Сказ о деяниях достославного мужа царя Гороха, житии и мудрости его великой

Зачин

Пётр Лукавец пред толпой

Разразился раз игрой

То ль на струнном инструменте,

То ли был он духовой.

От его такой игры

В пляс пускались комары,

А один усатый шмель

Прям в полете сел на мель,

Раз споткнувшись о редиску

И мечтая об ирисках.

Между тем Лих Самозванец,

Станцевав изрядный танец,

Людям песни начал петь,

В них и злато лил, и медь.

Плут Митрошка чуть послушал,

Заодно баранки кушал,

Про корабль летучий сказ,

Там был царь слегка неправ,

Но среди плетенья фраз

Оказал бойцовский нрав.

У царя был знатный батя.

Плут, за дело рода ратя

(Он вообще за родослов

Завсегда болтать готов),

Говорит тут, не таясь,

Глаз невинных хмуря ясь:

«Ах, Горох всему виной!

Дедушка, увы и ой...

Хм, ну в правнуках, как видно,

Будет разного обильно...»

Самозванец Лих тогда

Говорит разумно, да:

«Ну не то чтобы виной —

За порядок был горой

И суров порой иной

И порол, что под спиной

У сынка вдруг егозило,

Но Гороха просквозило.

И не стало уж царя,

Только, честно говоря,

Тоже неплохим он был —

Молодость свою забыл.

И жену, чей дивен стан,

Увел у северных урман».

Плут Митрошка поморгал

Как про север услыхал...

Кроме рода он изрядно

Север мира почитал.

Заблестели тут глаза.

Всё забылось: и толпа,

Где-то блеяла коза...

Кто-то вслух мечтал про спа.

А Митрошка: «О! Мечта...»

Петр Лукавец улыбнулся

И тихонько ухмыльнулся.

Он-то знал, что снова будет...

Уж никто не позабудет,

Коли Плут начнет свой сказ:

«Раз на севере как раз...»

И Петрушка не терялся —

За свое он вновь принялся.

Был мечтатель, скажем прямо,

Никакой уж тут управы.

Но друзья послушать рады,

Ну и пусть, лишь было б складно.

Стали думать да гадать:

Что бы нового сказать?

Чтобы было интересно

И совсем-совсем чудесно.

Чтоб народ, развесив уши,

Их троих хотел послушать.

Подбоченился немножко,

Отодвинул птиц лукошко:

Люди ж утром на базар

Да послушать чей скандал,

Новостей узнать и слухов —

Ведь на то и есть же ухи!

Скоморохи ж обнялись,

За секунду собрались,

А Петрушка вдохновенно

Речь ведет проникновенно:

«Ой, вы, дамы, господа,

Вы послушайте сюда

Наш рассказ не длин, не краток,

Вы пожалуйте задаток,

Не столкнетесь вы с мухлюем,

Так, ребятки, не балуем!

Пусть и слог не очень складный,

Но живой, что очень ладно,

Мы расскажем вам о том,

Что бывало, и притом

Будет дюже интересно,

Посмеемся мы не пресно.

Подходите все сюда,

Ну же, дамы, господа,

Подходите и девицы,

Будет, чем вам восхититься.

Подходите, молодцы,

Посмеются и отцы,

Подходите и бабули —

Всех смешим мы и шуткуем.

Все послушают былички

Не о птичках-невеличках —

А о грозных временах

И лазоревых очах.

Братцы, силы собирайте,

Квасу, меду похлебайте,

Да давай вести свой сказ,

Каждый-то чего припас».

Плут Митрошка трижды хлопнул,

Пару раз ещё притопнул.

И сказал, во всю глася,

Что вот хоть твоя куря:

«Верю, наш зачин былинный,

Взятый в сказ достойный, длинный,

Свет увидит целиком,

Под обложкою притом!

Не, ну истинно, нельзя

Не раскрыть вам суть всея

Слов и музыки сей песни.

Запоём-ка, с ветром вместе!».

Самозванец Лих рассудно

Поразмыслил, да не скудно,

Явно с умыслом лихим

Дале сказ повёл таким:

«Это было бы неплохо

Про деяния Гороха

Для потомков сочинить,

Чтоб напрасно не винить

Столь прославленного мужа.

Ветер, север, море, стужа —

Все бывало нипочём.

Царь Горох вперёд с мечом

На коне своем буланом

Да с прекрасною Светланой,

Что уже отвоевал

И скорее убегал.

Мы о том уж умолчим,

Мчал домой со всех он сил.

