Сейсмография любви

Пока на тараны решались циклоны

Пока на тараны решались циклоны

с преобладанием пасмурной погоды и сильными ветрами,

неуправляемые, сейсмография свечение морей объемных

предотвратить не может, потороплю журавлика оригами,

складывание древнего искусства, что циклональный фронт воздушной массы раздавит,

циркуляция атмосферы ладонью проведет по животу, погладит,

долго, долго дуя в ухо с присвистом глухие звуки

о том, что ароматы причиняют головокружение и пышный бюст

возвышается над лифчиком, а под резинкой трусиков купюры преломленные с хрустом.

Реклама чулок не отображает как хорошо они могут смотреться на стройных ножках

с загаром летним августа, платье желтковое свялено до бедер.

Ты ласкаешь с усердием хозяина безнравственно,

а ножки расставлены, и ты их рассматриваешь внимательно,

семитонный кран опускается в гнусь.

Из вспенивающегося жидкого латекса

Цвела, цвела, цвела ветка сирени

обыкновенной, распустившейся рядом с туей.

Мы в победу не верим, но нации, пожирающей других салютуем.

Самолет пугает тебя, а пистолет нет?

Самолет крылья об облако отполирует,

а пистолет сразу проголосует за любимого

и армию принципов укомплектует.

Но я легка, мне не нужен пистолет, мне нужен балласт резиновый,

когда буду прыгать с десятого этажа на шпильках, в сапожках зашнурованных, сынка,

с бурлящей кровью адреналиновой,

и сдувать челку со лба

невыносимыми писанинами.

Меня не любят, я идея, состояние ума, универсальное лекарство и панацея

без излечений от провинностей.

Я фантом и галлон, разлитый бензиновый,

и я не шучу, я отвечать тебе не буду, я ненастоящая.

Но, когда ты меня поднимаешь за лицо из вспенивающегося жидкого латекса,

пузырящегося, образующего пленку вокруг моего рта,

отнимая от своей жизни годы нервами,

ты становишься плохим постепенно проникая в узкое отверстие языком, психогеном,

и песни звучат весенними самыми тухлыми стервами.

Мы улыбаемся друг другу, дрожа с мокрыми волосами.

У меня круглая попка, на которую никто не претендует.

Мифологию, Калифорнию и прочую символику

А патина глядит зелеными глазами

как хрустальные люстры, которые не согревают,

болтливые, нераспечатанные письма,

которые только ветер прочитает.

Бронзовые мосты, приходится признать, под небом горестным свисают,

дожди польют, пустив струю

наслаждением пресным ослабляя юг.

Но любовь твою, в осознании своей гениальности, не зальют.

Спускаюсь к твоим ногам,

лужи плещутся красивые разливаясь к безграничным берегам,

их обошьют ели, корабельные сосны и новыми дождями облака наплюют.

Патина благородная зеленеет тончайшей пленкой,

жестянка из-под пива блестит и переливается как цепями увитая росой, лей твою.

Вечерняя мантра спокойствия

Я прогулялась.

Прекрасная вечерняя пора.

Росинка на каждом тюльпане,

таком же, как и я весеннем болване,

как росинка на твоей щеке до моих стихов наркомане.

Совсем не хочется спать.

И даже не хочется писать ерунду,

но просто знай, когда океан предвечерний хмур,

когда восстает островов лежащих мускулатура,

когда заканчивается еще одного дня Бога режиссура,

я падаю к твоим словам

и вспоминаю наше последнее свидание.

Всю совокупность экологических факторов, местообитание,

олдувайского типа каменных орудий наименование

и твое ко мне вопрошание:

«Мы с тобой такие забытые, но никак не наступит отмирание.

Ни одной мутации в аллергене,

ни одного зуба, потерянного мурене,

ни одного лепестка, потерянного женьшеню,

ни одной крошки потерянной печенью».

Наверно мы всегда будем весенние…

А океан сверкал, хоть и был спокойным и хмурым.

Отражение в бегущей воде не увидеть,

только в стоячей,

а он все время бежал, сверкал, переливался,

я хочу, чтобы ты остался.

Прикосновение прикрытых рук к чашечкам брюк,

до утра я не усну.

А на столе зелье из микстур

для обаяния и температур,

плывут, плывут твои слова ко мне из снов, за все в ответе Брахмапутра.

Ариетта - гипертонии криз

Мир не делится на всех,

мочи ручьи.

