тишина и дымка,
Ге рисовал серебряной водой,
пока пиликала и задыхалась скрипка.
А днем жара. на солнце и в тени.
И жмет мотор, как в старой центрифуге,
и рвутся фразы, песенки и дни,
как звуки из раскрытой партитуры.
Мелодия такая, всё - скрипит
рука по коже, влага, собираясь,
и яблоко, что весело висит
над самой головою, не качаясь.
Вот-вот созреет. Или упадет
червивое и красное, такое,
закатится за край и небосвод
и прорастет во что-то неплохое.
Ты слышишь, как взахлеб орут сверчки?
Как гонят волны жара и напева?
Как зреют яблоки и падают ключи
в широкий зев раскрытого рассвета?
Ты слышишь то, чего на свете нет,
но этот ритм, скукоженный и странный,
как шепот осторожный и слепой
восторг,
нелепый и чудовищный,
и красный.
Водолаз и медведица
Ты целовала стены и кусала губы.
Я целовал твои губы и видел небо,
Губы были обалденными, мягкими,
Как конфеты.
Небо было в сирени на темно-синем
И дрожало как жало пчелы. Долго.
Все лето дрожали над нашими головами звезды,
Иногда падая, а иногда спотыкаясь,
Прыгали по воде отражения круглых лиц,
Подпрыгивая, подскакивая и возвращаясь.
Нет, мы не будем ждать, когда высохнет ручеек,
Когда ветер сгонит с небес тучи, продольные как морщины,
Когда почернеет горячий, как уголек,
Кусок щепы, выпадающий из лучины.
Мы не будем ждать рыбы, выпрыгивающей из воды,
Чтобы глотнуть воздуха, теплого и с пузырями газа,
Шлепка хвостом и, жгутом прилетающей темноты,
На дельтаплане летающего водолаза.
Мы это пропустим. И останется россыпь звезд.
Несколько дней, выпадающих как Луна из фазы,
Горячее лето, ускользающее из длинных рук,
и вся ночь, повторяющая эти слова и фразы.
Любовь
Я не умер, когда полюбил, от любви,
не умру без нее от случайных дождей и печали,
когда небо пустое, как чайка, упало в окно,
как чаинка в размешанном круге, парящая в чае,
головой соскребая поверхность, а ложечкой дно.
Я не умер, когда разлюбил, и второй раз - не умер,
и уже не смогу, когда снова могу полюбить,
а звезда - упадет, словно кубик умноженный в кубе,
чтоб уже никогда, никому, ни за что, никуда не светить.
То есть, я не умру.
От любви не всегда и не все от любви умирают,
и не все поднимают глаза, чтобы мир над собой разглядеть,
и не ловят снежинки, и как снегири не летают,
и не могут любить, и не могут любить и жалеть.
Солнечный ветер
Солнечный ветер над мусорным полигоном
кружит ворон беспризорные стаи и слепит бомжей,
поколение тех, кто уже не летает,
забрасывает бульдозеры бутылками из траншей.
И свистят птицы, раскрашенные как попало,
и курганы растут, зацветая орнаментом по весне,
все, что когда-то ползало и летало,
рано или поздно окажется на земле.
Миру - мир, пополам с фиолетовой крошкой,
любителям пашни распаханных облаков,
в редкие зимы под слоем земли бумажной
кладбище смыслов зарастает могилами дураков.
Цари
Присосались к вампирам вены
в городе на Неве
златокудрые девы
две.
Зализали вампирам шрамы
и келоидные рубцы,
отмокает в корыте парус
и растут как грибы дворцы.
И прожорливо жрут в салате
мелко резанную морковь,
и в домашнем сидят халате,
с губ стирая вампиров кровь.
И скользят по их детским лицам
тени августа и восторг,
и проткнувшая небо спица,
и пропивший завод парторг.
Перемены. И воет ветер,
как собака без пово-дыря,
и, наверно, родятся дети,
скорпионы и два царя.
Парадигма
Где боль, где ненависть, где страх...
В кустах шиповника бутоны облетели,
их розовые ягоды в кустах
еще немного не дозрели.
А радугой раскрашенное небо
крошится и по-прежнему цветет
конец июля и взлетают в небо птицы,
по кругу облетающие юг.
В моих руках трепещет мотылек
и я его случайно отпускаю,
и он летит, как брошенный цветок,
круги и петли рядом нарезая.
За горизонт спускается заря,
но медленно, и, видимо, багрово
сияет гроздь муската, янтаря
и яблока, а с губ слетает слово.
Я тряпкой оттираю небосвод
от облаков, что по углам налипли,
басово кружит шмель, а звук - живет
в единственной, несложной парадигме.
Бусы дождя
Вода впитывает отражения и
воспоминание отдает.
И качается веточка, сбрасывая росу.
И, кажется,
солнце, кувшинкой в воде плывет,
сквозь стрекот сорочий и падение в пустоту.
И шмель вылетает,
и в земле контрабас живет,
и туман липнет к одежде и голосам,
и слышно,
как трава, иголками под ногой,
качает деревья и
тянется к небесам.
Фа
Мне б записать уходящее вечное лето,
Мне б рассказать, как люблю я, но это – слова,
Это только слова,
тихий шепот уставшего ветра,
быстрый шорох листвы
и скользящее, долгое «фа».