Зад ему надрали славно

Парни сильные урманы».

Тут уж Пётр Лукавец

Занял ближнее из мест

И внимал, блестя глазами,

За словами и делами.

Это ж дюже интересно,

Что-то ведь и неизвестно!

Север, подвиги — вот да,

Это вам не ерунда!

Плут Митрошка бублик съел,

Отряхнул мыслю от дел,

Помолчал чуток солидно,

А вернее, как умел,

На Лукавца поглядел...

«Эти славные дела

Рьяно лягут в словеса,

Аки гребень в волоса...

Как там... ну... метель мела?

Вихри буйные над морем,

Лунный блеск над волчьим воем,

Лес дремучий, гор чертог,

Путь-дорога... как Горох

Совершал деянья славны?

Как, кого, куда волок?

Ах... мужи самоуправны...

Девы нежной голосок...»

Лих Самозванец, покряхтя

И немного попыхтя,

Выдал следущую фразу,

Бойко делал то, зараза:

«Это точно, плут Митрошка,

Посмотри в свое окошко,

Сколь народу тут собралось,

Рассказать только осталось».

Присказка первая. Северный поход царя Гороха

«Вот пошел в поход Горох,

Полководец был неплох,

Но не Сашка Македонский,

Хоть и бегал марафонски», —

Лихо начал, значит, Лих,

Но и тут же он затих.

Потому как перебили,

Всяки тут ему подвыли.

Плут Митрошка чуть с привоем

Подхватил вот тут рассказ.

Он про мрачное с запоем,

В упоенье иной раз

Повещать любил, вот глас

Его вам точнейшим строем:

«Ветры веяли могуче,

Небо хмурилося тучей.

Говорили люди: «Хмарь

Не к добру, о Государь».

Но смеялись войны лишь:

«Что нам грозы? Что нам тишь?»

Раз собрался государь —

Воин, споро в строе встань».

Встрял тут Лих, что Самозван,

Руки в боки, словно пан,

Он выходит наперед,

Чтобы слышал весь народ:

«Ой ли, ой люли,

Хоть цари, хоть короли,

Все им сразу дай и тут же,

Снег там, дождь, ну или лужи.

Но иди вперед, служивый,

Напрягая свои жилы.

Вдарит ж в голову моча.

Молод царь, и сгоряча

Поругался он с соседом.

Быть войне и страшным бедам.

Разоренье, воронье,

Также всякое вранье

Про коварного соседа,

Что напал на нас бы в среду.

А мы сами нападем,

На нас напасти не дадем».

Разгуделася толпа,

Словно горная река.

И казалось: щас вот точно

Приключится молотьба.

«Отстоим своё всегда!»

«За кем сила — тем права!»

«Нет бы сеять да пахать,

Сладко да безбедно спать,

Лишь бы только воевать!»

«Что на севере том дел?

Снег там что ли поседел?

Иль ещё какое диво, наш раскрасить чтоб удел?»

Плут Митрошка между тем

Дале о Горохе пел.

И не то чтобы внимали,

Но малешко всё ж кивали,

Проникая в память дел.

«Долго ль, коротко ль поход

Продолжался, год — не год,

Но и с самого начала

Волновал он пищевод.

Раз дружина возроптала:

Как-то тут на сухарях

Да на тощих пескарях

Продержаться до добычи?

Да и там уж что за пища?

Злато-серебро в ходу,

Говорят, кто был, не лгу.

А вот чтобы разговеться...

А притом и разогреться...

Значит, как-то вечерком

Говорили о таком.

Лес кругом угрюмый, ладный.

Стройным рядом деревца,

И темно, дерев граница —

В рябь колышется, и мница:

Всякое могло бы там

С непутёвым совершиться.

Но о том ли думать нам?

Войны смелы по делам,

Кто таков, тот знает сам...

Вот, чтоб скрасить вечер хладный,

Разговор вели отрадный.

Царь Горох меж тем грустил.

Взор свой рьяный устремил

К возвышению деревьев

И пошёл туда один.

Видит кучку птичьев перьев.

И над ними дикий кот

То ль мурчит, то ль... поёт?

Словно женским голоском...

Царь пристроился тишком

Средь дерев, чтоб любоваться

Симпатичнейшим зверьком,

Не пытаясь подобраться.

Кошка пела: ой люли,

Кто бы что не говори,

А живёт вот там и там-то

Девица большой красы.

Остроумна да и статна.

И до пяточек власы.

