Сказочки на ночь

Белоснежка и 7 гномов

Не сказка это, а забытый кошмар, зашифрованный в детской тетради, Где с едкой горечью прокисший миндаль и запах тления из спальни. Не яблоко было, а сердце быка, изъятое в полночь на скотном дворе, И впихнули в глотку, чтоб дыхание спёрло, и палец окоченел на заре.

И не упала она, а рухнула вниз, как мешок с желтым зерном, Зрачки в керамическом ужасе вверх, подвластные только одному. И стеклянный саркофаг — не хрусталь, а ловушка, забальзамированный сон, Где гниению претит холодный поток, что из горных пещер принесён.

А гномы… о, гномы! Не милые деды, а роем подземные твари, Что копошатся в жилах земли, добывая ей руду на заклятья. Их пальцы — обрубки, глаза — как щепа, в них ни капли невинной любви, Они стерегли её труп, этот клад, от червей и лихой кросотвы.

Их семь было. Семь грехов на уме, и у каждого — имя-проклятье: Тот — Жадность, что лазил в её волосах, выискивая украсть янтарь. Тот — Похоть, что губы тёр ей платком, разжигая в себе геенну, А третий — Обжорство — у гроба дежурил, слюной заливая колену.

И Принц… неспроста он явился в леса, где тропа обрывается в тлень. Его не конь принес, а вещий ворон, каркая про мертвую лень. Он слышал про деву, что спит без дыханья, холодная, в полной тиши, И в нем проснулся не порыв, а лишь голый интерес палача и души.

Он не поцелуем её оживил — он укусил её в губу, как вампир, Высосал яд обратно, но с кровью, с душой, обрекая на вечный эфир. И когда она села с стеклянным хрустом, в её жилах струился не жар, А ледяная вода из ручья, и во взгляде читался лишь старый кошмар.

А Зеркало… нет, не предмет, а портал в искаженные реальности мать. Оно не лгало. Оно говорило: «Она не должна будет вставать. Ты — плоть, а она — идеал, небылица, хрустальный пустой идеал. Но плоть победит, ибо плоть — это всё, что от правды осталось, и вал»

И та, что в замке, с лицом, как маска, изрезанным тысячью морщин, Не ведьма была, а лишь первая жертва в цепочке жестоких святынь. Она на гору за железо красным, но знала: победа горька — Ведь юность и нежность страшней колдовства для уставшего от века зрачка.

И теперь они скачут, два призрака, сквозь лес, что чернеет, как уголь и гарь. В её жилах — мороз, а в его — только голод, что взыграет опять в январе. И гномы в глубине рудников своих слышат эхо её пустых глаз: Оно стучится в пласты, как кирка, и шепчет: «Я буду за вами. Сейчас».

Красная Шапочка

Не шапочка алая — это тряпица, пропитанная кровью дочерней до края, И хлеб, и вино — это плоть и болезнь, что несёт она в пасти звериной, зевая. Не бабушкин дом на опушке леса, а норы глухого подземлья вход, Где стены из спрессованных лет и костей, и дыханье пахнет голодом и потом.

А Лес — это чёрный, сырой эшафот, где ветви — то виселиц кривые рамы, Он шепчет: «Иди же, моя сиротка, давно мы ждём твоей юной упрямой крови и мамы». И каждый сучок, что цепляется за подол — это палец, сухой и упрямый, Он хочет удержать, предупредить, но она не слышит, глуха и сама.

И Волк… О, не зверь, а тень на стене, что растёт и мнётся, приняв обличье, Его речь — не угроза, а шёпот в уме, сладчайшее, ядовитое личие. Он шкурой меняется, как перчаткой, в его брюхе — не бабка, а целая бездна, Где тени тех, кто сбился с тропы, шевелятся, густо и беззвёздно.

«Дитя, подойди же, взгляни поближе, какая у бабушки мягкая кожа…» И когти, одетые в кружева, и зубы, что розовым мылом пригожи. «Какие, дитя, у тебя глаза велики…» — чтобы видеть весь ужас в потемках ночлега, «Какие у тебя руки велики…» — чтоб вырыть могилу поглубже у края оврага.

«А это, дитя, чтоб крепче держать…» — чтоб сдавилась гортань в немом ожидании, «А это, дитя, чтоб глубже загнуть…» — чтоб пронзила стальная расплата в молчании. И красное платье — идеальная мишень в этом мире из серости и хвои, Чтоб даже слепой дровосек с топором не спутал её ни с кого.

И после, когда он набил свое брюхо, он заснул не от сытости — жертвоприношеньем, Его сон — это обряд, это транс, это пытка, новое чудовищное рожденье. И дровосек, что вспарывает ему живот — не спаситель, а второй хищник, что злее, Он рубит не волка, он рубит покров, чтобы выглянуть в мир из щели темнее.

Красавица и Чудовище

Не замок, а склеп средь глухих тополей, Где тени плетут свои ковры из пыли. Не проклятье — отрава глубин и степей, Что плоть исказила, а душу скосили.

Он не принцем был — демоном с бархатной лапой, С глазами как уголь, горящий в золе. Ему были нужны не любовь и не жалость, А новая плоть в одичалой мольбе.

И не за отца она в клетку попала — Старик был лишь приманкой, наживкой в тени. Её чистый ужас, что сердце стучало, Был слаще для твари, чем сто пиров и огни.

Не слуги там были — лишь марионетки, Застывшие в муках, в своих же телах. Люмов свечи — это их собственные детки, Что плавились в воск на проклятых столах.

«Умри же за нас!» — шептали сервизы, И дверцы шкафов захлопали в ночь. Ей снились не кошмары, а только их лица, Которые больше не могли помочь.

И платье золотое — саван из пряжи, Надетый на жертву пред каменным львом. И танец тот в зале — помпезная стража, Ведущая прямиком к алтарю и гробам.

И не полюбила — сломалась, сдалась она, Привыкла к оскалу и лапам в крови. И поцелуй в конце — это капля яда-закона, Что стирает последние следы любви.

И вот он, красавец, стоит пред толпою, Но в глазах его пустота и тюрьма. А она улыбается кукольной дурою — Её настоящую съели и стёрли давно.

И в зале том пусто, лишь ветер гуляет, Да шепчут предметы про старую боль. И новая пара уж к замку въезжает — Чудовище ждёт свою новую роль.

Золушка

Не сказка, а ложь, сквозь кровавую пелену, Где с пеплом и золой речь вела. Её фея-крёстная — злая волна, Что с острой бритвою пришла.

Тыква-карета — гнилой пузырь, Внутри — червей хоровод. Возница-ящерка шепчет: «Держись, Поедем на пир, через год».

Платье из паутины и слёз, Из криков, что стихли во тьме. Туфелька-ловушка, разящая вкось, Вонзается в плоть на земле.

На балу не принц — мертвец в кружевах, Ищет невесту-рабу. Его тёмный замок — закон для глупцов, Захлопнет железную мглу.

Часы пробивают — костяной хрип, Не время, а треск хрусталя. Карета — дохлая мышь, прочный склеп, Увозит от прошлого зря.

И принц с туфелькой — чумной обход, Стучится в любую дверь. Примерка — не выбор, а воротник, Чтоб навеки исчезнуть теперь.

И свадьба не в радость — поминки, обман, Где сёстры, как свечи, горят. А та, что была Золушкой, в спальне, в туман, Слышит, как в подвале скрежещет лопата.