Сказание про стрелецкое восстание

От автора

Где раньше жили зверь да птица,

Теперь стоит Москва-столица.

Давно, когда, в школу ещё не ходил,

Мне бабушка с мамой читали

Историю нашей столицы в стихах,

Пера Кончаловской Натальи.

Сквозь шелест страниц пролетели века,

Читаем мы их с придыханьем.

И от основания нашей Москвы,

До Разина Стеньки восстания.

В знак памяти и уваженья,

Решил написать продолженье.

И историю нашей столицы,

Рассказать я попробую в лицах.

Ну что ж, за работу возьмемся с утра,

Итак, начиналась эпоха Петра!

Царь Алексей Михайлович

Царь Алексей,

Сын царя Михаила,

Помазан на царство в шестнадцать годов,

И править державою был не готов.

Царь Михаил, когда помирал,

Бориса Морозова в «дядьки» избрал.

Готовится царская свадьба в столице,

Чтоб править страной, царь должен жениться.

Быть может невесту дурманом поили,

Быть может чело очень сильно сдавили.

Бояре с Ефимией свадьбу сорвали,

В Сибирь Всеволожских семейство сослали.

Морозов, на Милославской, женился,

В царского зятя, тотчас превратился.

А по подклетям шептался народ:

Проклят Романовых царственный род,

Повешен, задушен трехлетний ребенок,

Кого летописцы прозвали, Воренок.

Пусть даже отец его Тушинский вор,

А матерь его басурманка,

Потомству Романовых вечный позор,

Всех будет терзать лихоманка.

Никто не умрет из них смертью своей

Мужья жен погубят, а жены мужей.

Дважды женат был царь Алексей

С первой женой, Милославской Марией

Тринадцать детишек супруги нажили.

Без малого, двадцать два года

Царева семья прожила

Скончалась царица при родах

Горячка в могилу свела.

Целых два года вдовствовал царь

Кручинился день он и ночь.

Девицу Наталию царь полюбил

Кирилла Нарышкина дочь.

И как тогда повелось на Руси,

Смотрины невестам устроил.

Двести красавец со всех городов,

Княжеских, знатных боярских родов,

Девушек лучших российской земли,

Всех на смотрины к царю привезли.

Из-под кокошника ласковый взгляд,

Как ветерка дуновенье.

Плат и кольцо он Наталье отдал,

В знак своего обрученья.

Дочку Наталью и сына Петра

Младая царица царю родила.

Портрет царя Алексея Михайловича. Неизвестный русский художник второй половины XVII века. Школа Оружейной палаты. Конец 1670-х — начало 1680-х годов

Григорий Седов. «Выбор невесты царём Алексеем Михайловичем», 1882 год

Константин Маковский "Выбор невесты царем Алексеем Михайловичем"

Царевны

Большое семейство имел Алексей,

Вырастил царь шестерых дочерей.

Жили они за дворцовой стеной,

Как птицы пугливые в клетке златой.

Печальная их ожидала судьба,

Не будет балов и веселья.

В будущем их ожидал монастырь,

Молитва и тихая келья.

Быть может, жених нашелся бы ей,

Но, обязательно, царских кровей,

Вера была православная,

А это условие главное.

Царь выдать замуж дочек готов,

Да нету в Европе для них женихов.

Чем за басурманина замуж отдать,

Им лучше в девичестве век коротать.

Софья умом от сестер отличалась,

С братьями вместе она обучалась.

Ведь царских детей обучать приглашен,

Известный монах-богослов Семеон .

Боярин Матвеев

В бытность, служил у царя Алексея,

Ближний советник - боярин Матвеев.

С двенадцати лет при дворе служил он,

Имя боярин носил – Артамон.

В юности, в ратных походах бывал,

С Польшей и Турцией воевал.

Стрельцами командовал в Рижской осаде,

И в Переяславкой учувствовал Раде.

Имел он большую библиотеку,

В граде столичном он создал аптеку,

Потом, выполняя царевый указ,

Матвеев возглавил Посольский приказ.

Заслуг пред Россией большое количество,

К царю обращаться «Ваше величество»,

Матвеевым было заведено,

В веке семнадцатом, очень давно.

Первый театр на Российской земле,

В Преображенском, был создан селе.

Театр обязан своим появленьем,

Величеству царскому увеселеньем.

Комедию в этом театре играли,

Ее «Артаксерксово действо» назвали.

Сценарий учитель Гивнер написал,

Из челяди царской актеров набрал.

Царь Алексей посетил ту премьеру,

И даже бояре, царя по примеру.

Появилась так она,

Комедийная хоромина.

По-европейски, оформил свой дом

Немало диковин хранилсь в нем.

На стенах картины немецкой работы,

Много часов, что ввезли из Европы.

А женат был Артамон,

На шотландке Гамильтон.

Матвееву царь Алексей доверял,

Сергеичем, другом, его называл.

А после того, как царь вдовым остался,

Частенько в гостях у него появлялся.

Истории, так же, известно о том,

Как Матвеев стал царским сватом.

Наталья Нарышкина, дочерь Кирилла,

У Артамона, у дяди, гостила.

Вот так и предстала, пред царские очи,

Царю Алексею понравилась очень.

И царь овдовевший, через несколько дней,

Ее полюбил и женился на ней.

Иван Милославский,

Что дядя покойной Марии-царицы,

Как зверь из чащобы,

Готов был взбеситься.

Злобой и завистью князь исходил,

Всегда Артамону мешал и вредил.

Когда Алексей, царь тишайший, почил,

Князь Милославский слух распустил.

И клеветал на Матвеева он,

Что собирается, будто, на трон

Младшего брата, Петра, посадить,

И при царевиче регентом быть.

Как только про это бояре прознали,

К наследнику Федору, все побежали.

А князь Долгорукий, он был зело зол,

Сразу военный порядок навёл.

Подняли царевича, прямо с постели,

Пусть болен он был, и ходил еле-еле.

И подхватив, его, с разных сторон,

Внесли в тронный зал, посадили на трон.

Сановники руку ему целовали,

И лично наследнику все присягали.

И развезти приказали гонцам,

Присяжные грамоты, по городам.

Матвеев, тогда, оказался в опале,

Кнутом его били и в ссылку сослали.

Лишь, Марфа, вторая царева жена,

О снисхождении просила одна.

И, крестного, участь смогла облегчить,

Из ссылки, из дальних краев возвратить.

Посмертный портрет в доспехах с парсуны, художник — Йоханнес Фоллевенс Старший

Царь Федор Алексеевич

Оставив сиротами малых детей,

Скончался зимой тихий царь Алексей.

Тридцать годов он державою правил,

Наследником, Федора, сына, оставил.

Отроком Федор престол получил,

Пытлив и умён от рождения был.

Недужным, болезненным, был он от природы,

С конем он не справился в детские годы.

Царевич наследник, ценитель коней,

Мальчишкой попал под полозья саней.

Ходил по хоромам, как старец убогий,

Не слушались юного Федора ноги.

Весной, на деревьях лишь лист распустился,

В красивую девушку царь наш влюбился.

Нахлынули чувства, как ветер весенний

Случилось то в Вербное воскресенье

Ее своим взглядом в толпе он нашел,

Когда Крестным ходом с иконою шел.

Царь Федор боялся любовь потерять,

И девушку слугам велел разыскать.

Постельничий царский, Иван Языков,

Младому царю услужить был готов.

Явился к царю, и отвесил поклон.

А всех посторонних тут выгнали вон.

И он рассказал, та девица младая

В доме у дяди живёт, что в Китае .

Из шляхты Смоленской, дворянского рода,

Семена Грушецкого, дочь, воеводы.

Красавицу эту, Агафьей, зовут.

Их дом в переулке, а рядом есть пруд.

Желая на девушку тайно взглянуть,

Влюбленный немедля отправился в путь.

Расшитый не стал одевать он кафтан

А выбрал в дорогу он польский жупан.

Он трижды проехал под окнами дома

Ведь было то место царю не знакомо

И вот, как за облаком спряталось солнце

Лицо он увидел в чердачном оконце

Ей было семнадцать, ему восемнадцать,

Смотрели они, не могли оторваться.

И страстью младой Государь воспылал.

«Женюсь на Агафье!» боярам сказал.

Вельможам такое пришлось не по нраву.

Но, где, на монарха, ты сыщешь управу.

А чтоб царь, не дай бог, не отбился от рук,

Злые сплетни пустил Милославский, паук.

Царю он сказал, мне вчера доносили,

Что эту девицу куда-то возили.

И незваные гости заходят в тот дом,

И звуки какие-то там под окном.

Соседи доносят престранные вести,

И все сомневались в ее благочестии.

Навет был раскрыт, и царь, юноша пылкий,

Отправить бы мог Милославского в ссылку.

Уважили даже обычай старинный,

Назначили царским невестам смотрины

И девушек прибыло много в столицу,

Их семьям хотелось с царем породниться.

История помнит невест имена,

Их щедро потом наградила казна.

Пожаловав девушкам на содержанье,

Парчой, и камкой, и роскошною тканью.

И вот они царскую свадьбу сыграли,

В соборе Успенском младых повенчали.

Ту свадьбу гуляли, и скромно, и кратко.

Гостей было мало, всего два десятка.

И стала царицей крещеная полька.

Поспорить с такою, пойди-ка изволь ка.

Агафья у старых бояр не в чести,

Обычаи с Польши хотела ввести.

А сестры царевы всегда были рады,

Заморские платья одеть и наряды.

И мужа царя помогла убедить,

Им надо самим за покупкой ходить.