Мне б в журавлик ручья,
Где блестящие стынут каменья,
Где дробит отраженья поверхность
Упавших небес,
Где слова – это жизнь,
Только жизнь и немного - мгновенья
улетевших желаний.
Колокольчик и мята размолотых дней и чудес.
Медленная дрожь
А звезды?
Звезды, что падают?
В цветные капли быстрого дождя.
В гром выпавшей из поднебесья серой влаги,
В свет, высыхающий, как первая гроза,
и промокающий на листьях и бумаге.
И скоро, скоро
станет плакать осень.
и будут падать звезды косяком,
влетать в окно,
и караулить двери,
и дети - снова будут бегать босиком,
разбрызгивая лужи и потери.
К нам прилетит и вымокшая птица,
Раскрашенные ногти на трубе,
чьё отражение, так бьётся, что двоится
На мокром и растянутом стекле
любая тень.
Дождь прилетит рассеянный и мелкий
Побьёт листву, сбивая в листопад,
Где мокрый лист качается и ветки
Качаются и медленно дрожат.
Случайные узоры
Немного осени в раскрытое окно,
немного синевы над головою,
большое небо, выпуклое дно,
орнамент с позолоченной каймою.
Всю ночь мы целовались, до зари.
Заря пришла, как в яму с синяками,
губами, что кусались до крови
обычными, ненужными словами.
И нужно встать и двинуть в мистицизм,
и как-то жить, и где-нибудь работать,
и ручкою заполнить чистый лист
с небрежно проштампованной субботой.
Прикрыть свой номерочек на ноге
носком, ботинком, тихим, легким шагом,
и в листопад, начавшийся уже,
и в звезды, что остались над закатом.
Как этот август, краскою густой
закрашивая дыры и пустоты,
раскрашивая небо над собой
в случайные и глупые узоры.
Журавли
Да, и журавли. Журавли.
Летят, говорили,
лето
еще не кончилось, и длиннее дни,
а ночи светлее будущего рассвета.
Но ночь не светлей.
Темнее и так, короче,
День, выпадающий из бегущих дней,
и темная ночь, вытекающая из белой ночи.
А тут - журавли. Клин за клином
Летят на горячий юг,
Сквозь обугленные и вспыхивающие деревья,
И лето, распаханное под песню вьюг,
Под озимую пашню выпуклого тваренья.
А закаты - длинные, без причин,
Крыльями смахивают с багров прохладец,
И вина на два пальца из пробы вин,
Растертого, как белый воск, и слоистого, как горючий сланец.
И журавли. Да, журавли
Летят.
Составляя углы из летящих звеньев,
И летние пауки, ткущие свой багровый стяг
Ткань из прозрачного воздуха и схваченного движенья
Воздух
Когда нет слов,
Нет песен, нет идей,
И ночь темна, и кажется тёмней.
В саду срывает яблоки и пьет
Разбитых яблок яблоневый сок
Земля в траве, трава, что на земле
И темнота, живущая во тьме,
И небо, что подвешено над нами,
И звезды, что горят над фонарями,
И каждый, кто ещё мерцает тут,
пока в ладонях угольки несут
Цветок по осени
Раскрывается, как цветок,
эхо быстрых шагов в этот гулкий сентябрь,
и последние светлые дни
ищут якорь и плавят янтарь.
И солома соломенных вдов
кирпичами лежит на полях,
но, похоже, что я не готов
растворять это небо во днях.
Солнца - много. Но ветер остыл,
как огонь по спине, холодок,
и я вижу, что падает тень,
и готовится падать листок.
Нет, он здесь, он еще не упал,
но сиреневый воздух плывет
и приносит куски одеял,
перья птиц и серебряный дождь.
Как в потертых былинах бомжей
ноги мерзнут и словно горит
этот страшный бродяга-сентябрь,
что со мной о судьбе говорит.
А потом - пошел дождь...
А потом пошел дождь
и размыло асфальт,
все рисунки и надписи - смыло.
А сирены - ревут, и стрекочет сверчок,
и скользит, вылетая из рук,
славно прыгая зайкой-змеёй,
туалетное скользкое мыло.
Что-то валится всё,
бороденку скребет
и стучит в барабан до рассвета.
И живой паучок, как любой паучок,
как качок на скачок,
и стероидный бог на смолу и бочок,
в этих старых, рабацких сетях
на крючок ловят глупое лето.
В волнах бьются в истерике
рыбы и свет,
серебро чешуи в теплых каплях дождя
шелестит и, руками раздвинув камыш,
в отраженной воде плавниками скользя,
как ондатра плывет одинокая мышь.
Это туча ползет
дождевая...
След верблюда
Друза кристаллов высохла на щеке,
в степи солончак выжигают морские медузы,
степь засыпает, бурьян засыпает
так,
солью холодной стужи.
Ветер в осколках разбившегося тепла,
рассыпанных линий и выродившихся в крик звуков,
и вроде ползет на карачках крадущая день мгла,
по следу двугорбому подкрадываясь к верблюду.
Осень - винтовкой в спину, как неосторожный взгляд,
солнце летит низко по южному неба склону,
соль остывает в ладонях, как белый град,
набирая холодные искры и испаряя вод
Цапля
Цапля. Каждому по цапле.
Капля. Каждая капля.
По воздуху, рассыпаясь,
просеиваются волосы,
и растут ковры,
узорами улыбаясь.