И зовут её Светлана —

Дочка славного Урмана.

И умеет вот она

Обернуться хоть в кота.

В месяц раз лишь, в полнолунье,

Да и то ведь — не всегда...

Ой люли, я вам не лгунья…»

Лих в рукав даже сморкнулся,

Но на Пётра оглянулся.

И решил, что помолчит,

Что там Пётр начудит.

Уж послушает немножко,

А пока он каши ложку

В рот засунул и молчит,

Сделав очень хмурый вид.

«Так допела кошка песнь,

А Горох застыл прям весь.

Слышит голос он чудесный,

И видений полновесных

Захлестнула череда,

Лишь бы не было вреда...

Раз, очнулся, никого.

Лес лишь веет на него».

Плут Митрошка попримолк,

Лукавец Пётр добавил слов:

«Кошка та сбежала быстро.

В ее сердце — словно искры!

Будоражит девы кровь,

Что поделать-то, любовь.

Добежала до покоев

И прикинулась вдруг сонной,

Чтоб никто не беспокоил

Да беседой не неволил.

А сама, раскрыв окно,

Смотрит в сад — и ничего

Будто бы не замечает,

Лишь в крови мотив гуляет.

В сердце песня родилась

Да наружу прорвалась:

«Живу я у батюшки, словно в темнице,

Должна ждать, когда выберет мне жениха,

Уведи же меня, мой любимый, в светлицу,

Где будем мы годы с тобой коротать.

Пусть слышать любых зверей я умею

И бег на свободе так чудно знаком,

Дождалась я того, кто сердце согреет,

Убегу я с тобою, пусть и тайком.

Услышал ты песню, что пела в лесу я,

Ты понял слова, душою приник, —

Ждала я тебя, твой образ рисуя,

Лишь суженый сможет узнать этот клич.

Я чую тебя, твое сердце пылает,

Ты доблестный воин, но добрый в душе,

Тебя сохраню, и погибель любая

Тебя не коснется и наших детей».

Лих в конец не удержался,

Над Петром он рассмеялся:

«Песню складную нам спел,

Ну, конечно, как умел.

И поешь, в общем, неплохо,

Но развели тебя, как лоха.

Где ты слышал, чтобы девы

Такие складны песни пели.

Я другую, братцы, слышал,

И мотивчик знатный вышел.

Вот послушайте!» — и Лих,

Балалайку подхватив,

Заломил колпак свой красный,

Запел голосом прекрасным:

«Живу одиноко в далеком лесу,

То стану енотом, то обращуся в лису.

Голубкою в небо порою взмываю,

Что делать с любовью своею, не знаю.

О, встретить его бы мне поскорей,

Уж сколько томлюсь, как в темнице, я дней.

Ему бы в объятья я бросилась тут же.

Сугробы вокруг все равно или лужи.

И крикнула б милому нежно, любя:

"Всю жизнь я ждала лишь только тебя.

Возьми же меня прямо здесь на траве,

Нежнее то будет, чем на ковре..."»

Но песнь сладкогласая кончилась вскриком.

Петр палку сжимал с багровеющим ликом.

А песня все тому виной,

А расплатился Лих спиной.

Он потер ушиб рукой:

«Вишь, горячий ты какой!

Ты, Петро, не горячись,

Лучше медом подлечись».

«А ты что мелешь, Плут Митрошка,

Разве дева может кошкой

Бегать по земле? Акстись!

Не поверю я ни в жисть!

Знаю я про лебедь дивных,

Стройных и вполне спортивных,

Про лягушек знаю дев,

Славный, помнится, напев

Про неё когда-то слышал,

Не бывает девы-мыши.

Про голубку я слыхал,

Чуть не пристрелил, нахал,

Мол, что дева, ты не знал.

Множество я знаю птиц,

Всяких множество девиц.

Но про кошку ты загнул!» —

Лих Митрошку под зад пнул.

Тот в долгу и не остался —

Бой бы, может, завязался.

Но Лукавец Петр не зря.

Палку он покрепче взял

И обоих отходил —

Этим сразу помирил.

«Вы, ребята, ну вообще!

Как наддам сейчас лещей!

Больше нечем вам заняться?!

Как лишь только бы подраться!

Сказ вести наш нужно вроде,

А они при всем народе...

Эх, ну слушайте меня,

Расскажу, как за три дня

Царь такого насмотрелся...

Как закат над ними рделся,

Как снега все в серебре...