Царь Федор, привычке, тогда изменил,

По просьбе супруги он бороду сбрил.

Злодейка судьба, роковая година...

При родах, Агафьи жены он лишился, и сына.

По настоянию того Языкова,

Царь, овдовевший, женится снова.

Апраксина Марфа женой его стала,

Сестра знаменитого адмирала.

Цинга обострилась в конце января.

В апреле не стало младого царя.

Недолго он правил, всего лишь шесть лет

Но все же оставил в истории след.

Нам сохранили предания,

Царя Феодора деянья:

Увечные казни при нем отменили,

И руки ворам с той поры не рубили.

В царстве Московском было много налогов,

Податей, пошлин и прочих оброков.

Посошный налог платили крестьяне,

А тягло тянули тогда горожане.

Был и кабацкий, стрелецкий налог,

В них всех даже царь разобраться не мог,

Но чтобы быстрей наполнялась казна,

Подворная перепись проведена.

Оставлен один был подворный налог,

Ну, и конечно, боярам, оброк.

Известно еще из легенды старинной,

Что, этот налог, называли «подымным».

И чиновник, объехав селенья,

По дымам посчитал обложенье.

Профессии стали учить типографской,

Как шрифт набирать, и как смешивать краски.

Дабы, мастер печатник, уверенно смог

Заправить бумагу в печатный станок.

Заиконоспасский теперь монастырь,

Печатать мог, и Эсфирь, и Псалтырь,

Духовные разные книги тех лет,

И Библию, Ветхий и Новый завет.

Был мир заключен, с турецким султаном,

И верным вассалом его, крымским ханом.

По окончании этой войны,

Расширены были границы страны.

На левом днепровском брегу города,

Российскими признаны были тогда.

Теперь, и турецкая, крымская рать,

Не будут войною на нас нападать.

Обычай при Фёдоре древний забыт,

Чей род родовит и чей дом домовит.

В то время такой была власти природа -

Чины получали по знатности рода.

И чтоб в назначеньях избегнуть интриги,

Писали заслуги в разрядные книги.

В политике кадровой вышла замена,

Местничества очень назрела отмена.

Чтоб от соблазнов бояр уберечь,

Разрядные книги отправили в печь.

Стрельцы

Стрелец…

Ведь это старинное слово,

По гороскопу всем нам знакомо.

А если на небо ночное смотреть,

Созвездье стрельца можем мы разглядеть.

Во времена феодального строя,

У слова значение было другое.

В бытность, когда шел семнадцатый век,

Стрелец - это воинский человек.

Стрельцы появились при Грозном Иване,

И отличились при штурме Казани.

Вооружались «огненным боем»,

Ходили в атаку они пешим строем.

И было одето, воинство это,

В кафтаны суконные разного цвета.

По цвету кафтанов, и, шапок, сапог,

Мы можем узнать марширующий полк.

Вот утро, служивых построили в ряд,

У всех на груди «берендейки» висят.

То, трубочка с крышкой, круглый пенал,

В которую порох стрелец насыпал.

На марше они друг о друга стучали,

Двенадцать апостолов, их называли.

Мушкет, на плече, пищаль иль ручница,

На поясе, с порохом пороховница.

И сабля кривая висит на боку,

Не сладко придётся при встрече врагу.

И, каждый, в строю бородатый крепыш,

Несет за спиною оружье - бердыш.

Бердыш, то особый топор боевой,

С которым, стрелец, рукопашный вел бой.

Для любознательных, сделаем справку:

Использовал, воин, бердыш как подставку,

Когда из кремневой пищали палил,

В атаку с ним шел, им колол и рубил.

На Волге восстанье они подавили,

И Разина Стеньку потом изловили.

Бояре и царь натерпелись все страху,

Пока бунтовщик не отправлен на плаху.

Бояре из думы совсем не спроста,

Страшились тогда городского бунта.

Когда был бунт Медный, и был Соляной,

Прикрылись бояре стрелецкой спиной.

По городам, сроком ровно на год,

Московских стрельцов отправляли в поход.

Весною, войска покидали столицу,

И отправлялись служить на границу.

И через год на Москву возвращались,

Вот так в городах гарнизоны менялись.

Не только военную службу служили,

Смутьянов, разбойников, татей ловили,

В Разбойный приказ доставляли живьем.

И при пожарах боролись с огнем.

В столице служило шестнадцать полков,

Лишь только в Москве двадцать тысяч стрельцов.

И первым, средь них, был приказ Стременной.

Царя охранял, за кремлевской стеной.

Величеству царскому был он охраной,

На службу в Кремле заступал очень рано.

Туда подбирали самых умелых,

И две слободы, в городе Белом,

Для местожительства им отписали.

Оружие лучшее в руки им дали.

Предание старое даже гласит,

Бердыш стременных, серебром был покрыт.

Красным кафтанам дивился народ,

Когда выходили стрельцы на развод.

О воинах русских продолжим рассказ.

Ведал стрельцами Стрелецкий приказ.

Стрельцами московскими он управлял,

И, ведомство это, судья возглавлял.

За верную службу, и ныне, и встарь,

Деньгами служивых жаловал царь.

В то время, московский стрелец рядовой,

Имел пять рублей как оклад годовой.

И любознательным, скажем для справки,

Стрельцов командиры имели надбавки.

Еще получали стрельцы рядовые,

И хлебные деньги, и стеновые.

Не только деньгами платила казна,

Стрельцам выдавали сукна и зерна.

И соли на год, по два пуда давали,

За это служивых солдатами звали.

А воевода, глава полковой,

Земельный надел получал под Москвой.

А если в монаршей семье прибавленье,

Стрельцов ожидало тогда награжденье:

Царь жаловал воинов хлебным вином,

И для парадных кафтанов сукном.

Служивый от царского жалованья жил,

Посадского тягла стрелец не платил.

Стрельцы, и немалым к тому же числом,

Владели торговлею и ремеслом.

И лучшие для торговли места,

Стрельцам выделялись тогда неспроста.

Когда тяжелела от денег мошна,

Военная служба была не нужна.

Зачем в караулах служивым стоять,

Когда можно в лавке своей торговать.

На службе, на царской они не радели,

Но деньги, с казны получать все хотели.

И дьяки, из царской казны, воровали,

В стрелецкие деньги клешню запускали.

На то, что стрельцам отпускала казна,

Полковники строили даже дома.

Челобитчики

Вскоре другие пришли времена,

Все реже за службу платила казна.

Недоимка многие годы копилась,

Не знает никто, как она появилась

Быть может,

Наполнить казну государства не смог,

Недавно введенный подворный налог.

В стрелецких низах недовольство росло,

И множилось буйных смутьянов число.

Еще Милославские слухи пустили:

Нарышкины все из казны растащили!

Смотрите, в чем ходят, царицыны братья

В домах-теремах, есть, что скрывать им.

Смятенье в стрелецких слободках случилось,

Надеялись люди на царскую милость,

Стрельцы челобитную сочинили,

Где все на своих командиров свалили:

Буде нам, от полковников, муки терпеть,

От царёвой казны, денег дали лишь треть!

И писали ещё, чтоб нашли поскорей,

Двести сорок серебряных тысяч рублей.

Разобраться во всем царь послал Языкова,

Но, в защиту стрельцов, не сказал он ни слова.

Вельможа изрек: Это все клевета!

Тогда челобитчикам дали кнута.

Снова стрельцы собрались на поклон,

Ими был обвинен Грибоедов Семен.

Был сыном Семен тот приказного дьяка,

Карьеру военную выбрал, однако.

Грибоедов служил полковым головой,

Деньги стрелецкие, греб он рукой.

Сей муж как к холопам к стрельцам относился,

В кафтане цветном не по форме рядился.

Государю великому били челом,

Чтоб, наказали его, поделом,

Рядовые стрельцы и десятники,

И обозники, пятидесятники:

Он чинил нам налоги, обиды, тесноты,

И в деревню свою, посылал на работы,

Для взяток, работ перед всем, перед строем,

Батожьём бил безвинных стрельцов, смертным боем.

А будучи, ране, в военных походах,

Делал всякие тяготы, разны невзгоды.

За стенной караул, деньги, нам не платил,

И всяко добро из запасов дворцовых,

В амбары свои ночью тайно свозил.

Известно из той челобитной старинной,

Оплаты, лишились стрельцы половины!

При этом, особо, стрельцов возмутило,

На деньги, что царска казна им платила,

Он лес закупил, и бревна, и тес,

На стройку в обозных телегах привез.

И хоть, род Грибоедовых, не был старинный,

Свой дом он поставил, у речки Неглинной.

Руками стрельцов, этот выстроил дом,

Со всеми угодьями, службами в нем.

Отправили выборных правды искать,

Когда царь был готов перед богом предстать…

Прошенье вручили в надежные руки,

Но с ним разбирался сам князь Долгорукий,

Который стрелецкий приказ возглавлял…

И высечь тех выборных он приказал.

Вручить челобитную взялся буян,

Который, к тому же немножко был пьян.

Того челобитчика быстро скрутили,

Да только дружки его освободили.

И избежав наказанья,

Грозили устроить восстанье.

В слободках стрельцы продолжали бузить.

Обещали полковников всех перебить,

Живота их лишить, и дома разорить.

И ругались срамными словами,

Чтобы выдали тех головами.

Броженья и смуты заметны картины,

Не стало в войсках никакой дисциплины.

У съезжей избы собиралися в круг,

И это бояр приводило в испуг.

Стрельцы воевод своих в грош не считали,

При встрече каменья и палки бросали.