Вот больница наш отель.

Прочь жалюзи.

Неизбывность главных тем,

мы бунтари.

Я твоя мадмуазель,

пардон, мерси.

Рандеву, рандеву, рандеву

и откровенье письма.

Рандеву, рандеву, рандеву,

пришел апрель.

В рапсодии ариетт –

гипертонии криз.

Бритье усталому месье

под аппараты диализ.

И в этом таинстве, письме

стоит на столике сервиз.

Немного пошлости тебе,

желтее у вампиров пир.

Здесь неясность важна,

обитель вер.

Арлекина чуть жирнее сурьма

текла в слезе.

Сильнее вера ото дня,

а им все мало, бла, бла, бла.

Не кровь из вен, о, но, но, но,

то менструация моя.

Ты, как и я, больной инфант.

Зима и саночки ума.

Мир нам просто великан,

остальное додумай сам.

Снежинки, летит метель.

Апрель и потом капель.

Деревянная сама

дверь ума летит с петель.

Но в метель вижу тропу.

Но в метель вижу стрельбу.

Я сама иду в толпу,

чтобы ель прибить к столбу.

Рандеву, рандеву, рандеву,

любви тома.

Рандеву, рандеву, рандеву,

вставай, апрель.

Байё

Вчера ему приснилась Лена

поверх байё и гобелена,

прекрасное сложив колено

поверх подушек огроменных.

В Нормандии стоит в музее

в реестр внесённой – память мира.

Ну, а Медведь ничуть не злее,

Свищёв стебельчатым кумира

никак не вышьет, дело лажа.

Лоскутной память, сердце ноет.

И только Витечка отважный

мне пишет данное иное.

Архиепископ нас помазал,

и будет день, и вдоволь хлеба!

Я меч ручной перепоясал,

а правосудие нелепо.

Тогда язык пойдёт развязный

ни в чем себя не заподозря,

темнее зги и водолазней

в глубинах добывая дозу.

Кривоногие ходули хлебный мякиш отпихнули

Кривоногие ходули

хлебный мякиш отпихнули

и пошли, пошли шаги

на Москву, где все враги.

Там Медведь сидит, приступком

он взошел к иным покупкам,

обошел и лиги кубки,

и уселся в полушубке.

Стал он лапы потирать:

Развлекайте, не мешать!

И тому, что здесь случиться

ликвидаци подлежать!

Мы танцуем, мы глаголем,

мы Раскольников расколем,

а Медведь сидит цаерем,

кушать, кушать дым с огнем.

Бабушки танцуют лестно,

дедушки взрывают песни

громким голосом своим,

день за днем и гарь, и дым.

А Медведь сидит, зевает:

Нет... не сильно развлекают...

Щас как тресну картой битой,

станешь кровью ты умытым,

не таких еще лупили,

хочешь снега? Будет пиво.

Две собачки под окном,

ближний свет, а в остальном...

Просто шум

Зависаю, умолкаю,

обмотаю звук веревкой,

по тебе всегда страдаю

todo modo мелочевкой.

Возвращайся к югам,

прикоснись как сосуд

и полей по душам

марганцовки на ум, просто шум.

Я таю по тебе кровавой слизью

Я таю по тебе кровавой слизью,

говорящий на пространном диктор,

я иду слепой по лабиринту,

ты на глубине во тьме таишься.

Я иду дохла и гола,

как рябины полости ран,

но я таю ягодной слизью,

и я таю по тебе мыслью.

Я иду и слышу голос в микрофоне, диктор.

Слюни по тебе ползут серебристой нитью.

Я ведь не калека, но чешую мне рыбью

вышил сам своей полупрозрачной слизью.

Ты хотел потише на тебе женитьбу,

я была потише и голос уже свыкся,

я ведь по тебе и мягка, и пушиста,

несмотря на раны от побоев фистул.

Я дошла до сути в тело перехода,

здесь ты знаешь сам и приоткрыта скобка –

вы других не цените, яд не йод от зоба.

Неудобна обувь, но мягок пух сугроба.

Я хочу тебя за томной тишью.

Между гор и рек ты тенью длишься.

Я тебе отдам свою девичью.

Ты меня намажешь нежной слизью.

Я несусь к тебе за синей высью

к нашему последнему вердикту,

вопреки спасения инстинкту,

к нашему последнему затишью.