Царь наш ехал на коне

В этом дальнем-то походе,

Тут привал случился вроде,

Да и ночью это было —

Дед рассказывал, забыл я.

Но вот дальше — это точно,

Не придумаешь нарочно.

Царь наш выехал к долине —

Там снегов по шейку было,

Но красиво как! Не зря

Были там три целых дня.

Горы возвышались строго,

Как найти-то в них дорогу?

Чтобы северных урман

Победить, ну и карман

Чем наполнить понемногу...

Вот искали там дорогу.

Ну, а царь, уставший сильно,

Вышел прогуляться милю

Да подумать, ведь удел

Всех царей — ну куча дел!

Что ни охнуть, ни вздохнуть,

И с дороги не свернуть.

Вышел, значит, царь Горох,

И раздался сразу вздох:

Перед ним была краса,

Пламя ярко в небесах,

На земле жемчужны груды,

Нежно-розово повсюду.

Тут поймут меня девицы,

Вышивать что мастерицы.

Вот поверьте, даже воин,

Столько битв прошедший в поле,

Был сражен он красотой —

Сна незримою мечтой.

Тут закат-то отпылал,

Но красы всей не забрал,

Началось такое диво:

Завесь в небе горделиво,

Зелень, словно малахит,

И пурпур волной звенит,

Ну, а звезд там полна чаша —

Эх, не как в округе нашей.

Царь всю ноченьку гулял

Да стихи, слышь, сочинял.

Утром, только воротившись,

На красоты подивившись,

Он стихи те записал —

Ту тетрадь с собой таскал,

Не показывал другим,

Лишь царице... С ней таким

Царь бывал, вот право слово,

Поэтичным и нестрогим,

Знать, любил ее всем сердцем —

Приоткрыла туда дверцу.

А еще он видел море,

Не как здешнее — сурово.

Скалы черными грудами

Тыщи лет там над волнами.

Говорят, и море тоже

Взял в стихи — прекрасно все же...

Ну, что, други, помирились?

Сему сказу подивились?

Ваш черед держать ответ —

Была битва или нет?»

Помирившись меж собой,

Трое вестников игрой

Слов весёлых увлеклись

И малешко разошлись.

А как дальше, про Гороха?

Что ж поход? Деянья рока?

От толпы уж ропот шёл,

Где-то гулок, где остёр...

Коллектив певучий счёл,

Что достигнут нужный флёр.

«Что-то, парни, мы до срока

От войны-то отвлеклись…»

Плут Митрошка

Прыг на ножке,

Да сперва-то на одной,

Раз, поставил, на другой.

Разогнал так, стал быть, кровь

И продолжил славну словь.

«Как дошло там до сраженья,

Значит, урмане уменьем,

Что сказать? Да превзошли…

Хоть достойные сыны

Во поход с царём Горохом

Отправлялись, да юны…

Ну, а, может, просто плохо

Насушили сухари…

То ли с голоду, коль правда,

Не уменье тут виной,

На урманов-то управа

Не сложилось той порой.

Но, однако же, всё было!

Славный бой

И волчий вой…

И вороний клёкот тучей,

Клокотавший над толпой…

Двое суток, без прерыва

Вои бились до разрыва

Жил, тетив, души и тела…

Солнце ли, луна ль летела

Светлой птицей в небесах —

Всё забыто, смысл, страх…

До не вмочи для начала,

А потом ещё разок…

Кровь людей земля впитала…

Но всему приходит срок…

Может, так оно всё было?

Так мне батя говорил.

От других же доходило,

Что не столь был ярым пыл.

Мол, сошлись перед обедом

Два порядка, друг на друг,

Конно, пешие же следом,

Сбоку лук — где выше луг.

Бой изряднейшим манером

Дотемна был завершён,

А уж правым или левым,

Не был я оповещён...

И с намятыми боками

Пока урмане… пускали

Пару слов лихих в догон,

Царь Горох с поблёкшим стягом,

С поумеренным запалом,

Но ни разу не смущён,

Со дружиной, кто остался,

Уж домой лесами крался».

Лих удалый Самозванец,

Тут достал дедовый ранец:

«Что б вы знали про поход

И царевый хитрый ход.

Дед участвовал в той битве,

Враг шептал свои молитвы,

Видя наших молодцов,

Командиров, их отцов.

Все началось с перестрелки,

Полетели лихо стрелки,

Выпущены с двух сторон,

Невелик был с них урон.

С час так вои упражнялись,

Солнце к полдню поднималось.

И решили решить сшибкой,

Ох, горяч Горох был шибко.