Им если начальствующий был не по нраву,

Стрельцы были очень скоры на расправу.

Коль им, командир угодить не сумел,

Он вниз головой с колокольни летел.

И царица Наталья, царевича мать,

Стала этим смутьянам тогда потакать…

Но ошиблась, когда подписала указ:

Чтоб полковников взяли в Рейтарский приказ.

Недоимки все получить серебром,

Там, полковников двух наказали кнутом,

А еще четверых, батогами.

Но последствий представить она не могла,

Потеряв управленье войсками…

Расправиться было стрельцам не в терпёж,

И они учинили жестокий правеж.

Полковников били, чтоб те отыскали скорей,

От двух до пятидесяти тысяч рублей.

Им, чтобы стрельцам недоимку платить,

Дома и именья пришлось заложить.

Лишь один патриарх их к смиренью призвал,

И письмо меж полками о том разослал.

Но служивый святейшего не стал вовсе слушать,

Потому, как стрелец желал выпить и кушать.

Смерть царя Федора. 27 апреля 1682 года

Под вечер, когда Федор царь, в бозе, почил,

Колокол трижды, соборный, звонил.

Эту скорбную весть глашатай объявил,

Скорбящий народ в Кремль толпой повалил.

С государем, усопшим, прощались сановники,

Дети боярские, царские стольники,

Стряпчие, генералы, полковники,

Знатные, стольного града жильцы,

Торговые важные гости - купцы.

На Красно-крыльцо патриарх выходил,

Московского люда решенье спросил:

Долго мялся народ, но прошло полчаса,

Из ближайших рядов раздались голоса:

Изберем государем царевича,

— Петра Алексеевича!

На Красную площадь пришли глашатаи,

Грамоту с Лобного места читали:

Государем избрали царевича,

Младшего брата, Петра Алексеевича.

А за несколько дней до кончины царя,

Собралась Боярская дума.

Решали, кто будет на царствие зван:

Старший сын, Милославской Марии, Иван,

Или Петр, меньший сын, сын царицы-вдовы,

Безутешной Натальи Кирилловны.

А за каждым из братьев стояла родня,

За Ивана, старшего, Милославских, был, род.

В том роду было много вельмож, воевод.

Милославский Иван, возглавлял этот клан,

А наследником главным, считался Иван.

Был он Федора, братом, шестнадцати лет,

Но не выбрал Ивана боярский совет.

Был недужен царевич, и был не здоров,

Хоть, заморских, наняли, ему, докторов.

Был почти что он слеп и страдал глухотой,

Жизнь свою проводил за молитвой святой.

Было младшему брату лишь десять годков,

Все считали вокруг, что царевич здоров.

Сын Натальи, Петруша, удал да смышлен,

Он на царство боярами был утвержден.

О наследниках спор был четыре часа,

Равными были за них голоса.

Свое слово сказал, Иоаким, патриарх,

Пусть, же, царствует долго, здоровый монарх!

Те слова патриарха бояре приняли,

Натальи Нарышкиной сына избрали.

Но, вопрос лишь один оставалось решить,

Кому при царевиче регентом быть.

Нарышкины и Милославские

Наталья Кирилловна, царевича мать,

Не знала, как царством своим управлять.

Из ссылки был вызван боярин Матвеев,

В прошлом, любимчик царя Алексея.

Правительство царское должен возглавить,

Именем царским державою править.

Пусть, раньше, он верно престолу служил,

Царь Федор опалу ему наложил.

Артмон в оскорблении посла обвинен,

В дальнюю ссылку отправился он.

Иван Милославский интриговал,

Наталью Кирилловну лапотной звал.

Сестры-царевны, ему помогали,

Ложь всякую Федору-брату шептали.

Что видели, будто, Нарышкин Иван,

Платно примерил – царский кафтан,

Предерзко, на троне сидел и шутил,

Царские бармы себе нацепил.

В измене хотели его обвинить,

Царя убеждали Ивана казнить.

Царь, брата царицы, подверг наказанью,

Отправив, Ивана, в село под Рязанью.

Ведь род Милославских всей власти лишился,

Как царь Алексей на Наталье женился.

Нарышкиных, род, царь российский возвысил,

В Москве поселил, и к престолу приблизил.

Бояре московские переживали,

Нарышкиных, род, захудалым считали.

Семья Милославских, князей и бояр,

Восприняла это, как в спину удар.

В Думе боярской, в приказах столицы,

Сидели Матвееву верные лица.

Ведь, царь Алексей, когда умирал,

Федору царскую власть передал.

Тут Милославские духом воспряли,

Матвеева, в край Пустозерский, сослали.

Нарышкиных, братьев царицы Натальи,

Кого-то прогнали, кого-то прижали.

Но заболевший болезнью - цингой,

Уходит из жизни Федор-царь молодой.

Наследника царства он не оставил,

Хоть царством Российским шесть лет Федор правил.

Тут, с царского, весть, принесли, со двора,

Боярская дума избрала Петра.

А Милославским, князьям-феодалам,

Власти, и денег, всегда было мало.

Им снова, от власти, грозит отдаленье,

Уж если случиться, Петра воцаренье,

В схватке сцепились боярские роды,

Будто бы аспиды злобной породы.

Чтоб влияние, власть сохранить и спасти,

Порешили Нарышкиных всех извести.

Таратуй

Князь Иван Андреевич Хованский, Таратуй (Тараруй)

В предках имел он князей Гедеминов,

Хованский Иван, что Андрея был сыном.

Был молод, и рындой, трона стоял,

Топорик посольский рукою держал.

Происходил из древнейшего рода.

Стал стольником царским, и вот воевода.

На шведов войска князь в походы водил,

В боях самого Делагарди разбил.

С Хованским стрельцы всю Литву прошагали,

Во сражениях многих врагов побеждали.

О подвигах ратных своих привирал,

За это народ «Таратуем » прозвал.

Потом воеводствовал княже во Пскове,

В Туле и Вязьме, и в Могилеве,

Хованского в Новгород царь направляет,

Где бунт и восстание он подавляет.

В Москве, в бунте Медном народ восстает,

Следствие, розыск, Хованский ведет.

И за пустые свои обещания,

Он лишь подтвердил «таратуем» прозвание.

Заговор

В горнице дальней приглушенный свет,

Здесь бояре собрались на тайный совет…

Милославский Иван, был большой интриган и

Хованский Иван – Таратуем, прозван.

И совсем не простой,

Юный Петр Толстой.

Порешили они в руки власть всю забрать,

Ну, а кто против был, разорить, запугать.

Очень многих бояр, и совсем не спроста,

Собирались и вовсе лишить живота.

У Милославских, когда, заседали,

В особые списки, бояр тех включали.

Посылали гонцов до солдат и стрельцов,

Чтоб стрелецкую рать и народ взбунтовать.

Пред самым, пред бунтом, котору неделю

Речами смущал Таратуй-пустомеля

Слободских стрельцов и бутырских солдат,

Особенно тех, кому черт был не брат.

Служивых он потчевал хлебным вином,

И говорил с ними лишь об одном:

Лишь он, князь Хованский во всей во столице,

К царю в день любой может он обратиться.

И все он решит, как царевым указом,

Заведовать будет Стрелецким приказом.

Стрельцам говорил: Выкликайте меня,

Сместим Долгорукого, старого пня!

Сплетни о сыне его распускал,

Как в Стрелецком приказе казну воровал:

Стрельцы, кушаки подтяните потуже,

Нарышкины будут, всем будет вам хуже!

На начальство обиды стрельцов велики,

Так Хованский Иван под контроль взял полки.

Стрельцы командиров в тычки прогоняли,

Новых, на круге своем, избирали.

С ними, Хованский, поладил добром,

Поил, одевал, подкупал серебром.

Бунт. 15 мая 1682 года

По слободкам, где жили, в то время стрельцы,

От бояр Милославских скакали гонцы.

И кричали, что поутру рано,

Задушили бояре Ивана!

Тут же бабки на площади стали вопить:

Они и царевен готовы убить!

Гулко с башни кремлевской ударил набат,

Заставив креститься стрельцов и солдат.

Звон тревожный звучит из приходских церквей,

Созывая на площадь служилых людей.

Колокольная медь не звонила, гудела,

Толпа собралась, волновалась, шумела.

Выходили стрельцы всех приказов с ружьем,

Всадник их направлял, потрясавший копьем.

Он кричал, в Кремль стрельцам надо дружно идти,

Чтоб измену боярскую там извести.

Убийцу Ивана средь них отыскать,

На месте его, как врага, покарать.

А когда, барабанный услышали бой,

То стрельцы, по привычке, построились в строй.

Из стрелецких слобод выходила пехота,

За отрядом отряд, и за ротою рота.

Дозорные, выглянув между зубцов

С башен и стен увидали стрельцов.

Как под бой барабанный стрелецкая рать

Из Зарядья к Кремлю принялась наступать.

Видно, как, фитили запалили,

Даже пушки с собой прикатили.

Колонна еще, от Смоленских ворот,

По Арбату, к вратам Боровицким идет.

От Крымского брода, вдоль брега реки,

Стрелецкие тоже шагали полки.

От заставы Бутырской, бутырцы идут,

Алебарды, мушкеты и пики несут.

Из ближних слобод, из дальних концов,

Шли четырнадцать тысяч московских стрельцов.

Будто в бой, с басурманами биться,

Под ногами у них пыль клубиться.

По мостам в Кремль вошли, разметавши кордон,

Ну, а стражников сонных, всех выгнали вон.

Никто не подумал ворота закрыть,

Чтоб за стены Кремля бунтарей не пустить.