Хвост из змеи. Не змея.
Лежит на камне последняя шкура.
Капля, свисая с травинки,
отрывается от бытия,
медленно падая,
сквозь это утро.
Ребрами. Скользит по стиральной доске вода.
Чайки крылами накалывают отраженья,
женщина в полотенце выглядывает из окна
и выхватывает улыбку из растянутого движенья.
Мир в красках
Дыханье осени. Начало сентября.
Красивых слов не говори – не надо.
Жизнь – продолжается. И теплая земля
Глотает воздух вместе с виноградом,
Выплевывая косточки в кулак.
Над нами солнца отцветает мак
В коробочку мохнатой хризантемы,
А воздух отливает зеркала
Из желтых листьев и прожженой пены,
Качая колыбель и облака.
И небо – синее и сок - на два глотка,
А тех глотков не меряно, без счета.
Пик половодья. Школа и река
Безудержно веселая. И что-то,
Мне кажется, мир в красках утонул…
Дуплет
Поет по осени собачий менестрель,
бездомный пес, пятнистый пилигрим.
Уходит лето. Да и Бог бы с ним,
Тепло уходит к черным и цветным,
И дует ветер…
А я – простыл, пропал, продрог,
Охрип и выцвел до картона,
Мне не хватает - цвета, тона,
Тональности и пары строк,
звучащих звонко и легко…
Когда во рту цветет полынь
И дымка накрывает поле,
И сыплет с неба крупной солью
Тепло, дисперсия и пыль.
Когда труба к губам примерзла.
* (звездчатый дырокол)
- Капли и слезы, короче, налипли. В бокале
Ночи, понятно, пятно. Тень немного длиннее,
- Пятна на небе и листья кружат, вероятно –
Желтые, красные, пьяные, темные.
Листья и пятна.
Нежность такая. - Серьезно? - Конечно, серьезно.
Осень. Сады опадают с горящим, кудрявым закатом.
- Ночь на два пальца. С поднявшимся месяцем поздним.
Пьяные мысли. - Куда там - летящие пятна.
- Но не грусти. - Пусть уйдет хорошо, не вернется, назад не посмотрит,
пройдет, пропадет, выгорая и тая, последнее лето
Мажут тертым теплом и текут,
словно быстрые реки, текут акварели...
- Красиво,
короче, но, знаешь, пока - ни хрена непонятно –
Яркие, сочные ели, кленовые листья,
дубы, тополиные мачты
и эти, которые,
как на полоску,
на день, на доску, на медовую рамку, с узором,
в линию, в штрих на горячее тело, сквозь белые пятна,
веточкой вен оголенных под синее небо.
Кубик
Собрать листву в кубические дни,
Расставив в установленном порядке
пирамиды,
Зажечь в ночи бумажные костры
И штурмом взять сады Семирамиды.
В толпе картонных лучников ты - маг,
Твое дыханье порождает ветер
С моря,
и бревнами стреляет древний танк,
И спичками - десант из Лукоморья.
Обкусанных зубами самураев сохранив,
Ты динозаврами штурмуешь эти стены
Замков,
Мелькают годы, пропадают дни
В войне зверей и оловянных диверсантов.
Играет в куклы девочка и мать,
А мальчик не выходит из сраженья
Или боя.
Есть школа и сентябрь есть опять,
Осенние цветы из мезозоя.
Строенье тонких, невесомых тел,
Движение частиц и их
Замена,
Вращение, дымящийся предел
Растущих туфелек и жизни без предела.
Зеленый шум
Вороны распахивают глаза и кружат над городом,
Темнота обливает сосуд исходящего света.
Я сижу за столом и смотрю на гору обезжиренного творога,
Размешивая ложкой осень в стакане лета.
И вороны выпадают в осадок. и небо в синем воздухе тонет,
редкими кляксами высаживаясь на деревья,
А улетающую листву никто никуда не гонит,
Сгребая в кучу потрепанные дни творенья.
*
Над нами провисают купола
И башни, наклоненные, качает,
И птица выпадает из гнезда
И, каркая, по кругу облетает
Деревья, обнесенные кусты
И темноту, что вынесло на воду,
Сгустило в нем и нанесло черты,
Сдувающие свет и пену
в воздух.
Чугун Расстреляли.
Солнце в профиль льется в чугун,
Чтоб застыть на соломе
в истоме от взрыва
Или маслом впитаться в подсохшую твердь
И блестеть без надрыва.
Скрипеть и качаться.
Нет веснушек в осьмушках
Разлитой зари.
Даже пятен на солнце немного.
Эти блинные ночи
И блинные дни,
Это синее небо и очи.
*
Ночь. И тихо. Как в прошлом.
Только в ушах звенит,
сложенное о сложном,
вытянутое и нить,
твердое, дай подумать,
хрупкое как стекло,
рассказанное по новому,
но не о том, не то.
Здесь, на собачьем острове,
в тучах летит Луна
и кажется опрокинулись
звезды с морского дна
и зазвенели мелочью,
раскатываясь далеко,
горсти монет и частые
выстрелы в молоко.
Дождь синиц
Я лежу в спелых яблоках сада,
в небе туча - большая, одна.
И все небо. И белая вата,
там, где солнце упало из дня
и как кровью плеснуло на тучу,
намокает...