Дней искрится скорым юла,

и утихомирить пора,

но я не могу и таю высью,

по тебе теку рябиной, слизью.

Ты хотел другое, и я новому обличью –

внешнему, не внутреннему, как хвою лесничью,

ели все из лезвий полыхают резво,

но не их напал вены мне разрезал.

Я длинноволосая, тоже масляниста,

ты же символист и сыпал мне оливок,

тоже в темноте весьма фотогеничен,

я не буду здесь о том, что неприлично.

Пот по мне как мелкий, мелкий бисер,

я дышу тобой и без асфиксий,

сны неодолимы, не противься.

Я бы так могла, но маслянисты

и из рук ползут, безобразие...

Как мазь, мой диктор.

Скользкими ручьями по затишью.

Без лицензий и весьма по-женски.

Порезвишься поцелуем бледным.

Там, где высоко мне очень склизко.

На боках стакана ризой соль...

На боках стакана ризой соль

и медальон

лимона Мистеру в шинели

из сукна,

любовь слепа.

Беспросветность ночи, нет антенн,

ее пути

осветят огоньки прессованных сигар,

кубинский пар.

А в Гаване слезы льет Эль Ниньо,

лететь домой кому из нас?

Красные щиты авиалиний,

теплее слои водных масс...

Как ввести к реальности пароль,

когда ты пьян,

а в голове один штрихованный

пунктир,

один туман?

С гением сличенное письмо

узнает мир,

ну, а пока на длинной полосе стоит

аэроплан.

Горизонт темнее снов индиго,

небесных манн, небесных фраз.

Как моя неписаная книга

его стихи в нелетный час.

Пески

Сахарный песок, идем скрипя. Спонтанное от Ани, в пустыне западной слепя. Она, как то вино, – полусуха. Перебродивший виноград, среда словесная лиха. Верблюжий караван, хмельной духан, больную овивает головной тюрбан. Из края дальнего пришед, настоящих развалюх, ласкает слух, а ты идешь за ним вослед. Во фляге алкоголь, уже потише боль и посложней роман. Карту не свернет, с дороги не свернет, недалеко, а там, рассвета блиц пещер, лотосы в росе, чай с дождем ко всем болям, падает к твоим ногам туника моя.

Да изюм сух, не прекратим, мелковат наполовину, но мы ответно паль палим, солнца сердцевину увидав, она не злая, она, как гвоздь забитый ржав. Ей одиноко на божественных верхах, святителей и шлюх, у них одно лицо, похоже палится. Медвежий бор, ты далеко, а мы горим, мы – пески на сбеге, и мы к тебе гостим, повидать изволь белобрысых смоль на широте экваторских меридиан. Верблюд давно не пьет, ни кактуса, ни вод, салам алей салам. Под грузом новых вер на лунной полосе, шагая к небесам. Булькает кальян – поэзия моя.

Но если эта роль не для тебя, уволь, плевок, верблюд падает, бью бока. Опять вздохнет, опять встает, и по утру опять печет. Слезам нет в мире вер. Нет места гению в слезе. Стихи мои ко всем болям. Булькает кальян – поэзия моя.

Пряжное, нежное, ватное вискозное

Лингвистика далекая от буден –

фундаментальная область неприютного,

не сулящего приюта, но неумолчный ветер нот

под набрякшими дождем облаками

заставляет меня отыскивать на продувном ветру

твою любовь, которую в безнадежности мы выбрали сами,

как одинокое море, заледеневшее под остывшим солнцем.

Откуда ты взялся, ведь все возвращается на круги своя?

А ты, глядя в бесконечную даль, тянешь ко мне руки, моя, моя, моя

и я иду туда, откуда ушло море,

и я ищу тебя, завозившегося в пустоте, листовки посылающего горя,

ловлю одну, читаю: «Твоя грудь и шея заставляют чувствовать мое существование,

и я суетливо-бестолково сдираю балахоны покрывающие прелести,

целую, подпускаю к очень близко, оттолкнуть жалко,

жалко почувствовать укол беспокойства, ты рисковала,

а я дождался, ничего нет реальнее, чем аккорд музыкальный,

Конкорд не всегда догоняет ракету».

А я тебе говорю: «Давай, не будем об этом,

давай, усядусь на твои колени, как будто мы в кабаке, вокруг темно,

нас никто не видит, но ты чувствуешь мое тепло и прикосновения летние».