Жаль, восставшие, поздно замечены были,

Те, кто древки у копий своих подрубили.

Когда же стрельцов в Кремль толпа прорвалась,

Превеликая паника там началась.

От стрельцов приказные не ждали добра,

Много, к жадным прилипло к рукам серебра.

Соборным попам было страха без меры,

Половина стрельцов – как никак, староверы.

Да и думным боярам, дворянам, дьякам,

Было много желающих дать по рукам.

В целом, кремлядь, тогда пребывала в смятение,

Все боялись, стрелецкое это волненье,

Может кончиться дикой боярской резней,

И власти потери, бояр над страной.

Видно в заговор Софья посвящена,

От греха спрятать брата решила она.

Чтоб Ивана стрельцы не могли разыскать,

А Нарышкиных всех принялись убивать.

На красно-крыльцо теремного дворца,

Залезли, два буйных и пьяных стрельца,

Машут саблями, громко кричали, вопили,

Чтоб царевича мертвого им предъявили.

Повернувши на пальце златое кольцо

Мать царица на красное вышла крыльцо

Двух царевичей, братьев, держала за плечи

К бунтующим, гордо, шагнула на встречу.

Очень скоро тот Софьи раскрылся обман.

Сам царевич Иван вышел к бунтовщикам.

Им царевич Иван объявить поспешил:

Что он жив, и его, никогда, и никто, не душил.

На короткое время затихла толпа,

Но хмельным опоили стрельцов не спроста

Было слышно из выкриков пьяных:

А не знаем мы этих Иванов!

Тут Боярин Матвеев

К стрельцам обратился, напомнил,

Что войском стрелецкий гордился.

Что против поляков водил их в походы,

Стрельцов он поддерживал в трудные годы.

Им Матвеев сказал, вы бунтует зря,

Вы опора, надежда и сила царя.

Стеньки Разина бунт подавляли,

А сейчас бунтарями вы стали.

Говорил он стрельцам,

Федор царь, уж, почил

Ну, а, новый царь, Петр,

Только власть получил.

Говорил, возвращайтесь вы Кремль поутру,

Целованьем креста, присягайте Петру.

И на краткий он миг урезонил стрельцов

За кафтаны держали они наглецов.

Уговаривал их, уходить не спешил…

Но большую ошибку тогда совершил

Младший князь Михаил Долгорукий.

Он увидел стрельцов, взбунтовавшихся рать.

И как начал, как начал, как начал орать:

Эй, стрельцы, не толпись!

По домам разойдись!

Повторял много раз приказание,

И сулил им за бунт наказанье.

Тут его бородатый громила «принял»,

И сказал ему: «ты с колокольни летал»!

Из толпы слышен крик, и к боярину вмиг,

Потянулись стрелецкие руки.

И, с дворцова крыльца, два здоровых стрельца,

Под толпы бесновавшейся крики,

Подхватили его, и отправили вниз

На стрелецкие копья и пики.

Стрельцы превратились в воинствующий сброд,

И лучших убили своих воевод.

Ромодановский, князь, герой Чигирина,

Копьем был заколот предательски в спину.

И пролитая кровь всех лишила ума

На Матвеева сзади насели,

Старика подхватили в охапку,

Сбили наземь горлатную шапку.

То, Хованский, с Матвеевым рядом стоял,

И восставшим, предательски, подал сигнал.

А когда убиенных влачили тела,

Меж стрельцами тогда перепалка пошла.

Вон, там едет, боярин Матвеев,

Давай, разбегайся ребята, скорее.

А другие в то время кричали "пади":

Долгорукого князя влачат впереди.

Братья Нарышкины

Брат царицы Натальи, Нарышкин Иван,

Особенно «нужен» бунтовщикам.

В лютой злобе стрельцы, назвали причину,

Что боярином стал, не по возрасту, чину.

Выкрикали, что трон он уже захватил,

А царевича, старшего, лично убил.

А когда же раскрылся великий обман,

В умыслах злых обвинен был Иван.

Рыскали всюду стрельцы как злодеи,

Хотели Нарышкина взять по скорее.

Афанасий, брат младший, попался стрельцам,

Он почти что сбежал, и войти хотел в храм.

Но настигли стрельцы, и за руки схватили,

Обознались они, но Афоню убили.

Та случилась беда на глазах у царицы,

В покоях ее всем пришлось хорониться.

Брат скрывался в чулане, притих и обмяк,

Но его выдал карлик, по кличке Хомяк.

Он стрельцам указал, где был спрятан Иван,

Сразу целью восставших стал темный чулан.

Бунт разгорался как сильный пожар,

В заложники взяли всех думных бояр.

Под окнами убитых рубили на части,

Ведь все у мятежников были во власти.

Под дверью гудела толпа, кровью пьяна,

Изрубим бояр, выдавайте Ивана!

Ворота снесли, навалившись стеной

Стрельцы ворвались во дворец Теремной

Сбиты с передних покоев запоры,

Стрельцы повели себя просто как воры.

Дубовая дверь ходит вся ходуном,

Стрельцы колотили в нее топором.

Почуяв отчаянье, страх и бессилье,

Бояре-заложники заголосили:

Пусть младшего брата им выдаст царица,

Не то всем нам жизни придется лишиться.

А Софья, и сестры взялись подвывать,

Стрельцы всех нас жизни готовы лишать.

Удары все громче, и дверь поддалась,

В покои царицы толпа ворвалась.

Нарышкин Иван посмотрел на стрельцов:

Я выйду, но только как буду готов.

Если когда-либо Кремль посетите,

На площадь Соборную вы приходите.

На запад, когда обратите свой взор,

Увидите вы Верхосвятский собор.

Чью крышу, под сенью злаченых крестов,

Венчают одиннадцать куполов.

Он вровень почти что с кремлевской стеной,

И был переходом в дворец Теремной.

Тот храм к Грановитой палате пристроен,

Собой невелик, и над аркой надстроен.

Три церкви в том храме под кровлей одной,

Одна из них, Спас за решеткой Златой.

Молитву Иван здесь пред смертью читал,

Священник слова от него услыхал:

Молюсь, чтоб насытившись кровью моей,

Стрельцы прекратили убийства людей.

Священник грехи все ему отпустил,

Знамением крестным его осенил.

Семь раз он помазал Ивана елеем,

За дверью орали стрельцы «поскорее».

Огнем бесноватым глаза их горят.

Прости им …, не ведают … то что творят.

Таинств святых, здесь Иван причастился.

Последний раз в жизни боярин молился,

Перекрестившись, Нарышкин Иван,

Без страха шагнул к озверевшим стрельцам.

Себя на великие муки обрек,

Но жизнью своею семью он сберег.

К злодеям он вышел, былинный герой.

Тут же был схвачен стрелецкой ордой.

Накинулись стаей, на земь повалили,

Ногами пиная, во двор потащили.

Так оказался в подвале он страшной

Константино-Еленинской башни.

Ведь будет неполным тогда наш рассказ

В ней размещался Разбойный приказ.

Не было места ужасней в природе

«Пытошной» башню прозвали в народе.

Где юношу три палача истязали,

Так били кнутом, даже кости трещали.

За души погибших царица молилась,

Так двух младших братьев Наталья лишилась...

Петруша к царице Наталье прильнул,

Маме любимой, на ушко шепнул:

Маменька, тебя я так сильно люблю.

А этим я головы всем отрублю!

Царь будущий зверства стрельцам не простил,

И очень жестоко потом отомстил.

Князь Долгорукий

От рук озверевших бунтовщиков,

Друг царский погиб, Иван Языков.

Лихачева, искали стрельцы, Алексея,

Затем, чтоб, окольничий сгинул скорее.

Дьяк думный, убит, Ларион Иванов,

Не смог избежать он расправы стрельцов.

Подворье большое, и дом был богатым,

За это его разорили солдаты.

Спастись от восставших вельможи пытались,

Кто мог, из Кремля, по домам, разбегались.

Даже крепкие стены бояр не спасут,

Коль решилась толпа, учинить самосуд.

К князьям Долгоруким нагрянули в дом,

Князь старый, в то время сидел за столом.

Сказали ему, ты на нас не серчай,

Мы сына убили тогда сгоряча.

У старого князя просили прощенья,

Хотели на помин души получить угощенье.

Князь взглядом на них посмотрел горделивым,

Стрельцам слуги вынесли братину с пивом.

Злодеи хмельные ковши осушили,

Шапки одев со двора поспешили.

С болью великой князь Юрий привстал,

Невестке-вдове воевода сказал:

Даст бог, и всех этих мятежных стрельцов,

Повесят на стенах в петле меж зубцов!

Не ратники, воры они оказались,

Ну что ж, щуку съели, а зубы остались!

Но какой-то дворовых холоп водонос,

Крамольникам князя слова те донес.

Мятежники снова нагрянули в дом,

В доме устроили полный разгром.

Чтоб за Дмитрия, сына, князь не мог отомстить,

Старика, поспешили стрельцы зарубить.

Исколот, изрублен, боярин и князь,

А тело его стрельцы бросили в грязь…

Стефан Фон Гаден (Данила Жидовин)

Московским царям служил лекарь один,

Звался он при дворе Даниил Жидовин.

Лишь ему одному доверял Федор-царь

И недуги лечил у него государь.

Вообще то врачей при дворе было двое,

Кому разрешалось быть в царских покоях

Лишь гроб с царским телом в могилу спустили,

Молву Милославские вновь распустили.

С расчётом холодным, а не сгоряча,

Во смерти царя обвинили врача.