Сентябрь - горит,
бронзой красит листву и заборы,
и охрипшей синицей висит.
Здесь качается ветка, и тонет
отраженье в свинцовой воде
и случайная мысль...
Не приходит...
а как-будто на крыльях летит.
*
Серые, с поволокой
глаза моего сентября,
мокрый асфальт и листья,
белые тополя.
Тени ныряют в омут,
солнце под плавником,
в лужах плывет город,
перевернутый вверх дном.
Выдуло лето с улиц,
смыло тепло в отлив,
и растворились краски
в целом ведре слив.
Словно прибит гвоздями
к небу фанерный щит,
накрашенный, с облаками,
в которых огонь горит.
Где красным пером листья
слетают с неведомых птиц,
и долго парят в воздухе
дни стаи и дождь синиц.
Луч
Штрихует осень яркие объемы.
Я выхожу в пальто и босиком.
Дышу – легко, встречаю грудью волны,
Танцую в лужах и живу дождем.
И воздух удивительно прозрачный,
И дождь густой и крупный, словно дробь,
И снова я дурак и настоящий,
Раскрашенный в два цвета, как любой.
А ветер – злой, холодный, равнодушный,
Но что нам ветер? Что нам стая туч?
Я шарик, я танцую, я воздушный,
Я выпавший из солнца острый луч.
Темный пейзаж
Ветер лижет барханы,
крупную красную соль...
Ты пальцем давишь на воспаленный край раны,
и из раны выходит гной.
Ты ищешь глаза за очками,
головой залезая в платок,
и прячешь за пазухой злой обветренный камень,
наполненный пустотой.
Отдай Медведице песни,
мне лучшие песни спой,
я не боюсь дороги, когда мы с тобою вместе
с той стороны и с той.
От улыбки лопнули губы,
две высохли капли росы,
на рубахе еще один шрам выцвел в грубый
цвет огненной полосы.
Нас разрывает ветер,
нас этой пустыней несет,
так ходят верблюды, забывшие, что на свете
никто никого не ждет.
Не дрожи на краю галактики,
когда входит такси в виражи,
и когда прошибает сердца от накопленной статики,
и сил не хватает жить.
Это всего лишь ветер,
пыль за подкладкой душ,
и если что - солнце, для всех одинаково светит,
как темный пейзаж из луж.
Рифы
А листья падали на плечи,
И засыпали с головою
всей этой сброшенной листвою,
упавшей словно тишина...
И воздух, яркий и густой,
Прозрачный, как вода в кувшине,
Качает небо надо мною.
И осыпается листва.
И мир в летящей паутине
в прозрачных красках и старинных
платках, расшитых надо мной,
С деревьев падает легко
и паром на ладони дышит.
*
Набирая арпеджио,
пропадая стихами,
пробегая гаммами всю палитру,
разрывая аккордами белый ритм,
у меня опять подтекает сквозь дырки крыша,
ботинки рваные, старые и не устроен быт.
И опять осень захватила с собой полмира,
и слова катятся бутылками по реке,
и по жизни все пенится, как трехгрошовое пиво
в человеке с понятием и везде.
Я купил воблы. Она не дороже денег.
В ней много соли и немного огня,
а гитара метет, обгоняя веник,
гоняя чертей и тучи беременного дождя.
А я так люблю ловить на язык снежинки,
когда язык немеет и трогает холодком,
в магазине по акции я куплю себе сыр и пряник
с печатями, плесенью и лучком.
И пока не падают, словно звезды, камни,
и стихов навалом, как в базарный день,
риф возьмем и выпадем нужными словами
в это новолуние с песней и дождем.
Каркадэ
Я собирал гранаты и цветы,
цветы дикорастущего граната,
застряла на гранитных скалах неба вата
стремительно летящих облаков,
Чтоб вычеркнуть закаты и рассвет,
что приходил растерянный и бледный,
в руках подсохший нес пучок вербены,
не поднимая солнце и глаза,
все мямлил что-то. Непроизносимо.
Невыносимо медлил и косил,
и выдыхал потерянно и длинно,
когда слова уже проговорил.
Потом заваривал в прозрачном дне-кувшине
последние звучащие цвета,
и в этой краске из аквамарина
качался куст из чайного листа
и цвел набухший розовый гранат,
и красной краской в воздух поднимаясь,
как-будто растворившись и светясь,
прикидываясь розой, возле чайной,
горел по-черному зарезанный закат.
Лодочки
В кривых переулках не горят фонари отечества,
на дровах нехотя загораются огни,
ипохондрия - это имя, которое лечится,
это свет, в котором шевелится капля багровой тьмы.
Я живу, как бутылка вина с сургучом на пробе,
выпадаю, как винный камень на дно стекла,
а Луна обычная, в три четверти на небесном склоне
поднимается вечером и бегает до угла.
Слушай, а ты умеешь дышать сквозь листву и шорох?
Умеешь видеть в выворачиваемой темноте?
как в янтарной мякоти исчезает взлетевший город
и качает листьями лодочки по воде
Полет над листопадом
Через полосы чаек гоняют льдинки.
Крошево крашено и блестит.
Сверху, к ногам, выпадают чужие снимки:
«Холодно. Кто это? Полетит?»
Цветная бумага слетает из написанного и веток.
«Здравствуйте!»
