Синим пламенем гори

Светлая сторона

Лианнан Ши (Марии Фроловской)

Неотмирный прикид, кислотно-цветная прядь,

Горсть эльфийских колец, кленовых листов тетрадь,

Серебристая тика, витые, как смерч, рога –

Разворачивайся, раз жизнь тебе дорога,

Пусть остаётся неначатым разговор…

А в запястья вросли браслеты – как на подбор,

Как наручники, чтобы сдерживать волшебство.

Да, она не фантазия, но и не существо.

А в миру поэтесса – так уж заведено.

От её стихов распахивают окно,

Где взлетаешь над колокольнями для плевков,

Над арканом Башня, вспорхнул да и был таков.

Под ногами её обнажает себя тропа.

Полюбивший её – это пан, что уже пропал.

Проигравший, что заведомо победил.

Уезжай, убегай, проваливай, уходи…

Утверждает она, мол, крашена седина,

Но в косе до колен пылает совсем не хна.

Кто врёт: в паспорте дата, кожи восточный шёлк?

«Я пью много воды, слежу за ней хорошо,

Есть ещё один крем, название запиши…»

О, ты меня не обманешь, Лианнан Ши!

Нулевому аркану остаться ли в дураках?

Где рябина, чей сок застыл на твоих руках?

Звёздная пыль в глаза, блуждающие огни,

Блажь, мерцание, чудь, Господь от неё храни!

И качается человеческий мир во тьме,

И в руке она держит его, и любовь – в уме.

Драконица и принц (Алексу Сэро)

Я больная, сухая, усталая драконица.

Та, что когда-то дала огонь Прометею.

А на старости лет себе присмотрела принца,

чтобы было с кем поболтать, пока я старею.

Вместо пламени получаются дым и копоть.

Словно вместо пылающего горнила

у меня дыра, которую не заштопать.

Но вот принц… Зачем-то я его сочинила.

Он играет мне на гитаре, вещает байки,

и ему не нужно сокровищ моих и денег,

только ему рассказала я без утайки

о последнем полёте и следующем падении.

Так состарились мы, но вместо седин и пятен

превратились в людей, обычнейших граждан мира.

Наш интерес друг к другу давно понятен –

чтобы нам никогда не бывало темно и сыро,

он разводит костёр, дыханием разжигая,

будто бы он дракон здесь, а я принцесса.

Жизнь, уходя к закату, теперь другая,

и рассветы вдвоём – часть прекраснейшего процесса.

Киберпанк (Алексу Сэро)

Будем честными: сказки у нас не вышло.

Мы друг другу – как лишний повод подняться выше

Не драконами – самолётами – над домами.

Слишком рано сдыхать, слишком поздно на ручки к маме.

Слава богу, она у тебя замечательная, жива.

Я хожу по Москве, подбираю с пола слова,

Раз не умею сделать из них кольчугу,

Принимай же рукотворное моё чудо.

Сырники с голубикой, курица по-абхазски.

Где вы видели, чтобы их к столу подавали в сказке?

Долго и счастливо, жили-были да сплыли

В пряничном домике, покрывшемся звёздной пылью.

А мы живём в самой обычной квартирке –

Здрасте, уборка, стирка,

Опять мыть сковородку и кошачий лоток!

Никто другой жить со мной не смог.

Мы создали не выдумку, а реальность.

Я с тобой нашлась, а не потерялась.

От тебя так прёт, что я пру, как танк.

Сказка – жанр очень милый,

Но давай замахнёмся на киберпанк.

Шерсть, вибриссы и волшебство

Как сделать так, чтоб лайки пошли рекой,

Если учиться таргету не готов,

А блог у тебя непонятный, такой-сякой?

Фоткай обнимающихся котов!

Селфи с котом, а лучше вообще с двумя.

Сториз, как дрыхнет в раковине второй.

Рилсы о том, как правильно мякать «мя».

Всё, ты теперича блогер-супергерой.

Что до контента – в кошачий лоток его.

Коты ему применение там найдут.

Да здравствуют шерсть, вибриссы и волшебство.

А кто не согласен с оным, гори в аду!

Пасынок

Разведёнка с прицепом – звучит почти как подёнка. Ну, крыловская стрекоза, хлоп да

хлоп крылом. А что, если отец оставит себе ребёнка и супруге второй окажется вдруг

не влом? Стрекозёл, получается? Всем бы быть стрекозлами, а не бегать от алиментов

туды-сюды. Так отец твой подтверждает любовь делами. Ни за что, просто так, не ради

глотка воды. Вот оно, городское фэнтези, попаданец из квартиры, площадки, школы

в сверхновый мир. Всех троих судьба приглашает на белый танец. Отойди от меня.

Побудь со мной. Обними. Ты никто мне, никто. Ты мне как вторая мама. Я хочу

с мамой жить. Нет, я хочу с отцом! Это детское мнение весит не больше грамма.

Становящегося то пёрышком, то свинцом. Эскапизм в планшет не заменит ни «Цивы»

с папой, ни котов белоснежных мякающий квартет. Без тебя не летят обёртки и крошки

на пол, но и эти четыре стены без тебя не те. Всё что хочешь: от мастер-класса по

синнабонам до ещё одного бульдога для сладких снов. Не оставь нам себя по детским

фотоальбомам, оставайся, нежданный-негаданный мой сынок. Будет мама твоя

защищать тебя, как волчица. И она очень любит тебя называть щенком. А у мачехи-

кошки сможешь ты научиться быть, кем хочешь. Динозавром. Котом. Сурком. Может

быть, воробьём, помнишь, мечтал ты в десять? У тебя и пантера, и комната тут своя.

Папа верит, что ты вернёшься, и я надеюсь. Мы не станем семьёй, потому что уже

семья.

Дворцовый мост

Существуют на свете пары – огонь и лёд.

Были эти супруги – как постоянный взрыв.

Не промолчит жена, а муж заорёт –

не у них, у соседей случается нервный срыв.

Битых чашек осколки и кольца летят в окно,

нецензурная брань и сор летят из избы.

Люди слушают это радио, смотрят это кино…

Друг без друга им плохо и вместе никак не быть…

«Вы бы лучше расстались, чем каждый день орать!»

«Разведитесь, не мучайте вы ни себя, ни нас!»

А они обратно сор в избу несут со двора

и помирятся ненадолго. Но как-то раз

мимо дома их по своим делам шёл колдун.

То ли медвежий рёв, то ли волчий вой,

то ли грешников поджаривают в аду?

Чародей покачал седеющей головой:

«Раз не можете ни расстаться вы, ни сойтись,

а скандала суть не поделите вы на сто,

вот же путь вам в грядуще жизни – ни вверх, ни вниз.

Переродитесь вы разводным мостом.

Раз привыкли скандалить на публику напоказ,

значит, будут вам толпы зрителей каждый день.

Сотни, тысячи, миллионы горящих глаз

будут строиться в очередь, чтобы на вас глядеть.

Если б каждый из вас сейчас с собой совладал,

не случится такого». Но сказали ему: «Дурак», –

и продолжили бесконечный большой скандал.

А колдун, развернувшись, молвил: «Да будет так».

Оттого и стоит в Петербурге Дворцовый мост,

а его половинки – эти жена и муж.

Разведутся на ночь, расправившись во весь рост,

и сойдутся опять в единстве влюблённых душ.

Лишь когда все супруги сумеют и мир, и лад,

половинки моста в реку навек врастут.

А пока всё так же печально идут дела,

в Петербурге стоять известнейшему мосту.

Я ищу тебя, Безымянный

Всяко тайное станет явным.

Отольются из слёз ключи.

Я ищу тебя, Безымянный,

чтобы имя тебе вручить.

Все дороги к тебе пологи.

Семимилен пунктирный шаг.

Я ищу тебя, Светлоокий,

у меня для тебя душа.

Каждый житель во мне изранен.

Аз есмь город в чаду войны.

Я ищу тебя, мой Избранник,

не размениваясь на сны.

Не на вечность и не на вечер:

на простое Сейчас и Здесь.

Я ищу тебя, Человече,

ибо ты в самом деле есть.

Это стоит всех равноденствий

и кручёных морских узлов.

Я ищу тебя, Текст всех Текстов.

Песнь Песней. И Слово Слов.

Без пяти минут кража века.

На маяк уплыву от скал.

Я ищу тебя, Альтер-Эго,как никто ещё не искал.

Этот иссиня-чёрный пояс

по искусству житья в аду.

Я ищу тебя, Незнакомец.

Обещаю, что я найду.

Дети чувствуют так

Дети чувствуют так, как взрослым уже не светит.

Только греет порой холодным и злым теплом.

Я была бы с тобой, но пишу тебе не за этим.

Я пишу тебе за рабочим своим столом.

Дети не представляют, что может ещё быть, кроме

просто держаться за руки, обнимать.

И не пишут посмертных записок венозной кровью,

и не знают, что полная версия мамы – мать.

У детей чувства даже не первые – нулевые.

Если любит тебя ребёнок, то ты святой,

а все «против» бесполезны как таковые,

если любит тебя ребёнок, то ты цветок.

По тебе режут вены исправно и в голос воют.

Ты не любишь сейчас их, не влюбишься и затем.

Я смотрю на тебя и чувствую Нулевое.

Я иду в первый класс с букетиком хризантем.

Синий текст

Синее солнце освещает синие земли.

Синие люди, синие куртки и брюки.

Синие тени ложатся на синюю зелень,

синее море в синий окрасит руки.

Перед каждым словом можно поставить «синий»,

и это будет всем, что хотели бы знать обо мне.

Синеглазым всегда достаются самые сильные,

самые синие девушки в синей стране.

Аз есмь синее пламя. К счастью, неугасимое.

Синее утро синего вечера мудреней.

Синее солнце не знает восхода, заката,

пятен, загара, протуберанцев, затмения.

Синее солнце во мне. Я им так богата,

что и чувствую всё –

до полного посинения.

Где были раньше

Где были раньше эти собаки, снующие под кустами,

С поводками, повадками, виляющие хвостами?

Эти утки в пруду, эти уличные хот-доги?

Сколько юности было растрачено на тревоги?

Время бездумных, бездомных трат стало временем инвестиций.

Я кормлю глаза: кошки, цветы и птицы,

Изучаю с нуля простой алфавит природы,

Вписываюсь в бессюжетные повороты.

Где был раньше этот шиповник эта корица?

Правда ли что сегодня больше не повторится?

Где были эти кафешки с таежным чаем?

– Это ты где была, – мне все они отвечают.

Мутно-матные вписки, где дружба дешевле пива,

Однозначные взгляды, жгучие, что крапива,

Андеграундный клуб и дымная подворотня,

Не найдут ни в одном 2ГИСе моё сегодня.

...А игла в яйце, а яйцо в утке, а утка в зайце…

...А суть в свете, а свет во мне, а кто я такая, чтоб отказаться.

На этом ознакомительный фрагмент заканчивается.

Читать полностью можно, приобретя книгу на сайте Российского союза писателей или Озоне)

Тёмная сторона

Ворон каркнул

Ворон каркнул:

– Достали. Взяли меня измором.

Заколебали с вашим чёртовым невермором.

Больше верьте гадалкам, синоптикам и поэтам

и тому, что я выкрикивал слово это.

Может, я разучивал «Пусть всегда будет солнце,

пусть всегда будет небо…», может, я петь был создан,

как Миансарова, о добром, разумном, вечном.

Я попал в bad trip из обещанного adventure.

Раз я иссиня-чёрный, то антигерой романа?

Что касается белого, вспомните Сарумана.

Ничего я сказать вообще не хотел, я птица.

До сегодня думал сдаться и приручиться,

на человечьем плече– хоть до самого Китая.

Невермор, господа и дамы. Я улетаю.

Выборг не принимает

Мог бы спать на балконе летом в халате хюгге,

Прикупив весь этаж без кредита и без натуги…

Он умел зарабатывать, лихо гонял на частном

Квадроцикле, учил охоте на птицу счастья,

Дом отгрохал заморским деревом, как его там…

Никогда не молился скидкам, поблажкам, квотам,

Все мечтали быть вхожи в сердце его и душу,

Что не умел выворачивать он наружу, –

Доктора наук, финансисты, поэты, примы…

Только Выборг его за своего не принял.

Не срасталось с жильём, сколько б ни предлагал он.

Город ждал его с потрохами, со всем кагалом,

А не так – навестить, словно бросить подачку шавке.

Гордость Старого Города не продаётся в лавке.

В двух столицах его ждали сделки, жена и дети.

Но смеялся ему в лицо скандинавский ветер.

И, дразнясь, всегда оставался билет последний –

Побольнее ударить по самой печали летней.

Хоть ты в крендель скрутись, хоть себя запеки ты в трдельник, –

Вон отсюда пошёл в Москву свою в понедельник.

Всё равно приезжал прилежно, как в церковь ходят.

И на синюю птицу был уже не охотник.

Он довольствовался пёрышком, что упало,

И давился эспрессо, купленным близ вокзала.

В семь утра на Прогонной пугал голубей для фото.

И до смертного часа всё маялся отчего-то.

Песни, которые взяли и увели

Не потеряйся в том, чего просто нет.

Кажимость света – это ещё не свет.

Голограмма солнца, пластиковый маяк.

«Ты моя, – утверждает мираж, – всё ещё моя».

Не всегда мы друг другу дом, капитал и быт,

Но горячечный сон, взламывающий лбы.

Так отравленный воздух марта проникнет вглубь.

Первое правило Клуба – молчать про Клуб.

У наших жизни и смерти гражданский брак,

На окраине они снимают вдвоём барак.

Картонный причал, бумажные корабли.

Песни, которые взяли и увели.

Не тебе надо мной склоняться, едва дыша.

Я блокнот для совсем другого карандаша,

Это перекисью высветленная грусть.

Если ты начинаешь казаться мне, я крещусь

И иду по приборам, не слыша зов маяка.

Ты кажимость света, я кажимость мотылька.

Дом, где ты пела

А высотки на Фермском стоят в прело-пряном дыму.

На субботней Уделке опять продают потроха

легендарной эпохи: кому, ну кому, ну кому?

– Здравствуй, свет Петербург. Эта жизнь не настолько плоха.

Будет старенький плеер подсовывать хит за хитом,

Будут ржаво шататься ботинки по мокрой листве,

Будет что-то потом, да не ври, никакого «потом» –

то же самое всё, но крутить и крутить в голове.

Только пряная хмарь у высоток на Фермском, и всё,

только «Ласточки» к Выборгу клином летят, как на юг,

только дом, где ты пела, никто никогда не снесёт,

даже если тебя здесь не знают и не узнают.

Бумажная птица

Птица, когда горит, вечно летит домой.

Ника Батхен

Бумажная птица в моей груди пьёт из кормушки святой закат.

Знаю, что я ничего не знаю: ни прикупа, ни местного языка.

Прошу от всех стать кем-то другим, как просят все от меня.

Но характер не шерсть, а скорее, кость, ему не дано линять.

Что было мне планом, аэропланом – не то, что нравится мне:

Быть созерцателем, быть неглавным, лучом ползти по стене,

Видеть лужи морями, моря – лужами, жить, как индус-аскет,

Думать о всех только самое лучшее, не разговаривая ни с кем,

Чтоб новостройки очарований в руины не превратить.

Быть ничем, никем, означающим, что нельзя меня прекратить.

Вот я иду по парку как часть пейзажа, не как герой,

Пейзаж вне рейтингов, цифр, сравнений, он не первый и не второй.

Фотографируй меня, рисуй, но листьев моих не рви,

Они тебе ничего не сделали, кроме большой любви…

Бумажная птица моя горела бы, чтобы вечно лететь домой,

Но на ней, как назло, проступят слова.

Увы, этот почерк – мой.

Я пишу жизнь-бестселлер

– Проживёшь ли со мной всю жизнь? – Ну конечно, да!

Лодка треснула. Каждый плыл по своей волне.

Не скончался никто, не упала с небес звезда.

Оба живы. И оба счастливы, да, вполне.

На подумать: если прожита жизнь была,

что сейчас происходит заново и вокруг?

Если это и смерть, то со мной она так мила,

что малюющие её откровенно врут.

Эта гордость за давнее право познать Любовь

перевешивает эпилоговую печаль.

Мне уже не нужны плейлист и фотоальбом.

Мне вполне есть чем занимать себя по ночам.

Мироздание сказки диктует карандашу.

Я одна из трансляторов, в чьей руке карандаш.

Романтической линии в сказке, что я пишу,

не видать, но растёт писательский адский стаж.

Есть сюжеты куда интересней, чем он, она

и диалог с рождающимся огнём.

Я пишу жизнь-бестселлер без устали, дотемна,

так, что красной строке не останется места в нём.

За Вечность. За нас. За Самайн

Вскроет белую грудь раскалённый атам.

Я сегодня тебя Королеве отдам,

моё сердце карминных цветов сентября,

что держу на ладони, луной серебря.

Если мы дуновение, блажь и каприз,

череда повторяющихся антреприз,

к Неблагой улетят наши чувства к утру.

Для меня ты умрёшь. Для тебя я умру.

Если мы настоящее, свет и тепло,

разделившее нас разобьётся стекло,

и Самайн обратится Бельтайном для нас,

как заявит ноябрь первый утренний час.

Изрекла Неблагая: «Вы что, дураки?

Как два берега могут уплыть от реки?

Не своё ты мне сердце вручил, а её.

А она мне сегодня твоё отдаёт.

Вы уже обвенчались летейской водой.

Пусть иное в лесу прокричит козодой.

Не забудьте меня, коль устроите пир

на разрушенный и восстановленный мир».

Ты меня потеряла. Тебя я нашёл.

И атам стал всего лишь для хлеба ножом.

Тонким шрамом под сердцем моим засыпай.

Кубки к небу: за вечность. За нас. За Самайн.

Нарисуй мелками руноставы

Позови меня на наше место,

ведь уже становится теплее.

Хлопнув дверью синего подъезда,

я забуду голову и плеер

дома и, сбегая по ступеням

к сизому Обводному каналу,

вслушаюсь в растаявшее пение

не о том, что нас осталось мало,

не о том, что завтра не наступит,

не о том, что холод бесконечен.

Чёрный лёд у набережной в ступе,

к счастию великому, не вечен.

Разложи мне карты на неделю.

На любовь не надо. На работу.

Я засну с тобой в одной постели

в пятницу и выживу в субботу.

Нарисуй мелками руноставы

на граните. Рукотворным чудом.

Их смахнут дожди, как пыль со ставен.

Только я всегда их видеть буду.

Самые добрые маги

Поздравляю тебя, добравшуюся до края

чёрно-белого поля, сделавшую свой выбор.

Ты идёшь по жизни и смерти, всегда играя,

но у звёзд, что висят над тобой, очень сложно выиграть.

Вот на этой звезде вы как будто узнали друг друга,

а на этой звезде обнялись впервые,

и камень, всегда попадающий в центр круга,

превращался в три слова любви, совсем как живые.

«Мы тебя не обидим, мы самые добрые маги», –

вот как гладко они стелили, да спать все жёстче,

из дерьма и палок, из фольги да бумаги

эти звёзды склепали-склеили, мой дружочек.

Моё солнышко горькое, бедное, неживое,

я не стану, не стану сломанной песней птички.

И прозрение – как свежее ножевое.

Сквозь него хлещет свет, как слёзы у истерички.

И беснуются звёзды, танцуют, напоминают,

как же там хорошо, светло, как там пели чисто,

как их всех нарекали новыми именами,

как же больно за свет, который успел случиться…

Как же это было, чёрт подери, красиво,

как тебя там короновали фальшивым счастьем,

и уже забываешь, как отнимали силу,

и вернуться б туда,

но некому возвращаться.

Почему так время летит

Почему так время летит, убегают дни в темноту.

Я скольжу свечой среди льдин. Я тебя сегодня найду.

Мне Вселенная – каземат, я дворами иду домой.

Эта злая, злая зима стала нашей первой зимой.

«Не последней», – шепчу мирам через мертвенно-бледный шум.

Я с корзинкой в руке в буран к приоткрытой двери спешу.

Чаша полная. Милый дом. Уберите трамвай, метро.

Знать не знаю, что там, потом, и не спрашиваю Таро.

Вот идёт вторая зима. Нет в ней ни тебя, ни меня.

Я иду, горящий туман, я иду, гирлянды звенят,

я иду, фонари поют, я кровоподтёк сургуча.

Где-то теплится наш уют, ни двери в него, ни ключа.

Я иду по пояс в снегу и корзинку в руке держу.

Я найду тебя, я смогу, сквозь промозглую злую жуть,

крыты карты солёным льдом, русским матом, больной строкой.

Помню: за поворотом дом, до него мне подать рукой,

и не будет теплопотерь. И на ёлке взойдёт звезда.

Мне открыли родную дверь. И сказали: «Ты никогда

здесь не жил». Я стою тиха и не знаю, куда теперь.

Это будет конец стиха, но не Бездны моей к тебе.

Почему так время летит, убегают дни в темноту.

Каждый, кто на меня глядит, погибает в моём аду,

где по-волчьи веками выть в разгромлённые города.

Оттого со мною не быть никому, нигде, никогда.

Почему так время летит, убегают дни в пустоту.

Почему так время летит, убегают дни в черноту.

Почему так время летит, убегают дни в темноту.

Разрыв как взрыв

Разрыв как взрыв – на пепелище травмы

в тебе я кровоточу и садню.

Господствующим цветом станет траур

по каждому несбывшемуся дню.

Всё будет чёрным. Даже ночь в июне.

И первый снег. Он тоже станет им.

Никто ни в чём тебя не переплюнет,

не выдохнет галактиками дым.

На кладбище уснувшие живые

не умирают смерти вопреки.

И нет того двора, где мы впервые

смотрели друг на друга, как сурки.

Я вижу много лиц. Но я безлика.

Мне дым – отец и пустота мне – мать.

Моя любовь – пустая базилика,

в которой даже нищим страшно спать.

Однажды чёрный от себя устанет

и спрячется в бутылку с белизной.

И явное обратно станет тайным,

и мир опять покажется весной

и зарябит нерукотворным чудом,

случившимся с болеющей судьбой…

Всё чёрное исчезнет отовсюду,

но ничего не унесёт с собой.

Ни октября, в котором мы горели.

Ни февраля, где начинали тлеть.

Ни чересчур дождливого апреля,

где каждый ливень был похож на плеть.

Не дай мне Бог в толпе тебя увидеть,

но более всего не дай мне, Бог,

чтоб ты решил, что ты опять правитель

Земли, что убежала из-под ног.

Я отрицаю всё, что было нами.

Я проклинаю всё, что привело

друг к другу нас, смешало, как цунами,

взболтало и разбило, как стекло.

Я ненавижу, что опять и снова

швыряю сердце стае воронья.

Я не люблю тебя.

Четыре слова

отборного безбожного вранья.

На этом ознакомительный фрагмент заканчивается.

Читать полностью можно, приобретя книгу на сайте Российского союза писателей или Озоне)