А слух, этот, польский посланник пустил,

Что яблоком с ядом царя врач травил.

А яд подготовил боярин Матвеев,

На трон, чтоб, Петра посадить поскорее.

Стрельцы-бунтари были в розыске строги,

Они перерыли весь Кремль и чертоги.

Как водится, обыск в дому провели,

И странную рыбу морскую нашли.

Сушеную рыбу, со множеством ног,

Но краб это был или был осьминог,

Бунтовщикам было то невдомек.

Не любит, толпа, тех кто слишком умен.

Врач в чернокнижии был обвинен.

В рубище нищего он облачился,

Через кордоны стрельцов просочился.

Но вскоре, стрельцами, был схвачен и скручен,

И в «пытошной» башне избит и измучен.

Узнав, что злодеи врача изловили,

Царевны стрельцов на коленях молили.

Марфа-царевна сказала стрельцам,

Что врач все лекарства пробовал сам.

Жестоких мучений не выдержал он,

На лобное место был врач отведен.

Потом и второго врача изловили,

С Иваном Нарышкиным вместе казнили.

Буйство

О бунте стрелецком продолжим рассказ,

Громили стрельцы за приказом приказ.

Чтоб посадских и челядь к восстанью привлечь,

Бумаги казенные бросили в печь.

Чтоб людям боярским чтоб вольную дать,

Холопий приказ принялись разорять.

Вели с приказными себя очень нахально.

Ведь, средь стрельцов, было много кабальных.

Там, приказных, подьячих, тычками гоня,

Всяки письма порвав, и казну разгромя,

Записные книги в куски изодрали,

По Площади Красной листы разметали.

Врывались в дома, все ломали, крушили,

Что ценное было, забрать поспешили.

Не только дьяков и бояр убивали,

Посадские тоже от них пострадали.

Кто место в ряду не желал уступить,

Того бердышами могли зарубить.

Московские звонницы скорбно звонили,

Убитых, по всей, по Москве хоронили.

И заглушали печальные звоны,

Вдовьи и материнские стоны.

На площади Красной, кровью залитой,

Родных находили, стрельцами убитых.

Восставшие, чтобы бояр запугать,

Три дня запрещали тела убирать.

Вот так был убит и боярин Матвеев,

Его на куски изрубили злодеи.

Лишь, верный слуга, а арапом он был,

Стрельцов, взбунтовавшихся уговорил.

Останки хозяина смог он собрать,

Чтоб в церкви отпеть и земле их предать.

Родные, Матвеева как хоронили,

Слугу того верного, сразу спросили:

В награду себе хочешь, что получить?

С хозяином, рядом похоронить.

Десять дней во Кремле бесновались стрельцы,

Всех держали в смятении, страхе.

Лишь царицы отца не решились убить

И насильно постригли в монахи.

Все же буйство свое бунтари прекратили,

За убитых бояр серебром заплатили.

Двоецарствие

Хованский, с завидным на то постоянством,

Бунтарство в служилых поддерживал пьянством.

Опойного зелия князь не жалел,

Стрельцами, крутил и вертел, как хотел.

Одною рукой из казны воровал,

Другой, серебро, он стрельцам, раздавал.

За князь-воеводой ходили стрельцы,

Как за наседкой хохлатой птенцы.

Царевнам, боярам, лил в уши елей,

Что с бунтом стрелецким покончит скорей,

Лишь он, может справиться с этой бедою,

Приказа стрелецкого ставши главою.

Хованский, восставшим стрельцам потакал,

Царевен с боярами бунтом пугал.

Кричал: Коль, меня захотите убрать,

В крови, по колено, все будут стоять!

Тут в царском дворце объявились гонцы,

Которых к боярам послали стрельцы.

Грамоту в свитке они передали,

Которую, вместе с Хованским писали.

Желали стрельцы в челобитной своей,

Чтобы были, на царствии, двое царей.

Забыли служивые воинский строй,

В Кремль заходили нестройной толпой.

Быть может, служивых терзали сомненья,

Быть может, искали они замиренья.

Под окнами палат продолжали кричать:

Братьев обоих на царство венчать!

Орала толпа эта пьяна:

Нам Петра подавай, и Ивана!

Софья пред воинством тем выступала,

Недоимку всю заплатить обещала.

Поверили Софье-царевне стрельцы,

Считали, другие бояре – лжецы.

К тому же, царевна, по воле своей,

Стрельцам посулила по десять рублей.

Задумались крепко князья и бояре,

Ну как же быть царству, да без государя.

Нет доброго войска, пустая казна,

И смута совсем никому не нужна.

Решили, пусть царствуют браться вдвоем,

Ивана мы первым царем изберем,

Тем род Милославских бояр мы уважим,

Царевича старшего первым помажем.

Нарышкиных, тоже нельзя обижать,

Петра, венцом царским мы будем венчать,

Тоже на царство его изберем,

Вторым он, по младости, будет царем.

И по отрочеству лет,

Порешил бояр совет,

Пусть же Софья Алексеевна,

Государыня царевна

Станет регентом она,

Как Великая княжна.

Так был завершен династический спор,

Готовят к венчанью Успенский собор.

В нем возвышение надо построить,

«Место чертожное» там обустроить,

Двенадцать ступеней гвоздями прибить,

Тканью багряной площадку покрыть.

Царям установлен серебряный трон,

Чью спинку венчают и лев, и грифон.

С сиденьем для каждого брата-монарха,

И стул, для особы святой - патриарха.

Трон этот, увидеть вы можете, кстати,

В Кремле, в Оружейной палате.

К венчанью, доставить из царских покоев,

Шесть постаментов - шесть анелоев.

Пред тем, как венчания будет обряд,

Регалии царские здесь возложат.

К обряду венчанья обоих царей,

Второй экземпляр изготовить скорей,

Царских регалий для младшего брата,

Что требует много каменьев и злата.

Шапки державной, что вместо короны,

Для увенчания царской персоны.

Московские звоны

Той майскою ночью, стрелец с караула,

Сказал, над Москвой зарница блеснула.

И вот, уже солнце встает над столицей,

Облачко, белым пером серебриться.

Звон колокольный над градом поплыл,

Утром московских жильцов разбудил.

Торжественным будет сегодня звучанье,

Царей во Кремле состоится венчанье.

Колокол первым, «Успенский» звонил,

Для этого повод особенный был.

Лишь, по великим, большим торжествам.

Слышать его довелось москвичам.

Тут колокол «Реут» свой голос подал,

Его мастер Чохов Андрей отливал.

Звук слышен его даже в дальней деревне,

И на колокольне он - самый был древний.

Вот звонари языки раскачали,

Младшие братья ему отвечали.

Мощное, низкое слышно звучанье,

«Медведь» - этот колокол носит названье.

Звук резкий и сильный, как лебедя крик,

То, в колокол «Лебядь» ударил язык.

«Широкий» глас подал, а следом «Слободский»,

«Ростовский», «Архангельский» и «Новгородский».

А тут подключается ярус второй,

«Корсунский», «Немчин» слышен, и даже «Глухой»

И нотой высокой, как будто стеклянной,

Бьют «Марьинский», Первый-Второй «Безымянный».

Плывет над столицею первопрестольной,

Ивана Великого звон колокольный.

Успенская звонница вся ожила,

Забили торжественно колокола.

Все церкви Москвы этот звон подхватили,

Все звонницы разом в столице звонили.

И слышен над городом с разных сторон,

За здравье величества царского звон.

Как в поговорке из несколько слов,

Сорок звучат над Москвой сороков.

Венчание

Одно из прекраснейших мест на земле,

Соборная площадь в Московском Кремле.

Там золота блеск средь небес синевы,

Древнейшая площадь столицы Москвы.

Уже, пробудилась Москва ото сна,

Соборная площадь народом полна.

Стременные стрельцы в карауле стоят,

От солнца лучей бердыши их блестят.

На лезвиях блики, как искры играют,

На площадь Соборную всех пропускают.

Грановитой палаты тут двери открылись,

И братья-цари на крыльце появились,

В одеждах парадных, золотом шитых,

Средь думных людей и бояр родовитых.

На площадь Соборную братья идут,

В Успенский Собор по ступеням взойдут.

Стрельцы с бердышами построены в ряд,

Венчанья на царство начнется обряд.

Пред тем, как воссядут братья на троны,

Святые они поцелуют иконы.

Царевичи перед Святейшим стояли,

И «Символ веры» двугласно читали.

Ивану с Петром он венцы возложил,

Державы и скипетры братьям вручил.

Прочел им Святого Петра изреченье,

И юным царям он сказал в поученье:

Призвал православную веру хранить,

Подданных жаловать и возлюбить.

Царей, по обычаю, так же как встарь,

Ризничие под руки вводят в алтарь.

Здесь же наследникам царской династии,

Обряд предстоит, святого причастия.

Чтобы владеть, управлять государством,

Будут помазаны братья на царство,

По окончании той литургии,

На площадь к народу цари выходили.

В Соборе Архангельском братья молились,

Где, праху предков своих поклонились.

Под звон колокольный всех звонниц кремлевских,

В храм домовой государей московских,

Одетые в золотом шитые платья,

В Собор Благовещенский следуют братья.

На площади разный народ ликовал,

На царствие венчаных братьев встречал.

Златыми монетами их осыпали.

И люди кричали, кричали, кричали.

И чтобы об этом узнал целый мир,

В царском дворце был торжественный пир.

В палату дворцовую, Грановитую,

Бояр пригласили, князей именитых.

Недоимка

Ведь бунт начинался совсем не спроста…

Казна и тогда, и сегодня пуста.

А ведь недоимка – многие тыщи,

Денег таких по Москве всей не сыщешь.

Чтоб выдать служивым недоимку эту,

Решили скорее чеканить монету…

Копейки, полушки и гроши с алтыном,

Рубли и полтинники, полу-полтины.

А чтобы для монет раздобыть серебра,

В металл переплавили много добра.

Дворцовую утварь, и даже посуду,

Холопы в телеги сложили, все в груду.

На двор, на монетный, отправили в путь,

Чтоб денежкой той, недоимки вернуть.

Монет отчеканено было немало,

Но денег на долг все равно не хватало.

Всех так напугала мятежная рать,

Что деньги стрельцам поспешили собрать.

Ведь если не выдашь ты деньги добром,

Окажешься вмиг под стрельца топором.

Последствия видели все без прикрас,

Именем царским издали указ:

Имать с патриарха, и всяких властей,

С думных дворян, и, с торговых гостей,

С казны монастырской, с окольничих царских,

У дьяков, подьячих, с амбаров боярских.

По всем по сусекам, по подвалам, ларцам,

Деньгу отбирали в оплату стрельцам.

У всех, кто кормился от царской казны,

Пусть, в кражах не значилось ихней вины.

Так Софьи-царевны бояр окруженье

Из сложного вышло тогда положенья.

А Софью, когда рассчиталась деньгой,

Государыней звали, великой княжной

Бунта стрельцов отступила волна.

Ведь с ними сполна, рассчиталась казна.

Такого стрельцы даже не ожидали.

Великое жалованье всем им раздали.

Но отпраздновать это служивый не мог,

Ведь «кружечный двор» был закрыт на замок.

Столп

Всегда оправдания ищет злодей,

Убивший, ограбивший, много людей.

Того же желали стрельцы-бунтари,

Залившие кровью Москву, дня за три.

Не злобой своей, де, бояр убивали,

Именем царским измену карали.

А что, их дворы, принялись разорять,

Так-то ж, недоимку решили взыскать.

Стрельцы в челобитной решили просить

На площади Красной установить

Каменный столб с муравленою крышей,

Который был Лобного места повыше.

С него, чтоб, смотрелся во все времена,

Изменников список и в чем их вина.

Ещё в челобитной своей изложили,

Что царскую милость они заслужили.

Чтобы цари указали дьякам,

Пожаловать грамоты всем тем полкам,

Которые давеча в Кремль заходили,

Крамолу, измену бояр изводили.

Чтобы писалось по белому черным,

Стрелецкое буйство считать не зазорным.

От Софьи поддержку они получили,

За то, что бессудно, невинных казнили.

Вели командиров своих на правеж,

Что превратился в открытый грабеж.

Хованский, начальствующим ставший уже,

Вовсю наживался на том грабеже.

Полковников разных полков разоряя,

Именья, дома, за бесценок скупая.

Бояре боялись, стрельцам уступали,

Делали все, что, стрельцы пожелали.

«Прощенные» грамоты пишут дьяки,

Стрельцы из Кремля уж несут их в полки.

Столб подле Лобного места стоит,

Что острою крышей сверху покрыт.

Где медными буквами с разных концов,

Расписано все о «заслугах» стрельцов.

Покуда стрельцы будут Кремль занимать,

Царям и боярам могли диктовать.

А власть воровская стрельцов пропадет,

Как из Кремля это войско уйдет.

В заложниках держат царей и цариц,

Царевен пугают, невинных девиц.

Вновь средь стрельцов недовольство растет,

К новому бунту служивых ведет.

Но просят царевен на них серчать,

Пехотой надворной теперь величать.

Надворной пехоты создали Приказ.

А главою Приказа назначен «на раз»

Их любимчик раскольник Хованский.

Так, Хованский огромную власть захватил,

Под команду свою много воинских сил

Получил князь Иван в управленье,

Что бояр приводило в смятенье.

Правда, в Думе боярской, никто и не знал,

Кто о том назначенье указ подписал.

На что Милославский, уж был, интриган,

Но к Хованскому, князю, попался в капкан.

Эта весть прозвучала как в спину кинжал,

В деревню, Иван Милославский сбежал.

Но Боярская дума все то приняла,

Пехота надворная Кремль заняла.

К правителям нет у стрельцов уважения,

Они, ведь, хозяева положения.

Стрельцы, под окнами, как улей гудят,

Слушать совсем никого не хотят.

Вновь недовольные были стрельцы,

Вновь с челобитной прибыли гонцы.

Теперь захотела надворная рать,

Подати в пользу свою собирать.

Хованский боярам посмел предложить,

Вотчины податью той обложить.

Но подати – то государево дело.

Это боярство уже не стерпело.

Суздальский кремль

Утро над Каменкой, тихой рекою,

Летнее солнце встает над водою.

Ветер ночной разгоняет туман,

По речке байдарок плывет караван.

Вверх по течению, может быть вниз,

«Ложками» машет водный турист.

Где-то, зеленая, словно лягушка,

За камышами стоит надувнушка.

Удочек веер лежит на боках,

Дремлют в суденышке два рыбака.

Блики играют на ряби реки,

Тихо качает волна поплавки.

Каменка-речка, что здесь протекает,

Суздаля древнего Кремль огибает.

На Каменке-речке, притоке Нерли,

Рождественский храм мы увидим вдали.

Средь облаков и небес голубых,

Луковки синие в звездах златых.

С крышей шатровою, восьмиугольной,

Рядом с собором стоит колокольня.

Свежей побелкой стены белеют,

Это палаты архиерея.

И та колокольня, палаты, собор,

В Кремле образуют замкнутый двор.

К берегу лодки причалим скорей,

И в краеведческий сходим музей.

Ведь городу Суздалю тысяча лет,

Купите в музее открыток буклет.

Никита Пустосвят

Здесь начиналась история наша,

Здесь заварилась великая каша.

Семнадцатый век на событья богат,

Кого же назвали тогда «Пустосвят»?

Известно в истории нашей о том,

Что в Суздале был он соборным попом.

Добрынин Никита, был веры ревнитель,

Впоследствии, назван Расколоучитель.

Пусть Никона даже извергли с престола,

Но церковь не избежала раскола.

Как службы вести, возникает вопрос.

Священник Добрынин тут пишет донос.

Все в челобитной своей изложил,

И роспись подробную к ней приложил.

Что суздальский архиепископ Стефан,

В службах церковных имеет изъян.

Иконам честным, он не покланяется,

И на святыни во церкви ругается.

В росписи той изложил он подробно,

Что в службах Стефана не богоугодно.

С Никитой-попом у Стефана был спор.

В Москве, для суда, собирают собор.

Судом этим, архиерея Стефана,

Приговорили к лишению сана.

Попал он в немилость церковных властей,

Да только вмешался сам царь Алексей.

К архиерею явил состраданье,

Добился смягчения царь наказанья.

Добрынину, позже Стефан отомстил,

От церкви соборной попа отрешил.

С грамотой он приказного послал,

Затем, чтоб с амвона ее зачитал.

Никита же грамоту ту отобрал,

В мелкие клочья бумагу порвал.

Снова гусиные перья скрипят,

Две челобитные «наверх» летят.

Добрынин донос написал на Стефана,

Что справедливо лишен был он сана,

В другом на Никиту звучат обвиненья,

В самоуправстве и поношении.

Снова в Москве собирался собор,

Вновь на Соборе великий был спор.

Никиту попа решено наказать,

Анафеме строгой за дерзость предать.

Вероотступным признали ученье,

В Угрешский, свезли, в монастырь, в заключенье.

Там к богу Никита молитву воздал,

Царю челобитную он написал.

В ней, за ошибки молил он прощенья,

К службам церковным просил возвращенья.

Спор о вере. 5 июля 1682 года.

В Москве этим летом, сложилась картинка,

Служивым уплачена вся недоимка.

Стрельцам, бунтовавшим, того было мало,

На столбе, на каменном, листьях металла,

Доступны для чтения с разных концов,

«Заслуги» мятежных московских стрельцов.

Царствуют двое царей на престоле,

Но церковь тогда пребывала в расколе…

Никона нововведеньям не рады,

По-разному в церквях проходят обряды.

Паства реформами недовольна,

Стрельцы повели себя своевольно.

Даже, когда же на Москве бунтовали

Старинную веру вернуть предлагали.

Об этом писали старинные книги,

Хованский и здесь выплетает интриги.

Никиту лишенного сана избрал,

Затем, чтоб к волненью народ призывал.

Шесть старцев, с Никитой-попом во главе

Вдруг появились в июльской Москве.

Сопровождая Никиту-попа,

Раскольников в Кремль просочилась толпа.

Священники местные их окружили,

В Кремль не пускали, и даже побили.

Набросились яко же злобные псы,

Хватали они старика за власы.

Стрельцы-староверы тогда прибежали,

Московских священников грубо толкали,

На красно-крыльцо чернецы те прорвались,

И споры о вере в Кремле состоялись.

Встречает раскольников и Пустосвята,

Свод расписной Грановитой палаты.

С собой принесли они в царски покои,

Книги, иконы, кресты, анелои.

В палате их ждал патриарх Иокаим,

Архиерей Афанасий был с ним.

Были в палате и сестры-царевны

Софья и Марья, Алексеевны,

Была и царица Наталья, вдова,

И тетушка, Татьяна Михайловна.

С тетушкой, Софья трон занимали,

Что братьям Петру и Ивану собрали.