Тепло каждый день впитывается и тонет,
Мелодией канарейки, скворцов и клеток,
Расчерченных на пустой ладони.
Не чувствуй себя, как какой-то пернатой птицей,
Выпал бы ты на землю, размякивая свой осадок,
Поэтому я – лечу
И полет мой – длится, длится.
Это - я, пролетаю над листопадом.
Богомол
Застыл богомол.
Воздух остыл слоями.
В небо вмерзла форель
Окровавленными плавниками.
Плывет золотая осень, едва шевеля хвостом,
и падают звезды навзничь
ночью и белым днем.
Я слышу, как ветер шипит, надувая свинцовый парус.
Как мы пропадаем пропадом и тяжело дышим,
Отогревая словами потерянное звучание,
Что-то такое сами в себе слышим,
Но чаще всего – это просто наше дыхание.
Голый сквозняк выгоняет из дней смыслы,
Остаются кольца – концентрические круги жизни,
И когда идет дождь, разбивая в дребезги свою воду,
Остаются линии и улетают искры.
Мы так быстро живем, что не чувствуем никого другого,
В скорости есть преимущество, пролетающее день за днем,
и свинец, вытапливая из цыганского и золотого,
Легче торговать в сумерках на развес.
А пока ветер летит, пролетая сквозь тень деревьев,
И кричат птицы, приветствуя ледоход,
Богомол качает маятник и его движенья
Хватает на весь предыдущий ушедший год.
Подари мне
Подари мне…
Широкое поле:
Двадцать верст чернозема и пашни,
Много солнца с хорошим поливом,
Речку с рыбой, усадьбу с домашней,
Вологодской и рыжей сметаной.
Это важно – именно рыжей…
Подари мне высокое небо,
Чтоб руками его не достал я,
Не смахнул, как снежинку с подола,
Эту розочку в красном закате
И звезду, что над нами зажгли,
Сам не знаю зачем…
Подари мне однажды с любовью
Эту ночь в сопряженных глаголах,
Этот омут, где тонут печали
И всплывают с утра вечера
безЪязыкого тихого счастья
бездны взгляда и высохших губ
между вдохом и выдохом жизни…
Узор
Сидишь черный,
в изрезанной темной коре,
пьешь кофе,
пьешь чай,
просто пьешь,
что едва колышет,
вздыхаешь...
На улице птицы поют,
тонко тявкают и размышляют,
рассказывают о себе,
ломая слова и пальцы,
накладывают салат
из свежей зелени и яиц,
и сыра...
Ветер гудит,
как трубочист - в трубу,
угу говорит и ага говорит,
мешает,
а день,
что легко продавливается сквозь мглу,
пахнет, как мгла и тает,
как мороженное,
под солнцем в пакете,
и третий день ничего не летает,
а только поет
скрипичный концерт
для цапель.
А капли не падают,
нет,
свисают,
как груши, с расставленных здесь деревьев,
и плакать попросту нечем,
и незачем,
и нельзя,
но нужно хоть что-то сделать,
что-то сделать,
не для чего-то значимого,
а
от фонаря...
Осеннее тепло, звучанье листопада
Воруют птицы солнце в вышине,
На листьях осень надувает жилы,
И листопад , начавшийся во мне,
Наполнен шорохом, скольжением и рыжим.
А небо – синее, в подпалинах и днях,
То кружит голову, то холодит сияньем,
Как поцелуй, замерзший на губах,
Осенний и тяжелый, как дыханье.
Пусть я любил, люблю, пусть на ладонях,
Пока трещат и выгорают угольки,
И пламя лепестками ветер гонит,
Все эти сорванные, крашеные дни,
Не мне жалеть о прошлом и случайном,
Пока во мне бушует листопад,
И спелый лист, в оранжевом и чайном,
Роняя яблоки, бормочет невпопад,
И засыпает осень цвет в объемы,
В штрихи дождя, в движение полос,
В тепло, в звучанье света, в буреломы,
В звучащий и незаданный вопрос.
Золотце
Ты набиваешь золотое тату на ребра,
Что-то с щербатым черепом и мечом,
Ты говоришь, "мой мальчик", когда под утро
Лежишь на постели, как поле, распаханное ножом.
Наша жизнь, как яблоко, то целое, то огрызок,
А вот смерти - нет, есть облако, растаявшее вдали,
И если на облако ты смотришь, как все мы, снизу,
То облаку - все равно, куда его понесли.
Холодные капли времени собираются в злые лужи,
пока сияет синее и ржавчина говорит,
и когда, однажды, придет жабка и всех задушит,
останется солнце на ребрах,
последнее счастье,
что, может быть, победит.
Модильяни
А вот и солнце
Лбом пробило дно и оконце,
А сонное счастье вышло из большой комнаты и случилось.
Я порвал три шаблона и тарелка одна разбилась,
Но ее можно склеить,
Пока солнце поднималось вверх и медленно цвело и, по-видимому, оно светилось,
Так быстро, что успела пригореть яишница и похудеть омлет,
А манная каша распаренными комками пошла не в то горло,
как портрет Модильяни с торгов на Пекинской бирже.
И куда смотрела осень, раскрашивая меня всё утро?
Где октябрь с тягучими, как насморк, непрекращающимися дождями?
Где ветер, порвавший баннеры на аптеке
И (вчера) уронивший рекламный щит?