Рубашка скомкана, свеча дрожит как отяжелевшая береза

и смола течет мне в руки туберкулезная,

я забываюсь обо всем с тобой, а ты насаживаешь меня на себя пока не успокаивается варикозное

буйство расширенных вен,

как бы то ни было, я росная,

а ты не приходишь силой, ты берешь силой, победоносное.

Я запутанная, помоги мне обрести пряжное, нежное, ватное вискозное.

Отстаивая интересы Горация

Ища покоя, а покоя нет, но там

не зреет манго, к южности теплам

направляется по деревам,

не совсем по тамошним церквям,

тем, что публику не рассмешат,

как мистический иллюминат

сект оккультных, это все салат,

а весна не понимает получения стигмат.

Экзальтаций несерьезных, просто в комнате морозно, вы вошли и стало просто как у Бродского, и остров

в темноте бормочет тускло что-то снова про искусство,

до кончиков волос прожженный индивидуал,

охваченный неистовством и грустью.

Уистан Хью Оден - Блюз Беженцев

В городе этом, допустим, живут миллионы.

Кто-то в богатых дворцах, а кто и в притонах.

Но нет приюта для нас, нет приюта для нас.

Была отчизна, ей пели хвалебные гимны.

Взгляни на атлас, там контур ее дивный,

Но нет пути назад, нас не примут назад.

У деревенского кладбища тис вековой растет.

А по весне распускается, снова цветет.

Так паспорта не могут, да никуда паспорта.

Консул глядел на нас будто открылись гробы:

«Поймите, вы для Германии оба мертвы!»

А мы еще дышим, милый, мы все еще живы.

Был я в комиссии, там предложили сесть,

Молвив однако, год никуда не лезть.

Ну а сегодня, милый, куда нам идти сегодня?

Дальше был митинг, оратор орал на трибуне:

«Если их пустим, на хлеб они пустят слюни».

Это он так говорил, о тебе, обо мне, о тебе, обо мне.

Чудилось мне, я услышал раскаты грома.

Гитлер восстал над Европой: «Пора убивать дома».

Тебя и меня он имел ввиду, тебя и меня.

Пуделя видел, в теплом жакете с булавкой,

Ел отбивную и млея коту тявкал,

Им дают, ведь они не немецкой крови евреи.

Спустился в гавань и долго стоял у дока.

Рыба плескалась свободно в воде глубокой,

Всего в десяти футах, милый, всего в десяти футах.

Гулял по лесу и слышал мелодии птиц.

Политиков нет у них, их беспощадных лиц.

Они не раса людская, не раса людская.

Снилось мне здание в тысячу этажей,

Тысячи окон и столько же светлых дверей.

Но ни в одной из них нас не встречали, нас не встречали.

Вышел на улицу, вьюга, колонны, знамена...

Тысяча солдат марширует целеустремленно.

Это они за тобой и мной пришли, за тобой и мной.

Как черная буря ножа рождена в твоей рукояти

Понеси мою сумку со спортивными принадлежностями

и встречай меня у МакДональдса после семи.

Встречай меня далеко от земли,

колой напейся

и брось мне в тарелку крылышки, и хрустящие сухари.

Скажи, поздно, теперь пальцы жирные один за другим облизать,

толкнуть друг друга бедром, а лучше мои бедра к своим прижать.

Счет уже поднесли, но мы далеко от земли, теперь по-детски шалим,

я люблю фастфуд, и ты кайфуй, я в улыбке расплывусь.

Недоверчивые ноги застенчиво-топорно наступают на кроссовок, разревусь.

Развивается тайфун, ты тоже долженствуй, наклоняя меня в тетради,

в которых в южных песчаных бурях ищут ангелов в граде

холодном, как черная буря ножа рождена в твоей рукояти.

Влюбленная, романная, напоминающая млеку

А ты хотел дважды войти в женщину, несговорчивый человек, река непрестанная, она все время меняется, но влюбленная, романная, напоминающая млеку без покаяния в текущей эре, жажда утолить ее тревожит, твою захолустную подобную снегу деревушку, чтобы твои берега приняли нежность глотнувшую, не совсем русскую, нерусскую, безобидную, но в белом платьице миловидную? Ты выхаркиваешь трубой дым, а выше темнота, темнота, и звезды такие же как ты седые, но река пролита, пролита и на губах ряженки кислота,

как будто приснились Гималаи.