Впереди рядов он конный,

Конь удила жует злобно.

Двинул царь вперед полки,

Но завыли, как волки,

Эти хитрые урманы,

Кони рвутся от них рьяно.

Потоптали же своих,

Не доскакав до рядов их.

Так закончился поход

И царевый дерзкий ход

С бесшабашною атакой.

Дед, придя с похода, плакал.

Так бездарно проиграть,

А такая вышла рать».

Лих замолк, поправив чуб,

Не сорвалось с его губ

Ни едина слова боле,

Вспоминал дедово горе.

Мёд по чашам расплескали.

Каждый свой повспоминали

И напев, и перепев,

И единое для всех.

Но об этом помолчали.

Достал дудочку Митрошка,

Подудел в неё немножко,

Да на гуслях побренчал,

Да на бубне постучал.

И солидно так заметил:

«Что ж никто и не приметил?

Чуть расстроен инструмент...

Не настроишь ведь в момент,

Так уж что, речитативом

Поведём тогда запев.

Постараемся красивым!

Ой, не светлыми лесами,

Не дубравами бежали..

Скажем лучше так: брели,

Там всё хвойные росли...

И вот где-то в полдороге,

Царь куда-то делся вроде.

Он не то чтобы пропал,

С вечера предупреждал:

«Я на днях тут подотстану,

Вы ж езжайте прямо там».

Мож, не точно, врать не стану,

Но примерно так сказал.

Люди ж думали: с уловом

Возвернулся б государь...

А то если бы хоть пловом

Пробавляться, близок край...

Свет был в памяти сухарь...

Продовольственный вопрос

Все тревоги перерос.

И нагнал на горных склонах

Наш преславный царь Горох

Своих другов, чуток склонных

Думать всякие там "ох".

Нет, они, конечно, знали,

Что он сила, разум, славь!

Но пораньше ожидали.

Что же видят? Свята Правь!

Он с девицею явился,

А ещё с мешком овса,

И сказал: «Люблю, женился!

Эх... Порадую отца».

Так царицею Светлана

Была всуе названа,

Но никто её свят права

Не оспорит никогда!

Сей союз благословенный

Был от тех благой и верный».

«Но не ведаешь того,

Что ждало в лесах его.

После дерзостной атаки

Пятились назад, как раки.

Иль бежали без оглядки,

Что сверкали только пятки.

Царь ж от всех один отбился

И в чащобе заблудился.

С дерева вдруг голубка пала

И красивой девой стала.

Царь пред ней стоит столбом,

Да притом с раскрытым ртом.

А она ему и молвит:

"Настрадался ты уж, полно.

Я твоя судьба, Горох".

Взяла, царь, вишь как, врасплох.

Ну, и слились в поцелуе,

Ух, ретиво как волнует

Дева нашего царя,

И, ни слов не говоря,

На коня с собой сажает

И на тропку выезжает,

Светлана указала путь,

Едут прямо — не свернуть.

Так и вышли ко своим,

Но не нужно то двоим.

Все глядят друг другу в очи,

Из палатки стоны ночью.

Весь отряд будили часто.

Главно у царя же счастье.

Присказка вторая. Государственные дела царя Гороха

«Раздаются ахи-охи:

Вспоминают о Горохе.

А точнее, о правленьи,

Новшеств всяких появленьи», —

Так Лих важно начинал,

Головою покивал.

Поклонился пред народом.

А вокруг Митрошка бродит.

И свою он речь заводит:

«Как по строгости закона

Соблюдалися леса.

Вёлся счёт дерев урону,

Ну, хотя б для образца.

Образцовых тех угодий

Всем хватало за глаза.

Со зверьём в года Гороха

Особливо был порядок.

Хорошо то или плохо,

Хоть шептались, но изрядно

Говорили, что царица

Со зверьми договориться

Была прямо мастерица.

Много было хорошо,

Жаль вот лишь, ни для кого

Уж теперь не очевидно,

Как блюлось-то это всё?

Кто бы видел, кто бы знал,

Но порядок соблюдал

Даже тот, кто, скажем, грамот

Отродясь и не читал.

Поразмыслить всяк был падок,

Но законы уважал.

И по чистке в городах

Наблюдался аккурат:

Снег ли ночию нападал

Или, скажем, даже град,

Дождик ежели накапал

Иль, опять же, листопад —

Всё подобрано бывало,

Говорят, что было так.

Да, в столице для начала,

Но и каждый же ведь град

Был по-своему умилен

И своей красой обилен.

Правда ль? Помню, было! Факт!

По весне сады цвели,

А по осени плоды,

Так сказать, благоухали

И манили подойти...

«А теперь че, разве нет?

Разве щас не благолеп?

По весне у нас тут, право, не набрать уже букет?»

«Аль по осени нам мало

Зерён иль кореньев стало?»

Долетело и завяло слово громко, да устало.

Плут Митрошка так ответил:

«Лес и ныне полон песен,

Кто их слышит — тем хвала.

А про прошлые дела...

Так в древнейшие вот годы

Были сердцем мы природы,

А потом как бы глава...»

«При Горохе, — молвят, — да,

Были мы — её душа»...

Тут Митрошка попримолк,

Взял откуда-т уголёк

И давай со всем стараньем

Как бы делать костерок

С уважением и тщаньем.

Лих, который Самозванец,

Исполнял в то время танец.

Очень бойко отплясал

И балакать вновь начал:

«При Горохе урожаи

Агрономов поражали,

Палку в землю кто воткнет,

А она и прорастет.

Уронил, значит, банан

Из заморских дальних стран —

Вырастет трава бананья,

У тебя башка баранья!

Петр, ты меня не убивай,

Вон с Митрошкой поиграй,

Очень жалует тавлеи,

Что, дубина, не умеешь?

Не мешай вести мне речи,

Лишь бы попротиворечить.

Все росло во время оно,

Были правильны законы.

Делалось все по уму,

Правильную царь жену,

Потому что ещё выбрал,

Говорят, могла и выдрой

Обратиться-то жена,

А ещё была нежна».

«Эка, Лих, ты хватанул,

В опочивальню заглянул,

Когда с царицей миловались», —

Скоморохи рассмеялись.

В животе Лих ещё был,

Когда царь Горох почил.

Но Лих ловко отбрехался:

«Мой отец туда мотался.

В стольном граде был тогда,

О царе, да, шла молва.

А отец был ловкий малый.

Нет, он был не скалолазом,

А занятье на смех курам —

Занимался он паркуром.

Вот и влез в опочивальню,

И историю ту славну,

Был совсем тогда малец,

Мне рассказывал отец».

«Что ты, Лих, такое брешешь?

Зря свой вручий язык чешешь.

А охрана дивных птиц?»

«Так для охраны то границ!»

«А на башне петушок,

Золотой что гребешок?»

«Он угрозу только чует,

И то ветер когда дует.

Мой отец же без угроз

Притащил корзину роз

Для любимой для царицы,

Мол, пусть сладко ей там спится

В благоухании цветов.

Положил — и был таков».

Петр с Плутом поворчали,

Но с ним спорить не начали.

Дело всем известно было,

Ну, и шуму тогда было.

Ни записок, ни угроз —

В опочивальне сотня роз.

А число чётно не очень,

Да, к тому же, еще ночью.

У царя уже невроз

На корзину этих роз,

А жену то умиляет —

Выкинуть не позволяет.

Отловить клич был злодея,

Но пустой была затея.

Царице был букет по нраву,

Отвела собачью свару,

Сбила, в общем, со следа —

Ей же это ерунда.

Со зверьми у ней был лад,

Вот такой-то вот расклад.

По струнам Лих тихо бренькнул,

А потом еще и тренькнул,

Всем стоявшим подмигнул,

Ножкою своей прыгнул,

И продолжил чинно, важно,

И глаза от слез уж влажны:

«В общем, царство процветало.

Благоденствие настало

В царстве с евойной женой.

Северяне, что с войной

На Гороха ополчились,

Как узнали, помирились.

Ведь Светлана средь урман

Почиталась, как и вран.

Мудрость, сила и иное,

Очень странное такое.

И идти против царицы —

Выклюют глаза все птицы.

Или волки из лесов

Нападут, порвут всех псов

И коней, к тому ж, порежут.

Что урман вдали и держит.

Так что все его деянья,

Женские благодеянья».

«Подкаблучник же ты, Лих,

Вишь, народ вокруг притих.

Счас же, брат, патриархат».

«А коль возьмёт жена ухват?»

Скоморохи приуныли,

И бока у них заныли,

Вспоминая про ухваты,

Что попотчевали брата.

И закончили все вместе:

«Не сойти сейчас на месте,

Не было лучше правления

И забот о населении,

Чем в правление Гороха,

Не была бы рваной доха,

У меня и у тебя,

Жили б точно, как князья,

Когда мудро, по заслугам

Страной правили супруги».

Присказка третья. Семейные дела царя Гороха

«У царя сын народился,

Чем Горох очень гордился.

Ведь для каждого царя —

Сын родился — жил не зря.

Сын — наследник государства.

Даже маленькому царству

Без наследника беда,

Не сбивай, Митрошка, да.

Вот наследник народился,

Царь нарядно нарядился.

И предстал пред всем народом,

Не поздравить с новым годом —

Возвестить благую весть,

Что наследник уже есть.

Будет дальше править род,

И благоденствовать народ».

Плут Митрошка говорит,

Словно реченька журчит,

Сладко так, как будто чует,

Что слегка теперь рискует.

«Славен был тот ясный день,

Вот таких бы нам теперь…

Знаю, даже баба Ёжка

Там поплакала немножко,

Услыхав, что народился

Сын царя... ну и царицы.

Говорят, и леший выл

Там в лесах и мёд глушил.

В честь такого-то событья.

Чем-то отпроск тот был мил

Всей лесной честной компашке.

Да и чудно ли? Милашкой,

Говорят, младенчик был.

Позже, в строгости, забыл

Он, что и Светланы сын…»

Тут Митрошка чуть печально

Шмыгнул носом, будто тайно.

Каплю глаз его роняет,

Рукавом он утирает

Ту непрошену слезу.

И минутку ни гу-гу.

«Не печалься, брат Митрошка,

Выпей меду, вот те плошка.

Что ж растрогался ты так?

Радость же! А ты, дурак,

Слезы льёшь да принародно».

Плут, как лыцарь благородный,

Вдруг на Лиха поглядел:

«Верно, много славных дел

Этот отпрыск натворил,

Я б о том не говорил.

Даже б не упоминал:

С зятем, знаешь ли, скандал

У него когда-то вышел,

Но теперь тот тестя выше».

Плут Митрошка тут примолк.

Взгляд задрал на синь чертог,

Словно ждал оттуда гласа

Иль чтоб затрубили в рог.

А над площадью-то ступа

Полетела, вот минута —

И вновь чисты небеса.

Плут Митрошка слегонца

Попинал под ступью глину

И сказал: «Степану сына

Пожелаем, и как знать,

Как окажет царский зять

Себя в деле, что семейно.

Ну и царственную стать».

И никто раз не прервал,

Он и далее сказал:

«С севера ещё Горох

Нежну девицу свалок.

Сын его свою Фатиму

Взял подалее, чем с Крыму.

Сколь обширен родослов...

И Степан без лишних слов

Неспроста поднялся к тучам,

Он — пример мужьям могучим.

У его жены любимой,

У Карины его милой,

Нет ни братьев, ни сестёр,

Так вопрос стоит остёр

О наследованье царства...

Впрочем, мы здесь о другом».

Тут наш Плут, самоуправство!

Пыль притопнул сапогом.

И опять летит Яга,

Что-т она туда-сюда?

Подмигнула, присвистнула,

Тормознула тут слегка.

«О Горохе-то царе

Поминается и мне,

Он в делах вообще любых,

И достойных, и лихих

Не бросал в беде своих».

Так сказала

И пропала.

Площадь же тиха чуть стала.

«Эх, не зря Яга летала,

Много чего она знала», —

Тут про молвил тихо Лих,

Кто их знает древних их.

«Но когда Горох родился,

Царь Гвидон очень гордился,

Что к ним в гости залетала

И подарок кольцо дала.

Обручальный перстенек,

Что Степан-то уволок.

У Гороха у царя,

Если честно говоря,

То детей-то было много,

А растут оттуда ноги,

Плодовита что жена,

Да к тому же и нежна.

Только зряшны были ночки,

Нарождались только дочки.

Всех их выгодно раздал.

Толк в политике он знал.

Но наследника все ждал.

Царь Данила был тридцатым,

И родился он усатым

И с копной волос курчавых,

Это было поначалу.

Дальше-то он лысым стал,

От правления устал.

И с наследниками плохо,

Дочка лишь одна дурёха.

Всё наукой увлекалась,

Не о том ей все мечталось».

Тут оспорили его:

«Лих, ну ты вобще чего?

Степа — парень из народа,

Как и мы, из огорода.

Так что на царя с царицей

Не раззевал бы рукавицу».

«А вот я добавлю сказ, —

Петр вышел без прикрас. —

Было у царя с царицей

Счастья — только подивиться.

Но и грусть не миновала:

Дочки лишь у них рождались.