Нет? Нет. Нет… не сегодня…
Только солнце-ёжик, гладко выбритый, конопатый Будда,
Воздух как масло, намазывается слоями,
Крикливый и мелочный, расплескивается и трещит,
Пока синева, подвешенная сегодня и синеющая над всеми нами,
Обалденно покачивается и звенит…
Ветер
В открытых глазах отражается дальний вечерний фонарь,
синкопы дождя набивают на слух и стучат без конца в барабаны,
вороны - вернулись. Багровая осень, свисая, вцепилась в края
цыганским теплом и движением пальцев по грифу испанской гитары.
Ты - снишься, но редко и редко смеешься во сне,
и ветер рычит, обрывая листву и сдувая тепло с листопадом,
и то, что звучит как мелодия, здесь, в голове,
сама по себе только птица, чьи крылья дымят над закатом.
В оранжевых искрах - дома, над разлитым свинцом
глубокая синь и зима. Я, похоже, ее не заметил.
Хожу и торгую словами с счастливым лицом,
и слушаю дождь, и ловлю убегающий ветер.
Каркадэ
Жизнь разрывает обертки полдня.
Чай – каркадэ с весеннею карамелью,
Сахар течет, прилипая к тянь-шанской ели,
Набивая в сугробы фантики. И – не только.
Сколько пуха летит с тополей, перестроенных в стройные клинья,
Воздух плотно забит, в ямы времени тихо стекая
Стаей мелких пичуг, по спирали чужих облетает
Снег, налипший на сталь убегающих линий.
Неба – сыр ноздреватый – порезан ножом на полоски,
Пахнет сыростью, пухом, обертками карамели.
И качели скрипят, как всегда все качели скрипели,
Из под ног выбивая объем и потертые доски.
Горошек
Звезды в горошек –
не крупный, не жемчуг, не в банке.
Люди в цветочек раскидывают слова.
Ветер срывает листья и их шепелявый танец
Слышат деревья и вздрагивают дрова.
Ты наклоняешься и совсем ничего не видишь,
Только свои отражения, плывущие по реке,
Ищешь латынь, но пока не освоишь идиш,
Идешь и болтаешь на придуманном языке.
Небо в алмазах, рассыпанных, где удобно,
Мимо свистят мгновения и на ниточках пауки,
И осень, сухо, выдумывает сравненья
И проносится тучами над поверхностью вдоль реки.
Крупно сияет Луна, порезанная на дольки,
Пахнет шафраном, но не хочется тишины,
И юные лютики сверкают глазами, только
Видно, как плечи отслаиваются от спины.
А ты говорил, что отражений твоих не видно,
Испаряясь с зеркала вялых и длинных озёр,
Ты качаешь ветвями и тебе нифига не стыдно,
Выклевывать мандариновые корки из белых, налитых зёрн.
Первый снег
Шел мокрый снег под танго фонарей,
под рваный ритм и быстрое движенье
скользила в платье белая метель
и обморок от голово-круженья.
Мела поземка, сжатая в спираль,
эффектным жестом вскидывая руки,
кружилась и выкрикивала даль
вечерние, придушенные звуки.
Раскрытым ртом ловил бэд-трип асфальт
по черным трещинам, по стылым, черным лужам,
как в бездну падали цветные огоньки
и ближний свет от кавалеров с пузом.
В фонтанах искр мелькали титры тел,
осколки чувств смерзались в злые льдинки,
и на ресницах каплями дождя
за слоем слой размытые картинки
смывались и сбегали по щеке,
смеялись и вычерпывали время,
как пальцем, проведенным по стеклу,
в дорожках слов единственное имя.
Хрустальный звон ноября
Хрустальный звон, как от сгоревших льдинок,
Как от цветной, мороженой воды,
Когда в руке ломается обмылок
И лопается корка на губе.
И все звенит, как ночь в тайге карельской,
Оставшейся навечно без весны,
Когда воруешь вечности у вечной
И бреешь кожу вместо щетины.
Минуты капают, слетают капли с крана,
а тело затекает. Но мороз
Встает у зеркала и пробует сопрано
С большим букетом пошлых чайных роз.
Крашенная рыба
Я красил рыб. Сегодня - воскресенье.
И солнце льет, как из ведра во дни,
и снег течет, и небо в синей дымке
в глубокой луже дня и тишины.
Капелью с крыши падают мгновенья.
Вот так, с разбега, весело, об жесть,
и листопад на веточках осенних
пытается, как яблоки, лететь.
По снегу бегают растрепанные зайцы,
за ними наблюдает воробей,
я крашу рыб, и в золотом сияньи
бегут куда-то небо и ручей.
Снег ноября
В ритме блюза.
Ты снова пишешь письма о войне на войне,
И снова выживаешь, словно суслик в норе.
А ты когда-то любил. Но теперь без тебя.
Падает снег из прорех ноября.
Поднимаешь лицо — а это звезды горят.
Говорят, не попадает в одну воронку снаряд.
Только он ведь попадает. Ты ведь помнишь — попал.
Ты тогда и подорвался и рубашку порвал.
Ветер дует, заметая, словно дворник — метет.
Непростая сигарета твои пальцы сожжет.
Эта женщина, которую ты когда-то любил,
Вышла замуж по-любому. А ты забил и забыл.
Было время дышать, согревая слова,
А теперь все по-хорошему и не стоит лажать.
