Шуты

Стали мы шутами.

Мы стали вдруг заложниками собственных идей.

Под взглядом тысяч стали мы шутами.

Играем здесь не мы, играют нами

И попрекают нас нескромностью затей.

Общественное лико стало Богом

И посчитало правым называть:

Что говорить, кого нам слушать, что читать,

Когда и где нам стоит появиться,

Что нам надеть, кого нам осуждать

И обсуждать какие перспективы.

И не дай бог надежд не оправдать!

Они же знают лучше, согласитесь?

Диванных критиков толпа,

Умельцев, тех, что наблюдают из-за кадра

Те, кому не платят ни черта за то,

Что лучше нас они умеют вместе взятых.

Что скажете об этом, господа?

Снова утро. Снова маска.

Снова утро. Снова маска.

Шут кривляется для всех.

Только в этом фарсе — сказка,

А в груди — надлом и смех.

Счастье на лице с улыбкой -

Не актёр, но сам неплох,

А в душе — тоска-владыка,

И надежды — только вздох.

Он кривляется, играет,

Сыплет шутками, как снег.

Только боль в груди всё саднит —

Не унять ее вовек.

Вечер. Пусто. Снята маска.

Смыт румянец, стерт успех.

Шут — всего лишь чья-то сказка,

А в груди — надрыв и смех.

Зачем я здесь?

Зачем я здесь? Среди свеч, позолоты и лжи,

Где каждый смешок мой — фальшивая медная плата?

Я мастер пустых, бесконечных интриг,

И вечно играю роль шута и суфлера, и ката.

Кому интересна душа, если есть колпачок?

Кому нужно сердце под толстой блестящей гримасой?

Я сам над собой совершаю ненужный прыжок,

Я сам разбиваю себя в этом глупом спектакле.

Сегодня я буду смешить толстопузых господ,

Бросаться остро́тами, словно гнилыми плодами.

И пусть хотя б один посмеет мне заклеить рот!

Череп лишь его проскачет по брусчатке.

Я выйду и спляшу вам танец теней,

Пусть музыка скачет, как бес, по натянутым жилам.

Я спрячусь за маской улыбки от взглядов и мнений,

Я спрячусь в смешное, чтоб для себя не быть невыносимым.

Кому нужна шутовская печаль?

Мне разрешено всё, кроме правды.

Можно сесть на трон, забыв про статус,

Говорить стихами и гримасой,

Но в глаза — ни слова, пока голова дорога.

Король хохочет: «Ловко врет, лукавый!

А ну-ка, рассмеши еще, злодей!»

А мне не смешно. Мне очень плохо, правда.

Я устал смешить честны́х людей.

Я видел: казначей ворует,

А королева шепчется с пажом,

Я - шут гороховый и я всегда впустую

Стучу в сердца им всем своим ножом.

Шуту прощают всё — глумление и дерзость,

Кривляние, прыжки, нелепый вид.

Никто не спросит ведь про грязь и мерзость,

Что в груди под костюмом болит.

А вечером я скину пёстрые тряпки,

Сотру улыбку, смою аквагрим.

И заточу в свою каморку шаткий

Мир, где я никем другим не мним.

И за окошком — звезды, как чужие,

Холодный месяц — вечный, но не милый.

Я спрячу слёзы, самые большие,

И прочту призвание своё я как молитву.

Заточи ты грусть свою в скрижаль.

Ведь если шут заплачет — никому нет дела.

Ты должен прыгать, петь и хохотать.

Кому нужна твоя шутовская печаль?

Я - никто.

Шут доиграл последний свой спектакль.

Папиросный дым во мраке чертил пентакль.

Тот сел на лестнице открытой,

Старой, ливнем до основы смытой, прожив последнюю пантомиму.

Он был зеркальным карликом при троне,

Ловил капризы, слабости, грехи,

Переплавлял их в остроту и шутку только,

Чтоб королю не думать ни минутки

О том, что мир за окнами в крови́.

А мир за окнами — сплошная драма:

Крестьянин мерз, хозяйство шло в упадок,

Кому-то не хватало на похлебку,

Кому-то — сил, чтоб разорвать веревку,

Которой он привязан был к позору.

Шут все это видел из-за шторы,

Но говорил на языке кривляний,

Скрывая боль за ворохом названий

Смешных и глупых, чтоб никто не понял,

Как тяжело ему в этом дурдоме.

Он сам себе казался отраженьем

Всех тех, кто сыт чужим уничиженьем.

Он презирал и тех, кто сверху, снизу,

И в отражении своем он видел эти лица:

Королевского дворца честнейшие враги.

И только здесь, на лестнице холодной,

Он мог побыть собой — самим собой, свободным

От обязательств веселить и плакать,

От колпака, от мишуры кривляний,

От этой всей придворной паутины ему была дана спасительная влага ливня.

Но на душе ему не легче, нет. И в этой тишине

Он понимает: негде быть вполне

Самим собой, раз выбрана личина.

И до утра продлится эта сцена,

Где он — никто, и зрители ушли.