Когда же в палату вошли чернецы,

От разных приказов здесь были стрельцы,

Князь был, конечно, Василий Голицын,

Да, важных немало дворян из столицы.

Стрельцов караул чернецов тех впустил,

Патриарх Иоаким староверов спросил:

С вопросом каким в стольный град прибывают,

Что же пришедшие старцы желают?

Святейшему дерзко ответил Никита.

Твердил, как железом по камню отбитом:

К великим царям-государям идем,

Величеству ихнему бьем мы челом,

Долгий в Москву мы проделали путь,

Благочестие древнее чтобы вернуть.

Просить будем милости царской, державной,

Об исправлении веры святой, православной.

Ждем царского праведного мы рассмотрения,

Обычаев древних мы ждем возвращения.

В писанье святом исправлять разногласия,

Чтоб церкви Божии были в согласии.

За сим, мы на диспут о вере пришли,

Царям челобитную мы принесли.

Служебник раскольничий долго листали,

В нем опечаток немало сыскали.

Старцам, Святейший, сказал в возраженье,

Что им не пристало вносить исправленья.

Обиду великую всем учинили,

В ереси даже царей обвинили.

Раскольники, доводов не принимают,

Руки, двуперстно сложив, поднимают.

«Токмо так!» всей нестройной толпою кричат,

Даже по полу лаптями стучат.

Наполнилась шумом и гамом палата,

Но мало казалось того Пустосвяту,

Он патриарху посмел заявить:

Не о грамматике нам говорить,

Мы диспут ведем о церковных догматах.

За это Никиту назвал «Пустосвятом»,

Отец Афанасий, из Холмогор,

С расстригой Никитой, решив, вступить в спор:

Затеял расстрига, ты спор схоластический,

А разум имел бы, хотя б, грамматический.

Никита рукою с крестом потрясал,

В ответ Афанасию дерзко сказал:

Зачем ставишь ногу ты над головой,

Я с патриархом говорю, не с тобой!

К архиепископу он подскочил,

И Афанасия на пол свалил.

Портрет Афанасия ведь сохранился,

Заметно, священнослужитель побрился.

На архиерея Никита кричал,

Вцепился, и полбороды, оторвал.

Увидев такое, царевна привстала,

Боярам и архиереям сказала:

Смотрите, что делает этот Никита,

Архиерей перед нами был битым,

Нас бы чернец и подавно убил,

Гордынею разум он свой помутил!

Дланью длань остановлена вмиг…

Прений не вышло, лишь ругань и крик.

Стража Никиту с трудом, удержала,

Рясу измяла и ворот порвала.

Раскольники как из дворца выходили,

Громко кричали всем: «Мы побелили!»

Народу в толпе чернецы рассказали,

Креститься по-старому, де приказали.

Лишь, чернецы, увели Пустосвята,

К пирушке, стрельцам, уж готова палата.

Для выборных лиц, от стрелецких полков,

Стол, яствами полный, накрыт и готов.

В палатах кремлевских стрельцы ели-пили,

И благочестию тем изменили.

Ведь, царскою милостью, то угощенье,

Сильнее, чем всех чернецов, убежденье.

Стрельцы, вы царство Российское наших отцов,

Не променяйте на тех чернецов.

Об этом царевна стрельцам говорила,

Выборных не бунтовать убедила.

Стрельцы же хмельные ковши наполняли,

Софье-царевне на то отвечали:

Уж, коли в обрядах имеется спор,

Решают пускай, патриарх и Собор.

Стрельцы, что толпою у входа стояли,

Расправою выборным тем угрожали.

Но вышел к служивым плюгавый ярыжка,

Под мышкой державший измятую книжку.

Стрельцам на закрытую дверь указал,

Тихо, в пол голоса страже сказал:

Служивые к погребу пусть поспешат,

На десять стрельцов будет пива ушат.

Меру им меда нальют, и вина,

Как только ушат тот осушат до дна.

Сначала, конечно, стрельцы усмехнулись,

Но позже на тайную дверь обернулись.

Отчетливо слышали бородачи,

Как в ржавом замке заскрипели ключи.

И к угощенью от царских щедрот,

Туда потянулся служивый народ.

Повсюду мелькали цветные кафтаны,

То стражники бегали, как тараканы.

Гонимые жаждою, рыскали всюду,

В кремлевских палатах искали посуду.

Думать о вере они перестали,

Покуда хмельные ковши поднимали.

Как только стрельцам стало нечего пить,

Взялись староверов служивые бить.

Не будут за старую веру стоять,

Посадским и старцам решив отказать.

Так вышло, что эти шесть старцев-отцов,

Не получили поддержки стрельцов.

Стражу, кремлевских попов, разозля,

Толпой староверы ушли из Кремля.

Над головой поднимая кресты,

Кричали всем: «Тако слагайте персты!»

Отправились к церкви Спаса в Чигасах,

Что рядом стоит у Титова приказа.

Молебен по старому чину служить,

В колокол медный об этом звонить.

А после заутреней, сотня стрельцов

Пришла арестовывать «старцев-отцов».

Стрельцы Пустосвята Никиту схватили,

На Лобное место его притащили.

Как вору ему оглашен приговор,

Лишь только сверкнул над главою топор.

Тех, кто с Добрыниным был, похватали,

Под строгий надзор, в монастырь всех сослали.

Кому-то, случилось в дороге сбежать.

Но власти их даже не стали искать.

Двенадцать статей царевны Софьи. 7 (17) апреля 1685 г.

На плахе о вере закончен был спор.

И в том же году, Поместный собор

Царям предложил воевод обязать,

Старообрядцев ловить и пытать.

Для обвиненных в расколе людей,

Написаны были «Двенадцать статей».

Раскол объявили они преступлением,

Раскольникам в срубе грозило сожжение.

Жестокое ждало теперь наказанье,

Всех, кто не стал приносить покаянье.

А тех, кто раскольников дома скрывали,

Плеть, батоги и кнуты ожидали.

И денежной пеней мирянам грозили,

Коль по незнанию их приютили.

Власти считали за преступленье,

Кто чином старинным принял крещенье.

Обязан мирянин тот грех замолить,

И новым обрядом детей покрестить.

А коль был богат и имушь старовер,

Наказан другим староверам в пример:

Поместья и вотчины все отобрать,

На государя, в казну отписать.

Люди простые от гнета страдали,

От притеснений великих бежали.

Гари.

Ужасное слово вошло в обиход.

В дальних скитах собирался народ.

Самосожженья известны примеры,

В церквях сжигали себя староверы.

Позже репрессий вопрос разрешили,

Раскольников данью двойною обложили.

Побег

Побег

(Август 1682 года)

Свет тусклый в окне Теремного дворца…

Еще кровь дождями не смыта с крыльца.

Снаружи стрельцы у костров голосят,

Не зная, что в царских палатах не спят.

В светелке царевна, свечка коптит,

Писание святое открытым лежит.

В уютной светлице ее расписной

Как будто бы слышится шёпот немой:

«Чтоб жизни семьи царской всем сохранить,

Пора из Кремлёвских дворцов уходить».

В охваченной бунтом стрелецким столице

С Софьей был рядом Василий Голицын,

Тайно приехал Патрик Гордон,

В кафтане, потертом солдатском простом.

В оконце доносятся пьяные крики

Входит с поклоном Михайло, князь Лыков.

Подворье его под кремлевской стеной,

Что находилось над самой рекой

Пришёл генерал, Шепелев Аггей,

Он был среди верных царевне людей.

Солдат войска «нового строя»

Должен готовить он к бою.

Полк свой по тревоге он должен поднять

И к Троицкой лавре дорогу занять.

Аггей Алексеевич Софье сказал:

«Изменник-Хованский посланцев прислал:

Пришли Таратуевы злые гонцы,

Хованского верные псы-храбрецы».

Когда были бунта те страшные дни, —

«Будь с нами!» — кричат воеводе они, —

Иначе подворье огнём заберем,

Семью твою, близких мечом посечём.

История знает визита финал:

Мятежных стрельцов воевода прогнал.

За окнами брезжит кровавый рассвет,

Царевне дает генерал свой ответ:

«Стрельцы пусть грозят, пусть пылает мой дом,

Но честь офицера не купишь огнем.

За государей и правду Твою

Я жизнь положу со стрельцами в бою!»

Шакловитый перо обмакнул в тишине

—Приказы готовы к грядущей войне.

Бутырцев Гордон собирает в поход,

Пусть маршем ускоренным в Лавру ведет.

Пусть Шеин поместья бояр объезжает,

Поместное войско скорей собирает.

Пусть Цыклер поднимет свой полк Стременной,

Стрельцов поведет в монастырь он Донской.

Князь Лыков с отрядом московских жильцов

В пути нас хранит от мятежных стрельцов.

Объявим народу мы царскою волей,

В Донской монастырь едем, на богомолье.

Голицын Василий наметил маршрут:

«Нас крепкие стены в Обители ждут.

На милость Господа лишь уповаем,

В Троицы Лавру мы отбываем».

Кареты готовят, с поклажей возы,

Москва замерла в ожидании грозы.

В Лавру. 20 августа 1682 г.

Софью желая еще напугать,

Таратуй продолжал беззастенчиво врать.

Сказал, что он слышал от верных людей,

Из сотни торговой важных гостей,

Есть заговор средь новгородских дворян,

Готовых на помощь призвать басурман.

Таратуй, сколь угодно, мог лить свой елей,

Только, Софья-царевна, была похитрей.

Софья ответила сестрам тогда:

В другие отправимся мы, города.

Из стен, из кремлевских отбыть поспешим,

А там мы народу всему возвестим,

О совершенном стрельцами волнении,

О непослушании и разорении.

Стрельцы что угодно могли учинить,

Царевнам осталось лишь бога молить.

О том, как покинуть пределы столицы,

Усердно молились и вдовы-царицы.

Одна из царевен немного всплакнула,

Избавиться как от стрельцов караула.

Что в Кремль приходили, как во двор на постой.

Но выход нашелся предельно простой.

В день близкий, означен был праздник святой,

Матери Божьей иконы Донской.

В день, этот, шествуя вместе с народом,

Семья государя идёт Крёстным ходом.

В назначенный день, две вдовы - две царицы,

Собрались в Донской монастырь, помолиться.

Два юных царя,

Две царские тетки,

И все шесть царевен-сестер,

Поутру Кремлёвский покинули двор.

С ними и стольники, дети боярские.

И опустело подворье царское.

Кто царскому, верность, престолу хранил,

С утра ко дворцу Теремному прибыл.

Рейтар с карабином, закованный в латы,

Всадник поместный, в кольчуге богатой.

Ведь был при дворе свод неписаных правил

Князь Лыков тех стольников верных возглавил.

Вслед витязям конным, под пасмурный вечер,

Положив бердыши и пищали на плечи,

Отбыл из Кремля полк стрельцов, Стременной,

А тучи уже наливались грозой.

Летнее солнце палило и жгло,

Вдали видать Коломенское, царское село.

Вознесенский собор над оградой,

Возвышается белой громадой.

Крест заметен его над дворцовою крышей,

Говорят, он Ивана Великого выше.

Здесь разбиты вокруг огороды, сады,

И диковинной рыбою полны пруды.

У Москвы, у реки, здесь круты берега.

В вдали, за рекой - заливные луга,

Там крестьяне-холопы метали стога,

А как бунт начался – все пустились в бега.

Сторожей же, по вотчине всей, не сыскать.

Знать в Москву подались сторожа бунтовать.

По дороге, проехав крутой поворот,

Встали кони у самых, у Спасских ворот.

В тех воротах калитка прикрытая,

И бумага, стрелою прибитая.

От калитки ее оторвали,

Ужаснулись, когда прочитали.

Кто-то твердой рукой на листе написал,

Что Хованский измену давно замышлял.

Что царевен, цариц всех хотел извести,

И раскольничью веру обратно ввести.

Неугодных изгнав из столицы,

Сам желал во Кремле воцариться.

Князь Лыков, ту грамоту долго читал,

Видно почерк знакомого дьяка узнал

Но об этом смолчал,

И ответил царевнам, царицам,

Что в Коломенском не схорониться.

Ехать в Лавру, там пушки и стены,

Защитят от стрелецкой измены.

Уставшие лошади тянут повозки,

Мелькают сосенки, мелькают берёзки.

То солнце палит, то погода дождит,

И лес вдоль дороги бежит и бежит.

С сыном и дочерью едет царица

Трясет колымагу, и детям не спится.

И снова в дороге тревожная ночка,

К маме прижалась, Натальюшка, дочка.

Петруша, кудрявой вертел головой

Он все понимает, остался живой.

А гибель всех близких ему человек,

Он памятью детской запомнил навек.

Железом сверкая роскошных доспехов,

Князь Лыков, с каретою рядом проехал.

Проехал на добром коне вороном,

Которого дети кормили овсом.

Потом, как в дороге случился привал,

Петруше он много чего рассказал.

За стенами Лавры им враг был не страшен.

Их ров защищал, на стенах десять башен.

Что ядер тяжёлых хранили следы.

Как память с поляками давней вражды.

Конец Хованщины

Cразу, пока не прознали стрельцы,

Во все города поскакали гонцы.

Боярам, дворянам и людям известным,

Собраться у Лавры с их войском поместным.

Полки воеводам в поход собирать,

Восстание московских стрельцов подавлять.

Именем Софьи и юных царей,

На помощь прибыть всем войскам поскорей.

Пока собиралась поместная рать,

Указ был, боярскую думу созвать.

Тайно, чтоб не потревожить стрельцов,

К московским боярам послали гонцов.

В селе Воздвиженском всем быть, непременно,

Иначе, считать государям измена!

Пехотой надворною что называлось,

На деле крамольным гнездом оказалось.

Войско стрелецкое вовсе не то,

Которое било поляков и шведов,

И одержало над Стенькой победу.

Ни с кем не желали стрельцы воевать,

Им бы дома по Москве разорять.

В поход выступать явно были не рады

Ни быстрого штурма, ни долгой осады,

Не обеспечат полки их и роты,

Бывших стрельцов из надворной пехоты.

Под стенами, в рвах не хотели полечь,

Когда сверху ядра летят и картечь.

Конечно, Хованский, про это прознал,

Последствия ссоры вполне понимал.

С царевною Софьей искал примененья,

Для власти своей вороватой спасенья.

В село, что в полсотни верстах от столицы,

Собрались московские важные лица,

Которые с бунтом покончить решили,

С днем ангела Софью поздравить спешили.

Обедню в церкви Воздвиженской служили,

Все по обычаю так совершили.

Гостей, притомленных, прохладной погодкой,

Царевна изволила жаловать водкой.

Боярскую Думу собрали скорей,

С участием Софьи и юных царей.

Им важный вопрос предстояло решить,

Боярским судом Таратуя судить.

Развернул, думный дьяк Шакловитый,

Свиток длинный, и лентой обвитый.

Все вины Хованского он зачитал:

Что он много казны по стрельцам раздавал,

Невинных людей он на дыбе пытал,

Бояр поносил, и грозил им копьём,

Полковников верных порол батожьем,

Он царевичей двух пожелал погубить,

Патриарха святейшего жизни лишить,

Царевен хотел в монастырь заточить,

Цариц двух вдовиц он хотел извести,

Раскольничью веру обратно ввести,

И мутил он народ супротив всех господ…

Бояре, не долго судили-рядили,

Изменнику смертную казнь присудили.

Оставалось собравшимся только решить

Как Таратуя в село заманить?

Царевною Софьей, предложен был план:

На ее именины Хованский был зван.

Отправили в Пушкино конным гонца,

Для храбрости, дав ему чарку винца.

Ту грамоту князь Таратуй прочитал,

Сыну Андрею такое сказал:

Софья ведёт себя, прям, как царица

Со мною желает он примириться.

С малою свитой, и сыном Андреем

Хованский отправился в путь поскорее.

Им ветер подул в бородатые лица.

Вот, сыну б его, на царевне жениться.

Ведь у него большая семья,

И неженатые есть сыновья.

Ведь он не Нарышкин, что пахнет овином.

Хованские, род свой ведут, от князей Гедеминов!

Лишь ветер на поле колосья качал.

Князь Лыков, с отрядом его повстречал.

Зачем тебе князь такой сильный отряд?

Разбойники вдоль по дороге шалят.

Кафтаны на всадниках были богаты

На многих кольчуги одеты и латы.

У седел расшитых, висят пистолеты.

Сабли в чеканные ножны одеты.

А Князь продолжал:

Нам надо спешить, заждались государи,

Придут и другие князья, и бояре.

Из поднятой копытами серой пыли,

Показался пейзаж деревенский.

Вот село Воздвиженское видно вдали,

Храм крестами блеснул Воздвиженский.

На околице, будто, предчуя беду,

Кони, как-то, тревожно, заржали.

Люди Лыкова, вмиг, окружили стрельцов,

И оружие у них отобрали.

Таратуя и сына стащили с коней

Не холопы, князья и бояре.

Лишь дубовую плаху увидят они

И стрельца с отвратительной харей.

На площадь мятежных князей отвели,

И веревками руки скрутили.

Шакловитый, обоим, прочел приговор

И Хованских, немедля казнили.

А стрелецкий конвой, с кем пришел Таратуй,

Во измене царям обвинили.

Всех, за грех за такой, на Убогой горе,

Всех пеньковой петлей удавили.

Видно злоба такая у Софьи была,

Отпевать запретила казнённых тела.

Их потом на телегу поклали,

Да в болоте лесном затоптали.

Хованский, мятежник, раскольником был,

Его патриарх хоронить запретил…

Лишившись на плахе бунта главаря

Все стрельцы, как-то, в раз приуныли.

Провинились пред Софьей, потом, втихаря,

Челобитную ей сочинили:

Вновь просили стрельцы, все грехи их простить,

Обещали, что будут ей верой служить,

Привилегий просили себя не лишать,

Впредь обязались не бунтовать.

Но причина смиренья другая была,

Cила ратная в Лавру на помощь пришла.

А дворянское ополчение,

Для семьи царской стало спасеньем.

Этим временем в русской столице,

Управлял всем Василий Голицын.

Очень скоро в тот бывший Стрелецкий приказ,

Поступил очень строгий царевый указ:

Шакловитого, дьяка, назначить главой,

Чтоб, порядок навел там, железной рукой.

В этот раз, обошлось, без репрессий больших,

Смутьянов повесили лишь четверых.

Не слушая больше людскую молву,

Царский двор по пороше вернулся в Москву.

Не кипели в Москве больше страсти,

У стрельцов больше не было власти.

Ну а столб, что поставлен стрельцами на Лбу,

Был снесен и раздроблен на части.

Так постепенно, со знанием дела,

Софья взяла в руки власть, как хотела.

Возникло на время в Москве замиренье.

Софьи-царевны началось правленье.

Так решился вопрос династический,

Продолжался процесс исторический.

А ведь Софье исполнилось двадцать пять лет,

В «орле» сохранился царевны портрет.