Когда видишь отраженья и на дне белых луж
Выбираешь выраженья и оплаченный душ.
Выбираешь только место, чтобы сесть и упасть,
Лучше где-то затаится, еще лучше — пропасть.
Написать четыре слова. Три из них зачеркнуть.
Одного бывает много. В этом правда — вся суть.
Нет
..
Я не сижу у камина,
не читаю прощальных писем,
не пишу в темноте пальцами по обоям,
не стою на горе в полувоенном пальто и шапке,
не слушаю кукушку с ее механическим полу-боем.
Кукуха сидит крепко, прячется за ушами,
слушает тишину, у которой остались крохи,
как капля, прилетающая к нам с постоянного неба,
она бьется, как живое сердце в пустой ладони,
бьется, как столовый сервиз на приходящих гостей в двенадцать
на стандартные осколки тонкого костяного фарфора по форме блюдца,
а еще, капля, вбирающая в себя запахи липы и иван-чая,
сама по себе...
падает и сияет.
Сухая осень
Сухая осень тянется к теплу,
И мир зацвел, как старый кот помойный,
Перемешал горячие цвета
с горящим небом,
с синим Лукоморьем.
Глубокий синий в кольцах и смоле,
Глубокий красный в янтаре и розах,
И столько зелени, что кажется весна,
Сбежавшая в Сибири от морозов,
Вот-вот начнется…
Ленка ждет рассвет,
Сухие листья шевеля ногою,
В цветном платке, наброшенном на плечи,
Раскрашенном, как петухи весною
В сиреневую искру и отлив.
Ее берет похож на заторчавший гребень,
А матерное слово на псалтырь,
Как гусь на улетающую лебедь.
Слова совсем бессмысленны. Почти.
И к вечеру покачивает небо,
И отгоняет свет от фонарей
Мышь-нетопырь, что здесь летает летом.
Исповедник
За окном заоконные облака,
Речитатив раската,
Читая рэп и сплевывая в микрофон,
Крутит пальцами и, натягиваясь как рогатка,
Стреляет воздушными шариками, но в упор.
Контуры оплывают медленно, деликатно.
Полосами из света
валится с неба тяжелый пух.
Время играет с нами в то, что игрой понятно
Называют редко. Тем более, если называют такое вслух.
Когда из земли бьют фонтаны огня и лавой
Накатывает тяжелая конница бронированных облаков,
Я вижу как мальчик с этюдами для гитары
Корявыми пальцами старательно исполняет рапсодию для богов.
Голос рычит придавленный и прижатый.
Звенит, всхлипывая, расстроенная струна.
Молния расстегивается и вылетает пружиной сжатой,
И падает так же фатально, как тишина.
Громко хлопает гром, и летят петарды,
Осветительной ракетой взлетает потраченный попусту фейерверк,
И новый год, как исповедник с чужой цитатой
Поднимает глаза к небу и, кажется, смотрит вверх.
Гончие
Натертый мелко снег
И ветер сквозь нарезы
Выталкивает вверх
Случайные тела
И тучи, что летят,
Придавливая весом
Взлетающие вверх
Снежинки и дома.
Случайный переход
Выталкивает в небо
И глупые стихи,
и что-то про любовь,
под хризантемой искр,
разбрасывая эхо,
случайные слова
роняют мир и кровь.
Но капли оживут
И мертвые восстанут
И, выкопав себя
Из гроба и земли,
Они писать стихи
И целоваться станут,
Шершавым языком
вылизывать из тьмы.
Считалочка
Я смотрю в окно,
За окном темно.
За окном окошки,
На окошках мошки.
В небе вертолет
Вертит и поет.
Звезды падают из дыр,
Дырок много, мир один.
Громко цыркают скворцы,
Мамы, дети и отцы.
В теплом доме желтый цвет,
За окном такого нет.
Там темно. Там ночь живет,
Воет громко и цветет
Солнца странного цветок,
То заходит, то взойдет.
И зажгутся фонари,
Как большие снегири
Будут в темноте гореть
И на ниточках висеть.
Будут ярко жизнь светить,
Чтоб могли мы ярко жить.
Не найдет нас дядя Бог,
Мир слоенный, как пирог,
Мы под корочкой живем,
Вертим небо и поем.
Звезды падают из дыр,
Дырок много, мир один.
Горбушка
Мы сбежим как лучик тонкий, отрезая от горбушки облаков
Этот тоненький кусочек фиолетового хлеба
От сиреневого неба
От любви и дураков.
Я хожу и собираю эту старую бумагу и куски.
Как же быстро пролетают,
Всё на свете пролетает
В наши дни.
Перелетные ли птицы улетают в этот вечный бесконечный листопад.
Воют и метут метели.
Дни немного постарели,
И любви нам не хватило. Это – факт.
И, прижавшись к одеялу, размышляя о погоде и не только о погоде, раз не спишь.
Бестолково жизнь проходит,
Хороводы счастье водит,
Выжимая воду вроде,
Дождь идет, где ты стоишь.
В кипятке разводят краски, разливают по стаканам крепкий чай.
Ты отчаянно смеешься,
А под горлом жилка бьется,
И раскрашенное солнце
Сквозь распахнутые окна
В это небо и квартиру,
Как случайное знакомство
С незнакомым человеком,
попадает прямо в сердце,
как стрела из арбалета,
невзначай.