А царю никак без сына —

Люди вздуются строптиво.

И царице так взгрустнулось,

Что до слез ведь дотянулась.

У окна в светлице села

И печально так запела:

«Уйти бы обратно в глухие леса —

Зачем приглянулась моя-то краса?

Зачем я ушла от родного порога?

Другим претенденткам отбила дорогу?

Быть может, и сын у тебя бы родился,

И вместе с женою ты веселился...

Ты любишь меня и не чаешь души

И в дочках, что все, как одна, хороши.

Но царскому роду так нужен наследник...

Ты власти законной строитель и пленник...»

Тут Лих Пётру подмигнул,

Ус свой кверху завернул

И продолжил очень складно:

«Много девок не накладно.

Хуже, когда сынов много,

Государств иных основу

Рушили сыновьи дрязги,

Гул копыт, оружья лязги.

Межусобная война,

Да была и не одна.

Все делили-то наследство,

Это целое, слышь, бедство.

Ну, дочурочек рожала,

Сама это обожала.

Где застанет она мужа,

Хоть тепло, а хоть и стужа,

Без свидетелей к тому же.

Там испить любви стремится,

Как лихая кобылица,

На царе все время скочет,

Сама шибко это хочет.

А с того детей и много,

Но царю оно подмога,

Всех соседей оженил.

Связи нужные развил.

Так что не было печали,

Стражники в дворце ворчали:

«Где б таких нам жен найти,

Не давали чтоб пройти

Мужу без единой ласки,

Но видать иной закваски

Наши жены, не та стать», —

И вздыхала снова рать.

Тут утих наш Самозванец,

Из кармана достал яиц,

Начал чистить кожуру:

«С голоду сейчас помру», —

На Петровый взгляд ответил:

«Ты, поди, и не приметил,

Что полдня болтаем тут?

Ну, а ты чего там, Плут?»

Плут извлёк из рукава

Яблок пару, ещё два

Из другого, и к тому

Ещё пять, встряхнув суму.

Кроме этого, калач,

Курицу — уж то под плащ

Заглянув, и, знамо, мёду.

Ну, и кое-кто с народу

Поднесли — богаты чем,

Да и встали рядом, всем

Места да глотка хватило,

И поужинали мило...

Почитай, почти тишком.

Плут Митрошка лишь тихонько

Чуть напел, бренча легонько:

«Дева нежная Светлана, да лихого была нрава.

Как бы не родился сын, так сбежала б с горя, право.

Ой, лесные ветры, уй.

Каждый в сторону подуй.

Муж её, грозу прочуяв от холодных поцелуев

Или там с чего ещё, мало ль что тоску рисует?

Ой же, горные ветра,

К нам неситеся сюда!

Он привлёк её к груди, видно, не были одни,

Раз про это вот в сей песне спето вам, ой люли-ли.

Ой же, водные просторы,

Ветры свежте, как и долы!

Он смотрел в её глаза, он терзал её власа.

"Не пущу, запомни", — молвил, клялся солнцем в небесах.

Ой же, ветрам только знать,

Как мог жарко обнимать...»

Концовка

Лих сидел, уткнувшись в гусли, —

Мысли его были грустны.

Балаган весь день гудел,

И весёлых много дел.

Подзатыльники, частушки,

Красны девицы, ватрушки.

Эх, веселье, кутерьма,

Мыслей мрачная тюрьма

В черепной сидит коробке,

В развесёлый той головке

С колпаком да набекрень,

И несёт иную хрень.

Но уж солнца диск скатился,

С речью к братьям обратился:

«Эх, судьба, она плутовка,

Вот и близится концовка.

Плут Митрошка, не зевай,

Мёд по чаркам разливай.

Эх, Лукавец Петя,

Ничего милее нету,

Да, хорошего конца...

Что ж, закончим про отца,

Батюшку царя Гороха,

Правил он страной неплохо».

Плут Митрошка всем разлил

И ещё приговорил:

«Завершим тогда, как должно,

Вот, на северный почин.

Нам, я верю, это можно.

«Леса губивец вей,

Лёд лёг зимой — глубок,

Долог Эгира дом,

До дна докричаться

Ветру ведомому

Вечным светилом?»

И смолк плутоватый,

Вздохнув виновато.

Ведь слога в конце не хватило

Для точности формы,

Но живо настигло,

Как окриком: добры и догмы?

Вот на том и порешили

Меда доброго испили,

Поклонилися народу:

«Вот и все, братишки, вроде».