Вор
Я ворую пионы огня, рву серебряный ветер
Заката.
Из полос и дождя собираются дни и в глубокие лужи -
Всё небо.
На ладонях твоих, лепестки распустились сегодня,
Цветы из костра
и надежды.
Снова пасмурный день пролетел и растаял как дым,
Не оставив следа,
Незаметно.
Я ворую, как черт, вырывая глаголы из бешенства фразы
И связок.
Я краду у себя в листопад пару сброшенных ливнями
Листьев.
Из безумия крошечных слов и растертых
Движением красок
Забираю счастливую каплю дождя из линяющих линий
И ливней.
Никогда-никогда,
Этот день в этот мир воплотиться не сможет.
И закат догорел,
До золы догорел и развеялся пеплом по ветру.
Я сегодня украл
Из наборной пластмассы и камня рисунок дракона на коже,
Пару снов и зеркал,
и одну, пролетевшую небо насквозь
и пропавшую с неба,
комету.
*
Не видишь птиц, но веришь в голоса,
А дождь стучит, и облезают крыши,
И падает как чёлка на глаза,
вся тишина, и ты ее не слышишь.
И ноет сердце в лютую капель
И ночь без сна, похоже, догоняет,
Здесь туча, вся цветная карамель,
Что липкой сладостью под ноги выпадает.
Гоняй во рту забытое, гоняй.
Учи псалтырь, рисуй во тьме разводы
К друг другу, словно мерку, подгоняй
И вспоминай «когда», «кому» и «что ты».
Календарь
Пока чирикали на ветках воробьи
И небосвод висел над бирюзою мертвой,
я сочинил две строчки о любви
с рифмовкой перекрестной и нетвердой.
День стал короче взгляда на бегу,
а ночь длинней короткого безумья,
когда Луна купается в снегу,
приходит и уходит полнолунье.
Но я купил настенный календарь,
в нем снегири и дни недели в столбик,
в нем есть апрель, есть август и сентябрь,
и новый год, начавшийся во вторник.
Я вижу в нем взведенный механизм
почасового времени и стрелок,
весь этот взрыв и мелодраматизм
коротких строк и вырезанных веток.
И если вдуматься, то можно вспомнить все,
пока дрожат на чашках капли света
или скрипит порезанный хрусталь,
как слой стекла и высохшего снега.
В хороший день
В хороший день слова летят в ведро
и каплями ощупывают дно,
и пальцами выщелкивают утро
из кожуры и грецкого ореха.
Слова легко разменивают жест
на длинный шест,
на шелест и капели,
на жесть ведра и падающий снег
в тень облака и шевеленье тени.
В любую жизнь приходит белый свет,
как акварель раскрашенная желтым,
и трудно угадать в каком ведре
всплывет однажды
ослепительное солнце.
В хороший день жесть впитывает синь,
вода горчит высоким фиолетом
и строчки падают из неба и чернил,
и пахнет воздух кровью и железом.
И каждый красный вызревший закат,
как вишня, что поспела за оградой,
как этот дождь, и этот снегопад,
и капли раскаленного металла.
Отцвет
Я приходил как отцвет на закате,
Как злая туча - сброшенной грозой,
Лежал как утка на чужой кровати,
Заправленной не свежей простынёй.
Я пил вино и крашеную воду,
Рвал этот мир и выбирал куски,
И бритвой скрёб намыленную морду,
И не менял неделями носки.
Но... если вывернуть и посмотреть с изнанки:
Любая жизнь – попытка объяснить
Во что ты верил или без оглядки,
Кого любил, и смог не разлюбить.
Три дощечки
Был багровым закат
и рассвет зацветал одуванчиком в поле,
колосилась пшеница и пела в полях
на полудень счастливая синяя птица
и лисица спала в васильках.
А я помню сады и глубокую осень,
запах яблок и листьев и дым от костров
завивался как кудри в золе трубочистов
и дымил как душа городов.
В небе чистом, промытом, распаханном с краю до края
проплывает корабль и отарой овец
гонит рваные тучи куда-то на запад,
где листвой осыпается лес.
*
Тополя стоят как палки,
попа неба широка,
а вокруг летают галки
и синичек до хрена,
толпы злющих баб и лошадь
полицейских, весь спецназ
отхватил, когда на площадь
кто-то выпустил всех нас.
Мы стояли как дебилы
и орали как ворьё,
на церквах горели шапки
и кружилось вороньё.
*
Эротический пеший маршрут
я прошел до альпийский лугов:
здесь растаял ледник...
где-то озеро тут...
голубые трусы дураков...
Был красивым закат,
весь из роз и люлей,
из красивых открыток и видов:
много камня и льда,
и небес до хрена...
нет пещер и нема малахитов.
Последний
На жопе крест, на пальцах вист,
На корточках селянка,
И прилипает к небу лист,
пока кипит солянка.
Французский негр, испанский дон
херачат за свободу,
Американский бой - за Дон,
но немец - за природу.
И дровосек, и гомосек –
Все любят эту землю:
Здесь хорошо родится хлеб,
Нах остен, нах победу.
«По выжженной равнине,
За метром метр,
Ползут по Украине»
Азов, Донбасс и Днепр.
«И не остановится,
И не свернуть назад…»
Летает в небе птица
И домики горят.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге