Сергей Денисенко. Суд камней

Вероника Стародумова. Слово о поэте

Вот стол, а на нём – множество истрёпанных тетрадок, оставленных мне мужем и поэтом. Муж умер, а поэт остался. И это больше, чем память. Продираясь сквозь толщу лет, уложенных в ровные строчки, я вижу перед собой целую жизнь, душу – такую же истрёпанную, как эти тетрадки. И пусть мы шли бок о бок всего шесть лет, я вижу больше – я вижу всё. И вся эта душа здесь, как дневник, как личная и исповедальная лирика.

Сергей Денисенко родился и умер во Владивостоке. Но так вышло, что он только родился и умер здесь. Вся остальная жизнь прошла в Новокинжингинске, Занадворовке, Иркутске, Комсомольске-на-Амуре, Хабаровске, Находке, Уссурийске… И вообще, как писал он сам, «не сосчитать городов, где я жил понемногу». Пророческой вышла строка «спит убийца твой – Владивосток». Впрочем, предсказалось многое. Незадолго до его ухода мы перечитывали многие стихи и искали строки, приведшие к такому финалу. Спорили о том, судьба это или же, наоборот, слово воплощается в реальность. Кто такие поэты? Люди, которым дано чуть больше, чем нам, поэтому и спроса с них больше. Он говорил, что «много дают немногим», так что спасибо судьбе за этот дар. Как пел наш любимый Башлачёв: «Да я всё знаю, дай мне голос – и я любой удар приму, как Твой великий дар».

Сергей родился 9 января 1962 года, как и сказано, во Владивостоке. Через пять лет родился его младший брат Василий (увы, он ушёл вслед за Сергеем, через два года). Некоторое время Денисенко жил в Бурятии, в Новокинжингинске окончил школу. Родители развелись: отец Анатолий Данилович уехал на Украину, а мама, Раиса Платоновна, поселилась в Комсомольске-на-Амуре. Сергей отслужил в армии фельдшером танкового полка. Незадолго до конца службы получил звание сержанта, чем хотел порадовать отца, который к тому времени очень сильно заболел. Сергей взял отпуск и вылетел к отцу в Днепропетровск. Но застать отца живым не успел.

Вернувшись из армии, Сергей женился. В 1985 году у Сергея и Светланы родился сын, которого назвали в честь деда Анатолием. Однако семья не сложилась.

После армии Денисенко работал медбратом в реанимации родильного дома, потом на заводе. Отучился четыре года на режиссёрском отделении Хабаровского института искусств и ушёл с последнего курса. 90-е годы встретил в должности замдиректора одного из хабаровских ДК. Там им был создан кукольный театр. Через год в этот новоиспечённый театр пришла Елена Суворова, «режиссёр от Бога», как называл её Сергей. Театр «ЛиС» (Лена и Серёжа) стал колесить по Дальнему Востоку с детскими кукольными спектаклями и просуществовал в общей сложности более десятка лет. Пожалуй, это самый творчески продуктивный период в жизни Денисенко. Тогда было написано огромное количество песен, стихов, сценариев к кукольным и драматическим спектаклям. Тогда же он начал заниматься резьбой по дереву, созданием макетов деревянных церквушек и реконструкцией исторических военных мундиров. Началась для Сергея и череда бардовских фестивалей, ставших в первую очередь встречами с друзьями. Денисенко редко поднимался на сцену, больше ценя дружеские посиделки с песнями и разговорами. У многих на память о Сергее остались вырезанные им значки – его деревянная поэзия. Для примера филигранности работы: на срезе дерева примерно 5х8 см он вырезал молитву «Отче наш». Каждую букву!

В конце 90-х кочевая жизнь перенесла театр «ЛиС» из Хабаровска в Находку. Там образовался недолго просуществовавший драматический театр. После развала театра в середине 2000-х Денисенко переехал в Уссурийск, где ему предложили работу мебельщиком – увы, далёкую от искусства, но позволяющую худо-бедно зарабатывать на жизнь. В Уссурийске Сергей написал много стихов и песен, в этом городе хранится его первая коллекция мундиров.

Судьба свела нас во Владивостоке. Я искала хорошего поэта для встречи со студентами-филологами. Вспомнила, что однажды в Артцентре – в полуподвальчике на «Цирке» - на вечере памяти Башлачёва такой поэт был. Я нашла его в январе 2011 года и была сражена наповал. Встречу со студентами, кстати, провели.

Эти шесть лет пронеслись, как ураган. Мы жили год за три или даже за пять. Мы очень спешили жить, никогда не исчезало ощущение малости отпущенного времени. Впрочем, мы списывали это на большую разницу в возрасте. И мотались туда-сюда: Уссурийск – Владивосток и назад. Свадьба ничего не изменила, изменило рождение сына. Май родился в мае 2013 года, и Сергею пришлось переехать во Владивосток.

Сергей Денисенко ушёл 9 сентября 2016 года после целого года борьбы с тяжёлой болезнью. Остались его рукописи: он писал по-старинке, от руки. Большой чемодан его тетрадей…

Мне не надо креста и скалы со звездой.

И когда меня примет земля на постой,

Напишите на камне вопрос и ответ –

Лишь три слова:

«Сергей Денисенко. Поэт».

И это тоже сбылось. Мы похоронили Сергея на Русском острове – там, где он просил, неподалёку от могилы его товарища по песне и поэзии Сергея Булгакова. «А теперь вот на остров Русский перебрался, легко найти», - эти строчки, посвящённые Булгакову, мой муж примерил и на себя. Как и завещано, на его надгробной плите друзья написали три слова: «Сергей Денисенко. Поэт».

Главным делом его жизни была поэзия. А основной темой его поэзии, думаю, была всё-таки война. «Да не та война, а с самим собой», «где война, там и я»... Хотел ли он мира на самом деле или это было позёрство актёра? Конечно, хотел: «Одного лишь прошу – примиренья с собой». Но найти примиренье с собой человеку с таким принципиальным характером – задача невыполнимая.

Ещё одна тема – это тема веры. Не религии, а именно веры, - искренней, можно сказать, боевой такой веры. Скорее даже внутреннего отторжения догматов религии, соединённого с искренней верой в Бога. Огромный пласт его поэзии – это исповеди. «Сочинение стихов есть отпущение грехов, и не только тому, кто пишет, но и тому, кто читает», – такой была его поэтическая философия.

Стремление изменить что-то вокруг себя прослеживается в его, с одной стороны, тяготении к формам древнерусской поэзии и фольклору, с другой, неприятии внутренней духовной пустоты фольклора, его обрядовости. И он соединял древние формы поэзии с современными глубинными смыслами познания души. В объединении древних времён с современностью через образы порой можно услышать переклички с поэзией Александра Башлачёва. Но если лирический герой Башлачёва смиренен Богу, то герой Денисенко – всё-таки воин, мечущийся от полнейшего смирения до неистовой войны. Он и скоморох, и юродивый, и Пушкин, и Дантес, и просто свидетель своего века – поэт.

Вероника Стародумова

Из породы гончих

* * *

Молчите, эксперты, советчики, жёны,

Я вам объясняю наглядно:

Не надо концертов, не надо книжонок.

До Бога доходит − и ладно.

Суд камней

Я-то помню всерьёз, кем я был этой ночью.

Помню, брёл, словно полз, спотыкаясь на кочках.

Помню боль от огня головой и руками.

И летели в меня освященные камни.

Первый камень – за то, что лелеял гордыню,

А второй – оттого, что лелею поныне.

Третий камень убил и заставил проснуться.

Он – за то, что от первых не смог увернуться.

Я-то помню престол, словно символ измены,

Где убийцей-крестом открываются вены,

Где под крики «Спаси», что рождались веками,

Зачерненная синь превращается в камни.

Первый камень – за то, что прощал, но прощался,

А второй – за попытку сломаться от счастья.

Третий камень вошёл, да не вышел наружу.

Где-то в сердце безудержным спутником кружит.

В первом камне – забытое прошлое будней,

Во втором – настоящее, в третьем – что будет.

Все три камня во мне, - и пока не вернутся,

Может, кто-то сумеет хотя бы проснуться.

Поэт

Я ведь, право, поэт, мне нельзя по-другому.

Есть ли смысл беречь неразменный пятак,

Ведь когда я сопьюсь, то по мне дорогому

Даже если споют, то, конечно, не так.

Если в пьяной реке нет ни хода, ни брода,

Лучше плыть во хмелю, раз уж надо войти

Через канализацию в чистую воду, –

Ты прости, но у нас нет другого пути.

Разливая вино по разбитым стаканам

Под разинутым флагом вчерашних боёв,

Утопая в любви четырёх океанов,

Пью за ваше здоровье, забыв про своё.

И пока нам тепло под январские стужи,

Пьём за редкие встречи на этой войне

И несём на алтарь наши пьяные души,

Отдавая здоровье взамен сатане.

Да полно, горевать ли нам,

С парадного входящим в души?

Налей поэту двести грамм

И раскрывай пошире уши.

Пусть беден он, и стёрт пиджак

Глазами сытых и довольных.

Поэт в толпе всегда чужак,

Один за всех среди застолья.

1996

Свидетель

Отпусти меня, совесть, не дай разорваться в изломах, В них легко проникает травлёное ядом вино. Ведь сознанье страны опускается медленно в кому. Кто-то платит за то, чтобы там оставалось оно.

Только пена обычно рождает не воду, а пену. Грязь в умах порождает всегда тараканов в умах. Сколько можно твердить, напрягая душевные вены, – Мол, и это пройдёт и забудется где-то в веках.

Ничего не забудется, если привычно с экрана Украшение «крестик на нолике» – фирменный хит, И религия модна не больше, чем «Dolce&Gabbana». Только кто из них Бог, даже чёрт не всегда различит.

Стало что-то не так, будто сдохла собака на сене. Может, эра не та, может, вера страдающих лиц. Что есть истина? Может быть, это враньё во спасенье От дурдома речей, магазинов и чёрных больниц?

Быть прозрачным сосудом непросто, тем более долго. Если он не наполнен, его от тоски разобьют. Это было с другими. Теперь собирают осколки И, в молитвы не веря, весёлые песни поют.

Постепенно выходят на сцену не малые дети. Чьи вы будете, если о вас не поют, а скорбят? Кто я этому веку? Наверное, просто свидетель. Только жаль, что даю показания против себя.

* * *

Мне бы сгинуть во тьме и ещё до парада

Отсчитать свою меру в пучке колосков.

Я пою как пою, ничего мне не надо,

Даже если стихи – вперемешку с песком.

Но когда-нибудь все оборвутся канаты –

Те, что держат нас здесь, – и окончится бой.

Я живу как живу, ничего мне не надо.

Одного лишь прошу – примиренья с собой.

1996

Поле боя

Я надену, как латы, джинсы

И покину свою Итаку,

И на битву с такой-то жизнью

Сам себя поведу в атаку.

После боя увижу поле,

На котором не только птицы,

Но и зверь поживится вволю

Там, где смерть накрывает лица.

Ветер носит по полю стоны

И нанизывает на пики,

Как оплаченные талоны.

И всё дальше, всё тише крики.

Ночью слава идёт по следу,

Победителя всюду ищет.

Возвратишься домой с победой

И расплатишься пепелищем.

Вновь поскачешь на это поле,

Позабыв про седло и сбрую,

Из похмелья влетишь в застолье,

Где зверьё с вороньём пирует.

И рванёшься за коркой хлеба,

И мгновеньями станут годы,

А очнёшься – повсюду небо

В очень пасмурную погоду.

Я оставлю на небе латы,

Я рубаху в снегу покрашу,

Пусть несёт меня конь крылатый

В те края, где поют и пляшут.

Ворон

Стаи выстлались перед вылетом,

Путь единый для всех – жаркий юг.

Говорят, что вороны выгнали,

К непогоде они каркают.

Пуля чиркнула, ветку срезала.

И не жалко ему патронов!

Усмехнулся в усы – интересно ведь:

«Ишь ты, смелая тварь, ворона…»

Не ворона я – чёрный ворон,

Никого не убил, не предал.

Что с того, что я цветом чёрен?

Кто сказал, что от нас все беды?

Нас орёл посылает к чёрту,

Соловей говорит: «Нету проку».

Что с того, что я криком чёрный?

Кроме вальса есть музыка рока.

Было время, по три столетия

Проживали и славились мудростью.

А теперь крылья валятся плетями

По навету, по чьей-то дурости.

Дело прошлое, дело сделано,

Принародно расставлены знаки.

Вдруг окажется, что мы белые,

Если снимем вечерние фраки?

Вдруг окажется: вещая птица

Что-то знает, сказать не может.

Только все выбирают синицу,

Даже если она дороже.

Только в жизни не те законы,

Свой сюжет на обычном фоне.

Только слышу, опять воронёнок

Говорит, что он тоже ворона.

Разделите всем счастье поровну

Да развейте в четыре стороны.

Будьте гордыми, чёрные вороны.

Будьте добрыми, люди добрые.

1989

Я проснулся

Я проснулся, как от выстрела, в ночи,

Не задумываясь, радио включил.

Передали, что весна набрала ход.

Глянул за окно – там снег идёт.

Снег накрыл тоской привычную печаль.

Рубануть бы всё, как водится, с плеча.

Только нет ни пистолета, ни креста,

И даже лень с кровати встать.

И как на грех, за стенкой смех.

Какого чёрта? Жизнь окончена давно.

Весна не в счёт, она пройдёт

Последним фильмом чёрно-белого кино.

Я проснулся, как от выстрела, в ночи.

Кто-то на реке ломает кирпичи.

Это мой двойник, живущий подо льдом,

Ищет новый, тёплый дом.

Так хотелось вверх по солнечной руке,

Но чего-то не хватает в рюкзаке.

Я бы в небе мог по-птичьи гнёзда вить,

Но что там делать без любви?

А за стеной смех озорной –

Там будут ждать весну, надеясь всё равно.

Я к ней бреду, скользя по льду,

На фоне титров чёрно-белого кино.

Я проснулся, как от выстрела в ночи.

Я прислушался – а сердце не стучит…

Зачем же я проснулся?

Весь мир готов сойти с ума,

Считая дивиденды.

Гребут лопатой в закрома

От милости до ренты.

О мир, ну как ты не поймёшь

Своей мыслишкой куцей,

Что вот живёшь себе, живёшь –

А мог бы не проснуться.

Пусть дождь стучит совсем не в такт

И шарик счастья сдулся.

Ведь главное – отметить факт

Того, что ты проснулся.

Для тех, кто кровь сосёт из бед,

Проснуться очень просто.

У них всегда один ответ,

В котором нет вопроса.

А тем, кто в силу чистоты

Не хочет с миром драться,

Предел несбыточной мечты –

Вовек не просыпаться.

Как только птицы протрубят

Бессмысленное «надо»,

День снова смотрит на тебя

Пустым, холодным взглядом.

И каждый раз всё тот же взгляд,

На шее чьи-то пальцы.

Недаром дети не хотят

Так долго просыпаться.

Рассвет безумный и чужой

Опять на мне замкнулся.

Я был во сне совсем другой.

Зачем же я проснулся?

Колыбельная самому себе

Что со мной?

Я, словно шар земной,

В небе пустом кружусь

И пустоты боюсь.

Звёздные россыпи

Шепчут мне: «Ляг, поспи.

Солнце тебя будет ждать

Утром опять».

Слышишь, не бойся, мой мальчик, ты не одинок.

Девы сплетут тебе завтра терновый венок.

Падают звёзды сосульками с крыш.

Спи, всё неправильно в мире, пока ты не спишь.

Что со мной?

Я не пришёл домой,

Где-то закрыл глаза

В облике образа.

Лижет моё стекло

Солнечный луч тепло.

В окнах небесный свет –

Гаснущий след.

Слышишь, не бойся, мой мальчик, твой дом – это сон.

В нём ты безгрешен, но горек твой утренний стон.

Старые звёзды те сны сберегут,

Встретив тебя во вселенной на том берегу.

Что со мной?

Я стал совсем земной

В городе снов моих,

Кем-то подсмотренных.

В городе на крови

Злой и чужой любви,

Боже, найди меня

В омуте дня.

Слышишь, не бойся, мой мальчик, ты не одинок.

Спи, пока дремлет убийца твой – Владивосток.

Падают звёзды осколками в утренний сад,

Падают и зажигают последний закат.

1997

Гончие

У прочих пути короче,

У прочих иной фасон.

А мы из породы гончих –

Созвездие гончих псов.

Охота – уже награда.

Но как, выходя на круг,

Добиться хотя бы взгляда

Одной из своих подруг?

Рожок зазвучал – и надо

Принять на себя рассвет.

Но главное – та, что рядом,

Разделит со мною след.

Она, словно солнца лучик,

Цвет ветра среди огня, -

Быть может, слабее лучших,

Но лучшая для меня.

И ширится чёрный список

За каждым моим рывком.

Но всё это зайцы, лисы,

А мне б повстречать волков.

Молчите, рычать не надо!

Пусть будет их больше ста.

И может быть, та, что рядом,

Махнёт мне платком хвоста,

Ведь жизнь без любви бездарна.

Но, мысли прервав полёт,

Любимица нашей псарни

На корпус ушла вперёд.

Желанья горят под кожей.

Одни – никого вокруг!

Но та, что всего дороже,

Вдруг встала, поймав испуг.

Что, волки, концерт окончен!

Повойте кому-нибудь.

Ведь я – из породы гончих,

Хоть это уже не суть.

Посмотрим, на что я годный,

Попав в неурочный час

В прицелы десятка злобных,

Безумно голодных глаз.

Вот первый, рискнувший шубой,

Ушёл в небеса смотреть.

А этот, оскалив зубы,

Рывками вдыхает смерть.

Вот так им, чванливо гордым,

Рождённым среди красот!

Вот так. И в крови по горло

Я рухнул, поймав бросок.

Эй, волки, рычите громче!

Дай Бог вам с ума сойти,

Как мне – от красивой гончей,

Звезды на моём пути.

Мой разум сошёл с дороги,

Но вот он, последний штрих,

Где та, что слабее многих,

Дерётся за нас двоих.

Холодный блюз

Много песен моих начинается с краткого «не»:

«Не забудь», «не убий» или горькое «не проклинай».

Может, это упрёк оттого, что я холоден с ней.

Может, это намёк, что не все доплывают до дна.

Много песен моих обрывается чёрным пятном

Оттого, что кому-то хотелось не видеть конца.

Если ты его любишь, я молча поплачу о нём.

Нам так важно увидеть, что скрыто под маской лица.

Много песен моих начинается после дождей,

Потому что мы таем от ливня банальных обид.

Может, это игра в необычных и сильных людей,

Перешедших за грань, когда сердце уже не болит.

Много песен моих, надорвавшись, я вам не донёс.

Видно, ночи с годами как будто бы стали длинней

Оттого, что меня сторожит злой, но любящий пёс.

Он навечно со мной оттого, что я холоден с ней.

Мы вернёмся

Мы когда-то случайно вернёмся домой

От несносных и шумных гостей.

У дверей похмелит нас какой-то святой.

Мы пройдёмся по залам музея теней.

Мы вернёмся.

День утопит обрывки из снов в пустяках.

Ночь стирает помаду на бледных губах.

Ночь стоит надо мной, как великий немой,

И впервые так хочется просто домой.

Мы вернёмся.

Мы когда-то случайно вернёмся домой –

Кто с веселья, а кто с похорон.

Там сошлись вёсны с осенью, лето с зимой

С четырёх неоткрытых для глаза сторон.

Мы вернёмся.

Пусть друзья сторожат мой покинутый дом.

Что-то было в руках в тот прощающий взмах.

Мы садимся в купе, гасим свет, а потом

Зажигаются окна и в наших небесных домах.

Мы вернёмся.

1993

Открываются двери театра

* * *

В тёмном небе аншлаг. Открываются двери театра.

Мы выходим гурьбой и бездумно роняем слова:

«Доброй ночи. До скорого. На репетицию завтра».

Начинается дождь, и природа совсем не права.

Неуёмная морось, звезда бесконечного ритма,

А по коже мороз – этот рэпер нашёл свою нить.

Отчего-то легко. И душа, словно зонтик, раскрыта.

Как поломанный зонтик, который уже не закрыть.

Старый романтик

В конце и в начале слова не нужны,

Где каждая встреча – как встреча весны,

Где старый роман, словно новый рассказ,

А старый романтик живёт среди нас.

Где будет любовь и измена

Среди выходящих на сцену.

Всё будет, как было, хотя и не так,

Пока ещё правит вселенной чудак.

И, может быть, где-то в созвездии слов

Романтика-звёздочка слышит наш зов.

И, новую песню встречая,

Струна оборвётся случайно.

Наш век заплутал и пошёл не туда,

Ведь в сумраке жизни не видно следа.

Но хочется верить, что есть до сих пор,

Кто сможет поленьев подбросить в костёр,

Чтоб тайное стало красивым,

Чтоб видеть – а все ли мы живы.

Ты скажешь под утро: «Гляди веселей!

Быть первым не трудно – последним трудней».

И старый романтик покинет причал,

Поправив гитару движеньем плеча,

Простив и любовь, и измену

Другим, выходящим на сцену.

Пьеса

Вот и опустился занавес дождя,

В закулисье ночь сгущает краски.

Добрый сторож, кресла не найдя,

Спит на троне короля из сказки.

Непоседа-ветер, выразив поклон,

Примеряет платье старой примы:

Приподняв подол, он удивлён,

Что не видит ножек балерины.

Он, как незаслуженный артист,

Ищет свой кураж в картонных стенах:

Прочитав сценарий, вырвал лист,

Как он думал, неудачной сцены.

Дождик окропил водою храм

И застыл, услышав вместо мессы

В кресле короля знакомый храп –

Первые слова из новой пьесы.

Воспевает заоконный хор

Яркую влюблённость без измены.

Только ночь, как опытный гримёр,

Тень от фонарей кладёт на сцену.

Режиссёр с усталой головой

Ничего наутро не заметит,

Но поставит то, что для него

Написали сторож, дождь и ветер.

* * *

Ко всем чертям, довольно быть соплеменником.

На якорях поднявши на борт сомнения,

За мной, очкарики, мои бесценные пленники!

Нам не спастись, но мы не ищем спасения.

Моя тельняшка потеряла ощущение времени,

Её линялые полосы не вяжутся с галстуком.

Я в бой веду толпу невзрачных астеников.

Мы прорвёмся сквозь ветер привычными галсами.

Мы смеёмся всерьёз, и нам хватает везения,

Ведь наши помыслы не вяжутся с пушками.

Но раз Дантесами земля так густо засеяна,

Мы встанем в очередь за умирающим Пушкиным.

Гитара

Эх, гитара ты моя, развалюха,

Нет ни голоса уже и ни слуха.

Задыхаешься, уткнувшись в коленку.

Дать бы орден да повесить на стенку.

Ох, не жалуйся, потом пожалеешь.

Дело даже не в отсутствии клея

И не в лаке, закрывающем дырку, –

Просто дальше нам не жить под копирку.

Может, я и не плохой кабальеро,

Но гитару не менял на гетеру,

Хоть и правду говорят – развалюха.

Только режет она грудь, а не ухо.

Потерпи ещё чуток до рассвета,

Я скажу тебе почти по секрету:

Ранним утром, если нас не услышат,

Мы уйдём с тобой гулять тоном выше.

Города

Мне больше нравятся такие города,

Где много пропито несбыточных надежд,

Где обрываются дороги в никуда

И где душа не раз выходит из одежд.

Люблю места, где осень без плаща

Со мною под руку в аллеях ворожит.

Люблю из поезда рукой махать: «Прощай!»

И знать, что ночь мою бессонницу простит.

Лежат в чужих углах мои весёлые года,

И в ком-то плещет моё звонкое вино.

Мне больше нравятся такие города,

Где с ходу бой, проигранный давно.

Люблю Христа, что на гитаре мной распят:

Не стань Пилатом, я не верил бы в Христа.

Я знаю, после смерти зазвенят

Кривые церкви на моих костях.

Не может быть, я вновь не при деньгах:

Я их люблю – они меня никак.

И я опять хочу на три денька

Домой попасть и сбросить тесный фрак.

Но где мой дом без скошенных зеркал,

Срисованный со Спаса на Крови?..

А годы мчат – и мой пустой вокзал

Не принимает старенькой любви.

Город Находка

Город – омут с ледяными боками.

Город – терпкий дух немытых бокалов.

Но верёвкой вдоль скал

Он меня привязал

К не дающему пропуск вокзалу.

И всё чаще наполнен бокал.

1

Мой город – начальник в пальто

Больной и поэтому хмурый.

Здесь даже герои – никто,

Но так привлекательны дуры.

Всё голо до первого гола,

Забитого снежною бабой.

И лезет в глаза «археолог»,

Копающий в мусорном баке.

Мой город – последний пират,

Ворующий небо с балкона.

Он – мой обезглавленный Брат,

Убивший себя за корону.

Мой город – не Цезарь, не Брут,

Живущий себе понемногу.

Лежачих здесь хоть и не бьют,

Но встать никогда не помогут.

Мой город – испорченный блюз,

Напетый плохим музыкантом.

И я его не полюблю,

Пока обладаю талантом.

Мой город прекрасно одет

Поверх безобразной фигуры.

Здесь выживет вряд ли поэт,

Но так привлекательны дуры.

2

Я не смог победить этот город

И теперь обнимаю вокзал.

Он со мной даже не воевал,

Он смотрел сквозь закрытые шторы.

Нет теперь ни кола, ни забора,

Нет теперь боевого коня

И восставших, любивших меня,

Не докличешься – кончился порох.

Где тот пуд недоеденной соли?

Растворился в чужих адресах.

Если я поверну паруса –

Только лишь для зовущей Ассоли.

За окном уходящее море

И уставшая за год родня.

Оттого провожает меня

Чуть печальная лёгкая морось.

Можно думать в каком-то аспекте:

Раз не надо – Господь, упокой.

Но найдётся когда-то другой,

Кто споткнётся на том же проспекте.

Бой не кончен с паденьем иконы.

Значит, надо, очнувшись вдали,

По земле проведя корабли,

Сухопутные брать бастионы.

2004

Корабельные гномы

Об этом не знают киргиз и казах –

Им море по книжкам знакомо –

О том, что на старых, седых кораблях

Живут корабельные гномы.

Был у меня знакомый такой,

Рост – от горшка два вершка, но всё же

Он утверждал, что он волк морской

И что стихия всего дороже.

Но вот паруса заменили на трубы,

Солёные ветры уходят на убыль,

И гномы в тельняшках стоят на причале

И смотрят на волны морские в печали.

Но утро настало – и стало легко.

Детишки, играя, бумагу схватили,

По всем ручейкам побежали рекой

Весёлые строчки бумажных флотилий.

Счастливые гномы, победно крича,

Весёлой гурьбою хватали стаканы,

На камбузе дружно запарили чай –

Солёный, конечно, как всё в океане.

Пиратскую песню запел адмирал

Про славное море, какую-то бочку,

Про то, как над парусом ветер играл

И бурная выдалась ночка...

Простите, всё это – неправда, не скрою,

Что дети корабликов больше не строят.

Всё так же осталось, как было в начале,

И гномы в печали стоят на причале…

1996

Песня корабельной команды

Наш путь

Прямой – себя не обогнуть.

Так выпьем же за что-нибудь,

Сойдясь бортами.

Вперёд,

Другое время настаёт.

И каждый сам себя найдёт,

Идя за нами.

Время крепить команду,

Время взлетать на ванты.

Поиск маршрута,

Ветра попутного,

Наперекор таланту.

Но для того хотя бы,

Чтобы не спал корабль,

Чтобы Нептун нам

Дунул и плюнул,

За борт бросали слабых.

Слышишь, как чайки плачут?

Быть не могло иначе.

Бури и волны

Сердце наполнят

Тем, что мы в жизни значим.

Только пока мы пели,

Рифы прошли и мели

И не заметили,

Что не ответили,

Кто мы на самом деле.

Вальс «Тойоты»

Олегу Кабалику

Собирались машины в стаи,

Протрубив в выхлопные трубы.

Ах, как я не хотел оставить

На руле три-четыре зуба…

Но предательский дождик сыпал

Бусы яркие под колёса.

А мой двигатель болен гриппом,

Часто шмыгает мокрым носом.

Не допели до верхней ноты

Мысли-птицы в курчавой кроне,

Как подрезал мне выезд кто-то

В грязно-белой смешной «Короне».

На шкале километры, литры…

За стеклом – пелена минора.

Как же я не заметил хитрость

Желтоглазого светофора?

А «Корона» такая сучка –

Сразу видно, откуда в «князи».

Две машины прошлись под ручку,

А потом расплевались грязью.

Нас кружили визжащие альты,

Заметая счастливые фанты.

Вальс «Тойоты» на мокром асфальте –

Балерины на чёрных пуантах.

Одинокий

Все мои подруги вышли замуж,

И друзья туда же – дескать, сроки.

Не мои уже, куда уж нам уж –

Тем, кто вдруг остались одиноки.

Женщины мои, ну кто вас гонит?

Но никто не просит и остаться.

Вы соседи по купе в вагоне,

Уходящие в потоке станций.

Унеслись последние аккорды,

Пуст вагон и проводник не весел.

Я уже забыл, когда был гордым,

Я забыл, кому дарились песни.

На татуированном предплечье

Нет давно чьего-нибудь дыханья.

Я родных стихами покалечил,

Чтоб знакомых вылечить стихами.

Жгу когда-то явленные строки,

Издалёка пахнущие местью.

Мне б собрать таких вот одиноких

И сойти однажды где-то вместе.

Милая

Что же на дворе небо вспорото,

А душа в пальто с тесным воротом?

Было солоно, словно рыжему.

Не вини меня – я не выживу.

Если милая родит ненависть,

А лицом к лицу – через занавес.

Если общего – чашки с кружками,

А глаза косят за подружками.

Видно, мы добрались до донышка,

Где темно – ни сердца, ни солнышка.

Видно, ночь была слишком тёмная,

Или на окне шторы в комнате.

Жизнь несёт свою околесицу,

Полная луна стала месяцем.

Где не верится, там не сбудется.

Если стерпится, то разлюбится.

Вот и праздники – водка с корками.

Лихо начали, а кончим разборками.

Боже, чем мы делимся? – крохами.

А отдавать придётся Голгофами.

Разве мы друг другом беременны?

Ведь любовь – лишь выкидыш времени.

Не спеши ты, милая, родить ненависть.

Ай, не быть тебе троянской Еленою.

1997

Наполеон

Звуки труб для кого-то победа,

Но не зря усмехались боги.

Он в палатке сидел и обедал,

Хоть и видел бегущие ноги.

И снова из детства в видениях пёстрых

Прекрасная девочка Лена

Манила, пугала и, превращаясь в остров,

Вырастала из моря и пены.

Он ещё не верил видениям,

Он всё ещё верил молитвам,

Но это было началом прозрения –

Ватерлоо, а не Бородинская битва.

Рука в ожиданье – подскажет ли сердце,

Сжавшееся сухой корочкой.

Он курицу снова засыпал перцем,

Но не чувствовал её горечи.

О, эта сладость поражения,

Когда нет уже сил для побед,

Единственный способ для гения

Услышать себя в ответ.

И будет на пьедестале Монмартра

Ненавистью упиваться Реставрация.

Но это уже за спиной Бонапарта,

Плывущего для последней коронации.

И вот одиночество до вечности,

И горечи побед уже не жгут,

И планы возвращения в Отечество

В нём отечества уже не найдут.

Дайте же каждому своё Ватерлоо

В обмен на Святую Елену.

У пушек и ружей жестокое слово.

Разбросан обед по стенам.

Он ещё был у дверей мирозданья,

Срывая остатки наград.

Он отбил каблуком на барабане

Свой первый настоящий парад!

Неназванный кумир

Постойте, давайте тише,

Уймите фальшивый хор.

Что шепчет мне мой охрипший

Невидимый бог – суфлёр?

Сверкают добром очочки,

Неназванный мой кумир.

Но две недели без строчки

Могут разрушить мир.

Ведь тонут в болотной лени

Все те, кто явился петь,

А творчество – это Феникс,

Рождённый, чтобы гореть.

И шепчет вконец охрипший

Невидимый бог – суфлёр:

«Я слышу, играйте, слышу.

Маэстро, срывайте крышу,

Пока не проснулся хор».

1991

Тоска

Какая, господа, тоска,

Куда похлеще, чем в семнадцатом году.

Вам было, что терять и что искать

В ту осень, в Александровском саду.

А тут не знаю, сколько лет

В умах разлад, увы, не от ума,

Полцарства – завтрак и полцарства – за обед,

И всем без разницы, весна или зима.

Досадно. Дворник в шёлковых носках

Выгуливает тару в ранний час.

В театре нынче «Тоска» – ах, тоска!

Тоска про нас, а «Тоска» не для нас.

Когда проснёшься, а жены уж нет, –

Спасибо дворнику, избавил от хлопот.

Ищу червонец (а бывало – пистолет).

Эх, господа, напиться б и в расход…

Осенних листьев падающий вал

Напомнит шелест проклятых купюр.

В театре «Тоска», но заполнят зал

Глухие дворники во фраках от кутюр.

Театр

Я выхожу из театра

С ощущением грязных рук,

Образом едкого натра

К полуночи их сотру.

Чувствую жжёной кожей:

Играют мои враги

Врагов, на меня похожих,

А в зале одни долги.

В пустоту сделан шаг,

Ничего не настригли.

Не интрига, а так,

Ощущение интриги.

В небесах замолчал

Режиссёр режиссёров,

Не найдя ни начал,

Ни конца разговоров.

Он не сможет помочь,

Задохнувшись от писем.

Зря рассыпала ночь

Перед нами свой бисер.

Наш мир, сидящий за партой,

Лаэрту помашет вслед, –

Довольный собою театр,

Где зрителей больше нет.

Но я не ищу понятий

В оправе стеклянных слов.

На сцене в шестой палате

Немало фальшивых дров.

Там играют в ислам,

Здесь играют в Иуду.

По сценарию хлам

Превращается в чудо.

Миром правит герой,

А в смирении точка.

Не вывозит порой

Перекрёсток с цепочкой.

Ждёт петля палача

За кулисами рая.

На актёрах печать –

Верить в то, что играешь.

Я ухожу, как многие,

Сладив с дверным замком

И вытерев руки и ноги

Об надпись ковра «Welcome».

2003

Романс

Ах, как горит, что писано пером,

И согревает бедного поэта

Холодным и дождливым полулетом.

Ах, как горит, что писано пером!

Без права, без попытки стать своим

Для этой жизни, лишь касаясь тенью

Её неповторимых сновидений,

Без права, без попытки стать своим.

Ах, как звенит потёртая струна

На древней и рассохшейся гитаре,

Где каждый звук не молодит, а старит.

Ах, как звенит потёртая струна!

Заботясь о неведомых мирах,

Увидишь этот мир осиротевшим.

И каждый будет плакать безутешно,

Заботясь о неведомых мирах.

Ах, как пьянит любимая тоска,

Застыв над головой девятым валом.

Но этого уже как будто мало.

Вот так пьянит любимая тоска.

Когда же всё решится, наконец?

И с неба, отражаясь в стенах голых,

Одним глазком подглядывает холод:

Когда же ты решишься, наконец?

Ах, как горит, что писано пером!..

Какой типаж!..

* * *

Все те, кто не доспал со мной,

Доспите на том свете.

Пока не одолел покой,

Я сам за всё в ответе.

Не привыкать поклоны бить

Ободранной стене.

А я хотел бы в доме жить,

Где радуются мне.

Какая в горле суета,

Слова – и те немы.

Я в этот дом зашёл, а там

Жара среди зимы.

Открою дверь, в печи души

Погреюсь – век бы так.

А мне сказали: «Не спеши,

Подальше спрячь свои гроши.

Ты лучше пой, чудак».

Я поспешу, пока тоска

В гитаре и в вине.

Меня так трудно отыскать,

Ведь я на самом дне.

Я видел разные глаза,

Я часто был с другими.

Да что молчать, пора сказать:

«Господь их мною наказал,

А я наказан ими».

1995

Лекция по истории, прочитанная в 2096 году

Товарищи микробные мутанты-инфузории,

Прошу подняться к лекции от илистого дна.

Сто лет назад, по версии профессора истории

Товарища Назаренко, шла страшная война.

Прошу найти на глобусе глазами цвета сонного

Кусочек территории, похожий на пельмень.

Вот на него-то глядя сквозь стекло окна кухонного,

Писал свою историю профессор каждый день.

Посмотрим оглавление: что даст нам содержание?

В разделе «раз» - анализы парламента за год,

Причины вырождения, истоки недержания

И мочеиспускания на собственный народ.

Так вот, тогда была война меж белыми и красными,

Меж синими и чёрными с зелёненьким кружком,

Меж розовыми в крапинку и голубыми расами,

А также между Клавкою и выпившим дружком.

Параграф «два» сомнителен, поскольку информация

О крахе всего лучшего и что тому виной

Пришла среди застолия. Возможно, компиляция

Писалась другом-пьяницей – каким-то сатаной.

Вот вам, как одноклеточным, простая математика:

Профессор намекает, что виновники невзгод –

«Высокая политика» больного маразматика,

А также – я цитирую – «покорный ей народ».

Закончилось всё бомбою, основанной на атоме.

Так рассказал историк нам, глядевший из-за штор.

Последние страницы здесь покрыты только матами,

А это не история, а чёрт-те знает что.

Профессора Назаренко опишут современники:

Он был упитан мантами, умён, четырёхглаз.

Его останки бренные – в музее рядом с Лениным.

Мы сходим и посмотрим их, но в следующий раз.

1996

Песенка для мужчин или гимн женщине

Питаюсь только тем, что сотворю,

Но мне б жену, бесхитростную птичницу.

Всё понимаю и благодарю

За божий дар.

Но хочется яичницу.

Я попрошу находящихся барышень

Меня не слушать – пою не для них.

Развесьте уши, мужские товарищи –

Здесь всё для вас, мне не надо других.

Хочу сказать: мы забыли традиции,

Засилье женщин закрыло весь свет.

Пора создать нам свою коалицию

И обозвать её «блок мужсовет».

Ведь так бывает: живёшь себе радостно,

Но что-то надо – вставай и ищи!

Но то обман: близость женщины – радость, но

Считай, попал, как курёнок в ощип.

Когда на свадьбе невесту вы носите, На руки взяли – на шею сама.

И если вы её сразу не сбросите,

То станет культом на все времена.

А после свадьбы фанфарного грохота

Сам себе яму копай в каблуке.

Ещё подумаешь: «Что, разве плохо там?

Ведь если что, то зажму в кулаке!»

Ему тепло там и сладко, и здорово,

Пока в прихожей те туфли лежат.

Но вот ей надо – обулась, и дорого

Нам обойдётся танцующий шаг.

А вот бы сделать судьбу свою заново,

Но если взялся, тогда уж держись.

Ты вот скажи жене: «Мать твою за ногу» –

И не спасёшься от тёщи всю жизнь.

Уж вы послушайте, если тверёзые,

Ведь вся душа моя напряжена:

Пока я пел эту песню сурьёзную,

Весь мой аванс получила… жена.

1988

Песенка о простом слесаре, который, обкурившись, возомнил себя Гаем Юлием Цезарем

Нарываясь на проклятья, всё круша мечом и бранью,

Независимо от тела и встречающихся тел,

Шёл, не ведая преграды, накурившись всякой дряни,

Гай и Юлий, с ними – Цезарь, даже если не хотел.

В бытность полчаса до боя некто с кличкой типа «Кеша» –

Слесарь-Моцарт, мастер спорта по симфониям из труб

Затянулся доброй травкой – той, что загодя развешал,

И вскричал: «Сарынь на кичку!», хоть от роду не был груб.

Обернувшись простынёю наподобие хитона,

Он кричал: «Я – Юлий Цезарь и его напарник Гай!»

Взял он гаечный булатный меч учителя Нерона

И вошёл, как по бульвару, в то, что вроде бы как рай.

Но с очередной затяжки (ох уж это зелье-травка!)

Захотелось белокрылых аполлоновых штиблет.

«Я же бог и амператор, не какая-то козявка!» –

Так сказал, залез на крышу и взлетел... во цвете лет.

Подогнали колесницу, полную коварных Брутов –

Тоже в праздничных хитонах, но с застежкой на спине,

В белых шапочках с крестами, что смотрелось очень круто.

«Христиане!» – понял Цезарь и помчался на коне.

Но коня поймали сразу и, стреножив, били фары.

Императора одели, хоть он «видеть не желал»,

В длиннорукие кафтаны. Он кричал: «Я шо – боярин?

Вы хотите, чтоб Капитул надо мною хохотал?»

«Христиане» бились долго, ловко шприцами фехтуя,

Колизей дрожал от криков, словно тени на стене.

Всё закончилось в палате вдалеке от мелких сует.

Так разбит был Юлий Цезарь. На войне как на войне!

1994

Монолог актёра

Мой папа был на дело очень скор.

Придя однажды из кино за рубль,

«Хочу типаж», – сказал, как режиссёр, –

И я родился с первого же дубля.

Я с детства был кривляка и позёр,

Но был однажды пчёлами укушен.

«Какой типаж! – воскликнул режиссёр. –

Вот мальчик для битья – похож на грушу».

Пришлось однажды испытать позор:

Я был друзьями в море водки брошен.

«Какой типаж! – воскликнул режиссёр. –

Оно не тонет – значит, человек хороший».

«Какой типаж!» – воскликнул режиссёр.

Сам Куросава ползал на коленях:

«Ты будес первым ниндзя, хоросо? –

То есть убитым первым, в первой сцене».

Однажды с Тайсоном подрался: вышел спор,

Он откусил мне ухо, выпив много.

«Какой типаж!» – воскликнул режиссёр,

Взяв моё ухо к фильму про Ван Гога.

«Какой типаж! – воскликнул режиссёр,

Меня увидев снизу и по пояс. –

Каренину сыграй и будет всё.

Эй, ассистент, бросай его под поезд!»

«Какой типаж!..» – промолвил режиссёр,

И в первый раз мне дали роль немую.

«Ну, опускайте. Тишина, мотор!» –

И надо мной сыграл оркестр вживую.

Пройдёт лет сорок с этих самых пор,

Опять на съёмки надо собираться…

«Какой типаж! – воскликнет режиссёр. –

Ах, бедный Йорик! Я ведь знал его, Гораций».

Монолог режиссёра

К барьеру, господа! Уже готовы?

Четвёртый Пушкин за сегодня – вот денёк!

Все по местам, играем сцену снова,

Иначе не закончим съёмки в срок.

Проверьте пистолеты. Что случилось?

Опять там вместо пороха вода?

Дантес, вы меня очень огорчили,

Ну вот, вы снова встали не туда.

Ну, что не так? Да он с луны свалился!

Ну, кто вам рассказал весь этот бред?

«Душа поэта, он морально застрелился!..»

Вы, видно, тоже, как его, поэт.

Ну, хорошо, пишите себе дома.

Давайте всё сначала, по местам!

Ах, бедный классик, это нам знакомо,

Цитировать не надо, помню сам.

Да я читал: «Душа полна тобою,

Из искры возгорится…» − прошлый век!

Ведь я поэта из себя не строю,

Хоть тоже творческий как будто человек.

Дантес, вы будете стрелять? Ну, в чём же дело?

Скорее пулю, я ведь за день так устал!

Ну, наконец-то, что ж так неумело?

Да ладно, сняли, а теперь – финал.

Вставайте, Пушкин, на сегодня хватит,

Вы можете идти, писать стишки…

«Но он же мёртв!»

Да как же? Вот те нате!

Да ладно, бросьте, на наш век поэтов хватит,

У нас же Пушкиных – хоть складывай в мешки!

* * *

Товарищ, подвиньтесь, здесь места обоим

Нам хватит, в сплетении троп.

Мне негде проспаться, с жильём перебои.

Товарищ, пустите в свой гроб!

Куда вам так много? Не ждите, не ждите

Подушечек с орденами.

Ах, место гитары? Тогда извините,

Должны быть любимые с нами.

Прощайте, нам больше уже не встречаться,

Как жалко, что всё отзвенело...

И всё же приятно порой потолкаться

У гроба, что с собственным телом.

О словах

Вечно правят нами аморалы –

Депутаны и дегенералы.

За много лет до нашей меры

Бывало хуже, но не так.

Слова имели свою веру,

И буквы «эм» не знал чудак.

Теперь другая панорама,

Жизнь лупит гаечным ключом.

Вот скажешь «фак» ты – сразу драма,

И аргументы ни при чём.

С утра встаёшь – повсюду ад,

И крыши едут на парад.

Куда ни сунься, «менталет» у нас нехилый.

Я как-то мыльницу спросил –

Мне дали фотоаппарат.

Я три часа в него пытался втиснуть мыло.

Я денег подкоплю немножко,

Куплю баян и буду принц!

Нет, я имел в виду гармошку,

А оказалось, это шприц…

Хотел к чертям слова послать,

Так ведь не ходят нынче к ним –

Куда подальше проложили путь-дорогу.

Ну, как сказать, о чём писать,

Уж если небо голубым

Уже не может быть, а люди как-то могут?

Ну, о животных я молчу,

Такое мне не по плечу –

Пусть за козла с бараном кто-нибудь ответит.

Перед иконою зажгу автомобильную свечу,

Поем колёс – пусть не дойдёт, так хоть доедет.

Я опять возвращаюсь в табун

* * *

Я жизнь трагически не кончил

И жить комически не начал,

Но я устал скакать от гончих

На благородной своей кляче.

Добро поставив под сомненье,

Я встал на твёрдые подковы,

Закончив жить долготерпеньем

И отбиваться только словом.

Цвет

Непонятно мне – к беде или хорошему

Гулкий топот слышится по свету.

Мне почудилось, что это просто лошади.

Мне хотелось знать, какого они цвета.

Словно мглой, накрыло небо чёрной мыслью, –

Это ночь клубком свернулась над планетой,

И добро, оголодавши, скачет рысью.

Я хотел бы знать, какого оно цвета.

Чья-то радость потерялась между лицами,

Превратившись в ветхие советы,

А весна кропила всех святой водицею.

Я хотел бы знать, какого она цвета.

Я бы возраст узнавал по цвету солнышка,

Только солнце не нашло дороги к лету.

Я стакан допил до самого до донышка.

Я хотел бы знать, какого оно цвета.

Стены круга в сердце грязью отпечатались…

Нынче серое надев, бреду по свету.

Я надеюсь лишь на дали непочатые,

Я хотел бы знать, какого они цвета.

Возвращение

Я опять возвращаюсь в табун.

Племенные, забудьте меня.

Кобылицы, поддайте огня.

Я опять возвращаюсь в табун,

Где та серая лошадь – уже под седлом

Стременами звенит в стороне.

А мечтала ведь быть на коне.

Где та серая лошадь? – уже под седлом.

Где мой брат, благородный скакун,

Ты ли это? В телегу впряжён,

Колокольцами с лентами ты наряжён.

Где мой брат, благородный скакун?

Чьи копыта сломались в пыли?

Подожди, хоть чуть-чуть подержись

За бездарно прожитую жизнь,

Чьи копыта сломались в пыли.

Кто-то ткнулся губами в плечо.

Всё вернулось, взметнулись хвосты.

Кто ещё меня встретит, как ты –

Та, что ткнулась губами в плечо?

Скачки

Ну и конь мне попался – не надо плетей!

До узды ли, и будет ли прок?

Только жёлтая степь всё черней и черней,

А кругом ни людей, ни дорог.

Страшно – только знает жокей:

В скачках не меняют коней.

Где-то сзади осталась гульба и пальба,

Ветер шляпу унёс, трёт сапог.

Кто он – жизнь или смерть, или просто судьба –

Конь, несущий меня без дорог?

Засверкало вдали – вот он, счастья порог!

Шпоры слабнут, теряя бока.

Но не чувствует конь, что несёт вдоль дорог

Уже мёртвого седока.

Скакун

И вскачь, накручивая степь

на лёгкие,

За мной несётся на хвосте

нелёгкая.

Дымится плетью жжёный круп.

Вдогон – толпой.

Оставьте мне последний круг –

он только мой.

Я не вожак! Вам путь открыт

в ваш край степной,

А мне – на скалы. Нечем крыть,

нельзя за мной!

Но сзади ржанье табуна,

лишь только пыль

Звереет, словно сатана,

и бьёт ковыль.

«Табунщик, старый добрый друг, –

кричу – постой!»

Но поздно! Захожу на круг.

Он подо мной.

А скалы ближе. Сердце трёт

об лёгкие,

И с высоты хохочет влёт

нелёгкая...

В обрыв за мной табун слетел

слепым дождём.

Я не вожак, я лишь хотел

своим путём.

Кони

Скоро не будет больно,

Я растаю в лесной реке,

И протянут от жажды кони

Свои губы к моей руке.

И, рассыпав седые гривы,

Звякнут бубны упругих шей

И тихонечко, без надрыва,

Отряхнутся в моей душе.

И загадочным незнакомцем

Пронесутся по небу сны.

Мне заржёт кобылица солнца

И откликнется конь луны,

Поднимаясь к первопрестольной,

К тонкой линии на стекле.

Вот уже и почти не больно,

Лишь копытами по земле…

Разрывая живую нить

Божий Сын

Где-то шагом, где-то плясом

Между тенором и басом

Бездорожьями

За молвой о Божьем сыне,

За монахами босыми,

Криворожими

По земле следы неживой воды.

До тайги едва добрались,

Еле живы мы.

Нечисть тешится, черти с лешими

Раскорячились в траве

Корнями-жилами.

Вот монахи на иконку

Помолились и – в сторонку,

Твой теперь черёд.

Глянь-ка, чудится, под вечер

Деревенька мне навстречу

По тайге бредёт.

Смех из ближнего сарая,

Хаты лепятся по краю

Вкруг часовенки.

Померцали и погасли,

Да я плевал на эти басни

С колоколенки.

Шасть в калитку, все под Богом,

Принимай меня с порога

Прямо в горницу.

Никого, лишь ёлки-палки

Да в углу скелет русалки

Будто молится.

Я что было сил:

«Где ж ты, Божий Сын?

Ты ведь пел мне по ночам,

А я записывал».

Сверху стонами-перезвонами,

Знать, нашла коса на камень –

Кошки с крысами.

В два притопа, в три пролёта

Да на звонницу с налёта,

Только в этот миг

Медный колокол под горло

Сам повесился над прорвой,

Прикусив язык.

Ох, не зря в народе выли –

Глядь, на куполе, на шпиле

Не видать креста.

Враз колени подкосились,

Ни верёвки нет, ни сил,

А до земли – верста.

Всё кругом худые вести.

Я приладил тельный крестик

Рядом с небушком.

То-то бес рассвирепеет!

Обними меня скорее,

Ночь-соседушка.

Оборвался, кто бы слышал,

Как по золотой по крыше,

Головою в лес.

А очнулся – рядом стонет

Божий Сын, а на ладони –

Мой нательный крест.

1992

Разрывая живую нить

Я покрою небо свинцовостью,

Яркой краской выкрашу рот.

Избави меня, чёрт, от новости,

Что меня кто-то где-то ждёт.

Впереди ничего хорошего

На мой век. Это как дать пить.

Скоро зубы сотрутся в крошево.

Чем тогда держаться за нить?

Не таи же, клубок разматывай

Через шею на каждый сук.

Пусть Господь покрывает матами

Мои песни в своём лесу.

Я стучал во все двери, милости

Предлагая на брудершафт.

Лишь одна ты ко мне спустилась

И сквозь вьюгу бросила шарф.

Лишь одна ты с тоской смиренной

Посмотрела в мои глаза.

Ave милая, я твой временный,

Хоть и нет мне пути назад.

От последствий до высшей меры

Ожидание в два конца.

В этот день небо чаще серое,

И за солнцем не шлют гонца.

Надрывайся, свисти по-зимнему,

Вор кладбищенских моих снов.

Пирожки, что в твоей корзине,

Нынче выше любых основ.

Подожди меня гнать беседами

В край неведомый за стеной.

Ты меня не ждала, ты ведала,

Что уже не пойти со мной.

Избави меня, Бог, от ладана

И от веры в твоих божков.

Я нашёл своё зло – и надо ли

Мне стирать с него пыль веков?

Я его высматривал пристально –

Наизлейшее в мире зло.

А оно подошло и без выстрела

Завязало меня узлом.

Вот и вышло, что нет прощения

Тем, кто вызвался в соловьи.

Бог привык не менять решения.

Я привык не менять свои.

Испишу я все стены краской,

Со святыми не выносить.

Сам себе улыбнусь под маской,

Разрывая живую нить.

В некотором царстве

В некотором царстве, в полутёмном государстве

Светлый праздник конца.

Не мечты сбылись, так хоть надежды, но как прежде

Шлют за брагой гонца.

Звякнут колокольные и застынут кольями

Языки набатные на века.

То-то будет пиршество и не будет пришлых, но

Драка завсегда найдёт дурака.

В некотором царстве, в полудетском государстве

Ночь плативших за свет,

Нищих, словно птицы, и бездомных, как убийцы,

И убитых в ответ.

Грянут в небе выстрелы, и захочешь выстрадать

Всё, что предначертано на руках.

Выпустит до донышка всю обойму солнышко,

Но пули не найдётся для дурака.

В некотором царстве, в одномерном государстве

Всем сказали: «Спасён».

Можно жить по-новой, только вымолви три слова:

«Я люблю вас», – и всё.

То-то станет солнечно, и не будет полночи

Людям, подставляющим две руки.

Счастье рядом с истиной, словно море с пристанью.

Да не знают слов таких дураки.

В некотором царстве, в безнадёжном государстве…

Горе от ума

Рвусь, хоть некуда спешить,

Ем не то, что слушаю.

Я ведь накрепко пришит

К светлой глупости души

И ума бездушию.

Обойди весь белый свет,

Всюду затемнение,

Всюду тени – Бога нет.

Где душа не даст ответ –

Ум найдёт сомнение.

Что творю, что делаю, –

Ахнет мать-провидица.

Продал чёрту тело я.

Знать, на чёрном белое

Много лучше видится.

Посмотри себе в карман –

Что на что там множится?

Только солнце задарма.

Даже горе от ума

Без ума не сложится.

Надо ль прошлое листать,

Красить небо кистями?

Ты создай себе Христа

Без гвоздей и без креста

И поверь, как в истину.

Руки горло теребят,

В сотый раз примерясь.

Где душа найдёт себя,

Ум отыщет ересь.

1997

Огнепоклонники

Завидую я вам, огнепоклонники:

Вот бога отхватили, будь здоров!

А я всю жизнь, сбивая лоб поклонами,

Ищу в себе потерянных богов.

Вам бога вызвать – только спичкой чиркнуть.

Спросил: «Ну как?» – и тут же прикурил.

А я жую засохшие просвирки

В надежде, что их кто-то освятил.

А как весна, так Пасха с пирогами.

Как без огня? Зажёг свечу и в храм.

Вот только жаль, что вашими богами

Моих богов сжигают тут и там.

А тут ещё такая неувязка:

То спички отсыреют, то дрова,

А то друзья в блестящих медных касках

Льют из брансбойтов на мои слова.

Раздайте вновь иконную колоду,

Я пробегу губами по стеклу.

А ну-ка, братец дьякон, дай мне ходу,

Иду ва-банк на троицу в углу!

Очередь за счастьем

Зима над городом рассыпалась причастьем,

Смешной прохожий ртом его ловил.

Стояла очередь. «Наверное, за счастьем», –

Подумал он и даже не спросил.

Он на поэта был слегка похожий,

А может, на художника, как знать.

Мурлыкал песню музыкант-прохожий

Да ноги не давали постоять.

Его куда-то постоянно звали –

Писать картины или песни петь.

В снегу следы отыщутся едва ли,

Но он стремился что-нибудь успеть.

Он был любим и сам любил отчасти,

Он был талантлив и немного пьян.

Кто знает, может, это тоже счастье –

Не черновик, а набело роман.

И путь был то асфальтовый, то Млечный,

И голос был то мёртвый, то живой.

Он очередь воспринимал как вечность,

В которой можно быть самим собой.

Но он своё значенье перепутал

С предназначеньем, он судьбы не знал

И отбегал то навсегда, то на минуту,

Но, возвращаясь, снова в очередь вставал.

Всегда последний, словно грешник перед раем,

Не в силах искушенье побороть.

И лишь однажды, вдруг услышав:

«Кто здесь крайний?»,

Он обернулся.

А за ним стоял Господь.

К миру

Невидимо ни зги,

Приходится признать:

Бездомные мозги

Устали воевать.

Ржавеют в головах

И Чехов, и Толстой,

Кто в лес, кто по дрова,

Но только не домой.

Который год в походах,

Где каждый гроб – Господень,

И тысячи убитых

В битвах.

Пройдя и мировую,

И боль, и алиллуйю,

Уходим в дезертиры –

К миру!

Но кто-то шепчет мне:

«А ну скажи-ка речь!

Ведь истина в войне,

А слово – это меч».

Ненужный разговор.

Уж лучше бы творил.

Опять начнётся спор

И даже не пари.

Пуста моя котомка.

Но снова с воем громким

То предки атакуют, то потомки.

Мы, сбросив с плеч погоны,

С одним НЗ-патроном

Уходим в дезертиры

К миру!

Не жалей себя

Не жалей себя. Сколько невидимых бед

Голосуют и машут рукой впереди.

Не жалей себя – и Бог тебя наградит

Лишь за то, что тебя называли «поэт».

Не жалей себя. Быть проигравшим – не срам,

Даже если язык доведёт до беды.

Не жалей себя – и Бог омоет следы

Твоих ног, обожжённых на казнях-кострах.

Не жалей, бережёного чёрт стережёт.

Если к царству идёшь, с ним всегда по пути.

Не жалей себя – и Бог тебя посетит,

И ещё одну звёздочку в небе зажжёт.

Не жалей себя. Так ли тебе нужен трон?

Ты в обойме надежды – последний патрон.

1996

Небесный бой

Нам лишь двадцать, а день словно в косы завит.

Кто постарше, те страх похоронят в уме.

Там в траншее сержант замерзает в крови.

Хоть бы выстрелил кто-нибудь, выбрав момент.

Снег с песком пополам по карманам на треть,

Тропки-вены – и с них, как с иглы, не сойти.

Я успел каждой пуле в глаза посмотреть,

Но одна, как назло, не свернула с пути.

Поднялась в небо грязь, небо вышло в пике,

По груди огнегривый пронёсся, как меч.

Стало очень легко, автомат на руке.

Ну, держитесь теперь, я заставлю вас лечь!

Батальоны мурашек по мокрой спине.

Я ж крещёный, а тут – словно вазу об пол.

Вьются ангелы, будто десантников полк.

Как же так, с нами Бог и на их стороне?

Я, наверно, контужен, мне чудится. Что ж,

Много выпил с утра, вот и тешится бес.

Я не верю, что тьма этих радостных рож –

Настоящие ангелы светлых небес.

Я орал от испуга, слетая с ума.

Что творил автомат, не пойму до сих пор.

Но входили в них пули, как будто в туман,

И в улыбках читался немой приговор.

Значит, правда, и руки повисли, как плеть.

Оглянулся – вернуться б, исправить вину.

Там внизу моё тело склонилось к земле.

Я успел подхватить и очнулся в плену.

1996

* * *

Что вы знаете, люди, обо мне?

Сколько лет уже каждодневный бой.

Что вы знаете о моей войне?

Да не той войне, а с самим собой.

Сверху бомбами бьёт душа под дых,

Снизу совесть не даст головы поднять.

Отчего стреляют свои в своих,

У кого спросить и патронов взять?

Я устал шутить, прикрывая тыл,

Сохранив от глаз чистоту белья.

Сколько лет подряд я неправым был,

Только правды здесь не увидел я.

Отчего нас бьют, до суда немых?

Что ж заранее кипяток бурлит?

Может быть, за то, что когда-то мы

С неба падали да не умерли.

Всё вы знаете о душе в плену.

С вами порох был, только вышел весь.

Лишь по видео поиграв в войну,

Объясните мне, для чего вы здесь?

Я пока живой, я не смог забыть:

Где найдёшь покой, там и смертный час.

Вот и слышу часто приказ судьбы:

«Расстрелять мерзавца!» – в который раз.

Оловянный солдат

Пулей-дурой запало в голову,

Что в огне не сгорает истина.

Так и ты, солдат, должен выстоять,

Ты ж солдат советского олова!

Времени нет оглянуться назад:

Только вперёд, оловянный солдат.

Только вперёд, ты остался один,

Смерти своей ты теперь господин.

Пусть ты уставший, и воздух стеной.

Кто твой фельдмаршал – не всё ли равно?

Если тебя окружил Колизей,

Только в бою обретаешь друзей.

Пленных не брать, только некого брать.

Рота пластмассы – нелепая рать,

Тени почти позабытых побед.

Выпей, солдат, и не требуй ответ.

Сломанный штык и потёртый мундир –

Плата за краткий, безоблачный мир.

Скоро тебя, обрывая уют,

Детские пальцы за плечи возьмут.

Может быть, всё и не то, и не так.

Скользкое время – не время атак

Там, где солдаты – игрушки на час

До увольненья в небесный запас.

2005

Сорокалетье

Вышло всё не по правилам,

Словно по телу инеем:

Ангелы нас оставили,

Люди – и те не приняли.

Мчались друг к другу искрами,

На пепелище свиделись.

Мы же любили искренне,

Нечего нам завидовать.

Окна мои открытые,

Надпись на них флломастером:

«Я была Маргаритою.

Стал ли ты, милый, Мастером?»

Мы не писали повести –

Мы рифмовали золотом,

Но оказалось новостью

Чувство вины и голода.

Идолы разномастные,

Вставшие в круг заранее,

Чтобы не видеть Мастера,

Шедшего на свидание.

Видно, нельзя иначе нам.

Видно, не стану старше я.

Жду, что прозреют зрячие,

В души воды набравшие.

2002

Осень

Первый осенний снег –

Бело-зелёный мир.

Слышится, как во сне,

Песня небесных дыр.

Осень, найди мой дом,

Спрячься от зимних вьюг,

Где мы ещё споём –

И не замкнётся круг.

Город стареет вновь

В сетке дорог-морщин.

Старой любви вино

Сладостней прочих вин.

Осень, найди мой дом,

К окнам прибей листву.

Встанем с тобой вдвоём

На боевом посту.

Осень, мой дом затих

В шаге от зимних стуж.

Как научить других

Пить из небесных луж?

Осень, найди мой дом,

Словно прощальный приз,

Чтобы услышать в нём

Вечное: «Браво, бис!»

Сорок первый (день рождения)

Снег на зелёных листьях –

Седина в сорок первом

Голову мне очистит

От надежды и веры.

Определяет ветер

Наши пути-дороги.

Время летит в карете,

А мы еле тащим ноги.

Водка, друзья, консервы –

Воробьи дней рожденья.

Господи, сорок первый

В хаки меня оденет.

Так повоюем, братья,

Дружно ножом и вилкой,

Всё для победы – ради

«Вазы» моей в опилках.

Снег на зелёных листьях.

Ведомо ли природе,

Что ослабели кисти

Красками хороводить?

Ищут стальные перья

Строчки, не зная брода.

День – это только берег,

Зримый в начале года.

Взгляд Ариадны серый

Вдруг позабудет беды.

Это же сорок первый.

Следующий – победный.

2003

Один день Господа (тысяча лет)

Далеко ещё до побед,

Только что мы, на самом деле?

Я намерен тысячу лет

Находить себя в этом теле.

Нам, солдатам, продавшим страх,

Что ни выстрел, то цель накрыта.

Я как снайпер в своих стихах –

Незамеченный, неубитый.

Я не Тёркин, не обессудь, –

Тот лукавил, видать по роже.

Нам что крест заслужить на грудь,

Что на гроб – он один и тот же.

Далеко ещё до побед,

До ненужных сейчас оваций.

Если день – это тысяча лет,

Нам до ночи ещё держаться.

Отче наш

То ли Божья искра мне,

То ли блажь:

Захотелось выстрадать

«Отче наш».

Да не по зубам, видать,

Голосить.

Вместо «дай» твержу опять:

«Упаси».

Упаси от города

Зимородка.

Не дай Бог, от холода

Лягу с водкой.

Упаси под старость лет

От обоза,

Дай в конце тоннеля свет

Тепловоза.

Не дай Бог от милости

Ждать добра,

Ведь вода спустилась к нам

Без ведра.

Упаси от мысли нас

Задарма

Окунуться в истину

Для ума.

Что ж никак не сходятся

Боль и грусть?

Мать не Богородица –

Вот и злюсь.

Упаси от выстрела

На лету.

Не дай Боже выстрадать

Пустоту.

На колени броситься б.

Кто со мной?

На икону просится

Бог другой.

То ли чья-то искра мне,

То ли блажь.

Оказался искренним

«Отче наш».

2005

Пост

Если нечего есть, может выручить пост.

Если пост на душе – не поможет и лихо.

Уходящие строить небесный погост –

Не строители вовсе, а Божия прихоть.

Им уже невдомёк, что затянут урок,

Что уже от усталости многие взвыли.

Они чистят заплёванный пол-потолок,

Где находится люк с красной надписью «Вылет».

Чья вина, если муза пропела: «Пора»,

Поменявшись квартирами с глупою славой.

Снова щепки летят от пера-топора,

Оттого что поверилось в Божию слабость.

Если нечего есть, может выручить пост.

Если постно душе, то спасёшься едва ли.

Уходящие строить небесный погост

Отвоюют версту и умрут на привале.

Нет, не вёрсты их путь (у версты есть конец),

Не тропинки, которые лезут на стены,

Где скучает в засаде холодный свинец,

Или там, где легко выйти вон через вены.

Видно, плохо любил, если тут же простыл,

Только-только нырнув, не найдя переправы.

Но привычка сжигать за собою мосты,

Может быть, хоть кого-нибудь выучит плавать.

Видит Бог, если день не успеет остыть,

То пожарные смогут натешиться вдосталь,

Ведь горящие вновь за спиною мосты

Освещают нам путь до земного погоста.

* * *

То не вечер – то в глазах тьма, И не хочется зажечь свет. До безверия – один шаг, До прощения – пятьсот лет.

Кто на выдохе ушёл – знал, Как давали ему петь в долг. Не найдётся ли у вас сна Про мою другую жизнь – вдох?

Там, где Богова мука – снег, Только бабу я испечь смог. До апреля мы прошли с ней, Но какой теперь с неё прок?

Сколько девушек – но хоть вой, У принцесс теперь другой взгляд. Загляни в себя – дракон твой Согласится: «Всё не так, брат».

То не утро, если ночь с плеч Не упала, как чужой плащ. Сердце вскрылось и дало течь. Боль пыталась улизнуть вплавь.

Вся вселенная – один шаг Из конца в конец, но как так: Дали в руки мне земной шар, Бросить некуда – вокруг мрак…

Маета

Нам по роду-племени маета:

Если жив остался – готовь оброк.

Пьяным да беременным тошнота,

Трезвым да бездетным ещё не срок.

Пронеси-ка плеть на своём горбу

По местам, где раньше был Божий свет,

Выводи на трассу свою судьбу.

Что, развал колёс? Так других-то нет.

Крылышки у птенчика – Божий дар,

Им бы прочь от стонущей в нас земли.

Скрылся и сгорел в небесах Икар –

И никто не пробует вслед за ним.

Имя светит звёздочкой в темноте

Далеко – да сбудется что-нибудь.

Посмотри-ка – искрами на холсте

Звёзды безымянные курят путь.

Дать чересполосицей по газам:

Коротка печаль, да поможет чёрт.

Если нам отказано в тормозах –

Значит, надо пробовать бить рекорд.

Веселее надо бы жить уметь.

Веруешь в нектар, так не бойся пить.

А во мне под злато рядится медь

Да ещё хохочет: мол, будем жить!

Стрелки на спидометре просят: «Взлёт!».

Пожелай себе поскорей найти

Точку от опоры вести отсчёт.

Знамо дело, точка в конце пути.

При дороге лёг полосатый столб.

Миг – и ты со скоростью не в ладу…

Накрывай, хозяин, скорей на стол,

Я незваным гостем к тебе иду.

Эра недоверий

Боль ворвалась в тело и раскрыла двери.

Вышла за пределы эра недоверий.

Что сбылось, не треснет, не уйдёт в потери.

Но зачем мне крестик, если дело в вере?

Что ж мы шьём по мерке то, что не измерить?

Сколько ж надо вере, чтобы не померкнуть?

Всё едино, слитно – люди, птицы, звери.

Для чего молитва, если дело в вере?

Я бегу из центра на далёкий берег.

Для чего мне церковь, если дело в вере?

Белое на сером – вот и вся примерка.

Как же нашу Веру да надеть на Верку?

Боль ворвалась в белом и закрыла двери.

Для чего мне тело, если дело в вере?

2005

Вот она, моя Родина

Боян

Возрадуйтесь! Ещё Боян поднимет свои гусли

После боя, после боя.

И застынут в небе пуганые гуси

Чёрным клином, согнутой рукою.

Поздно понял ты, певец, что должен выжить,

Чтобы в скоморошьем балагане

Хоть на миг сорвался смех. И клоун рыжий

Позабудет брызнуть слёзы и устанет.

А бояре в праздничных бородах и кафтанах

Бросят кубками в него.

Мне напомнит это звон стаканов

За столом, когда придёт другой.

А бояре в праздничных нарядах от народа

Бросят три монеты в старика,

Словно три огня. И он, облитый потом,

Заживо сгорит в моих руках.

Возрадуйтесь! Ещё Боян поднимет свои веки

На тёмные века, на тёмные века.

Я больше не смогу: на мне, как на калеке,

Бинтов и вывихов… Я грязная река

Подмытых городов. Я кровь на латах.

Я меч Господень. Я меч Господень,

Что вырвал сатана из рук солдата.

Пока ещё поэт, пока ещё свободен.

А бояре в праздничных речах забудут повод,

Закусив вино чужой виной.

Их не жгут стихи, раздетые до слова,

И слепой певец давно в пивной.

А бояре в праздничных ночах найдут другого,

Незаметно сбросят панику с лица.

В этом мире всё, как правило, не ново

В ожидании счастливого конца.

Возрадуйтесь! Ещё Боян на сцене и в цветах

На дне покоя, на дне покоя.

Он звал меня, и что-то бьёт в висках,

Как перед боем...

Бунт черни

Поутру в полутьме и ещё до того,

Как Всевышний поймает зарю на крючок,

Тихо вслушайся: нет ли за дверью шагов?

Не идёт ли войной на тебя Пугачёв?

Гори всё дымом-пламенем, да нам ли отвечать?

Всё спишут на отмщение татарам.

Сгибается в поклоне чья-то тонкая свеча,

Зажжённая во здравие пожара.

Богатыри, увы, земли великорослой,

Цвет рыцарства с сохой наперевес,

(Да что там мельницы, ведь это слишком просто!)

Рубили мельников под ветхий благовест.

…Богоматерь с казанской иконки,

Помнишь время Бориса и Глеба?

Где ты ходишь, какою сторонкой,

До людского безумия слепа?

Всем сестрам по серьгам, да братьям по вилам,

И всё, что хочешь, у чёрта проси.

Растянулись по телу на долгие мили

Пни да кочки от острых осин.

Половодье крови, в ней по горло стоит, проповедует вор.

Ох, широка ты, пасть народная, поди сыщи затычку.

Не разобрать слова, но чудится, в упор,

Сметая прочь мозги: «Сарынь на кичку!»

Кто бросит вызов, не дождавшись бед?

Мой колокольчик всё звонит к вечерне.

Не слышите? Но он кричит вослед:

«Что может быть страшнее бунта черни?»

Что горит там? Да церковь, вестимо.

Эй, красавица, ну-ка погодь!..

И пошла она, солнцем палима,

Повторяя: «Суди их Господь».

1993

Родина

Вот она, моя Родина, –

В домике на окраине,

А во дворе колодина,

Где я казнил в себе Каина.

Эх, до чего же легко дышать,

Здесь не погодка – погодина.

Что же иудины не спешат

Дружно на плаху за Родину?

Видишь, в запое твоя весна

Подзадержалась в моём дому.

Мы ей, конечно, нальём вина.

Там разберёмся, за что кому.

Я раздобуду тебе тепла,

Я донесу до тебя апрель,

Ну, а потом под гармони плачь

Срежет нас очередью капель.

Весело вздёрнем на шею флаг –

Видит ли Родина эту смерть?

Ты подскажи, я не знаю как,

Как научиться любить во сне?

Мёртворождённые ангелы

Славу поют, аллилуйкают.

Всем по делам ли, по рангу ли.

Тем, кто не слышит, – басовый кнут.

Вот она, шутка, с горохом шут,

Вот она, музыка за гроши.

Пой же за Родину, я прошу.

Если не можешь – тогда пляши.

Матушка звона, да где же звон?

Что-то с похмелья не стонется.

Видно, родимая испокон

Барыню пляшет на звоннице.

А на губах незнакомый смех –

Лёгкий да с горечью горюшка.

Вроде бы я, да наружу мех.

Вот тебе бритвой из горлышка!

Что ж, налетай, всех прошу к столу,

Будем судить да рядить сплеча!

А кто там казнённый лежит в углу?

Это ж я Родину… сгоряча.

Вот она, моя Родина, –

В домике на окраине,

А во дворе колодина

Ждёт своего хозяина…

2007

Память

Всё, что минуло, вроде сгинуло,

Нет ни шрама, ни даже родинки.

Только память взяла да вынула,

И на блюдечко: «Кушай, родненький».

Видно, правда – слово не золото

Там, где время казнили плётками,

Право-дело ковали молотом,

Право-слово плели решётками.

Те, что сгинули, шашки вынули –

И веди нас, Будённый, по Родине.

А весна да по венам хлынула

Чёрной кровью из ягод смородины.

Видно, правда – ещё не Истина,

Полон дом церквей без святых крестов.

На реке память ставит пристани

Вдаль от мест, где лежал золотой престол.

Врежь по матушке и не жди вестей

И тепла от былого ребячества.

Всех прошу за стол, не жалей костей.

Благодарствую, память, Ваше Козлячество.

Поделом

Как за семь не отпетых бед

Мне, как крайнему, приготовлена роль козла.

Я охотник, как все, или нет –

Я арена охоты под куполом цвета зла.

Красен мундир пятном,

Поделом же мне, ослепшему, поделом.

Остановимся, сделав крюк,

Постреляем по консервным банкам, откликнется лес.

Захмелевшему глухарю

Не хватает красной краски, он под пули полез.

Красен мундир пятном,

Поделом ему, ослепшему, поделом.

Я бы стаю повёл на юг.

Постреляют – братья скажут: «Неправильно вёл».

Промахнётся он – ну что ж, подпою.

Он так долго за самым красивым шёл.

Красен мундир пятном,

Поделом ему, ослепшему, поделом.

Пожалей свою стаю, Творец,

Опусти лук и стрелы: нет больше вины,

Чем природы венец

По подобию образа сатаны.

Красен мундир пятном,

Поделом всем нам, одуревшим, поделом.

1993

Кум да кума

Ох, землица парит,

А Водолей не проспит.

А добавьте-ка пару.

Ходят твари по парам,

Крошки клюют

Да ноженьки бьют –

Ум-кум

Да кума-сума.

Ах, как весело жить,

Словно петь или пить.

Да хотя бы успеть

Своё имя сложить,

Не умея писать,

Не умея творить,

А потому что насрать –

И все в дерьме буквари.

Отсидев десять лет,

Кто по миру с умом,

Ум в суме, кум с кумой

Обошли целый свет

Да всё искали ответ,

Что короче, чем миг,

Где начало есть тьмы,

А к ним упор со спины

Голубой брат-мужик

Полюбовно приник

С незапамятных пор

По привычке тюрьмы.

Как друг друга все мы

Любим – вешай топор,

Нынче в нас по душам

Плач да спор-разговор.

Вот нас пронесло,

И с утра – мёртвый сон.

Кто-то слышал, был звон.

А по слухам, был слон.

Как он бабу с веслом

Принял просто за сон,

Просто розовый слон,

Просто розовый сон.

Ах, как ему повезло,

Да и бог с ней, с сумой.

Коль с ума не сойти,

Кум не бредит кумой,

Грудь не ломит в горсти.

Голь поверит в штаны.

Не кради, не убий,

С рюкзаками вины

Помоги, подсоби.

А где-то кум да с кумой,

Да с больной головой,

Брось плясать-ка, постой.

Крепкий чай, на губах заварка.

О хорошем вдруг ворон каркнул.

В три дождя новый день спустился,

И никто от него не скрылся.

И я умер счастливый, мокрый.

Тело вынесли, вынесли окна.

И последний небесный округ

Принял всех, кто успел промокнуть.

Кайтесь, волки

В. С. Высоцкому

Тише, люди, выслушайте волка!..

Но ответом – карабина щёлк.

Люди на охоте – те же волки,

Только я ведь настоящий волк.

Люди-волки, дикие желанья.

Это значит, кто пришёл сюда,

Позабыв священные писанья,

Тем припомнят в страшный день суда.

Ухожу, не страшен круг флажковый,

Ноги сами рвутся до небес.

Только что там? Сзади звук рожковый,

Сзади снова лаем стонет лес.

Не сова ли на вершине кычет?

Жизнь – охота, смысл – кто кого.

Не у нас ли взят людской обычай –

Целой сворой против одного?

Из кустов смеётся ствольным глазом

Смерть, сменив косу на карабин.

Я рычу и сбрасываю разом

Двух последних псов, и я один!

Поздно выть – последние мгновенья.

Знать, не долог этот волчий век.

Почему же нет для нас прощенья?

Я же волк, а значит – человек.

Кайтесь, волки! Может быть, не поздно.

Только вижу из последних снов:

Чьи-то лапы вспарывают воздух,

Разрывая мякоть облаков.

* * *

Когда в полночь луна отлучится по делу

И на полном бегу промахнётся Акелла,

Когда волк-одиночка

Не впишется в строчку,

Ждать не так уж и долго

В резерве у Бога.

Когда сбудется, что никогда не сбывалось,

И когда запоют, что уже запевалось,

Когда встретятся снова

Дух и верное слово,

В карауле почётном

Над могилою чёрта.

И когда потеряет работу надежда,

А слова сбросят наземь чужие одежды,

Бочка мёда без дёгтя,

А плечо вместо локтя,

Ожидания малость –

Столько, сколько осталось.

Когда кто-нибудь вспомнит, что мы одной крови,

Что до гроба любовь несравнима с Любовью,

Когда чувства до хруста,

Когда радость под дых,

Вот тогда станет пусто

В пантеоне святых.

И тогда я свихнусь от того, что не верил,

От того, что считал то года, то потери,

От того, что листать

Наши светлые души,

Не снимая с креста,

Будут самые лучшие.

1995

Ванька Каин

Александру Башлачёву

Снова снег, снова буря и град,

Снова смерти сухая ладонь.

И терзает гармонь

Ванька Каин – мой названый брат.

Вновь четыре шага до греха.

«Что ж ты, Ванька, даёшь петуха!

Коль не тянешь, не пой,

Не срамись, так-то, брат».

В темноте вязнет пламя свечи,

Мир разломан на сто половин.

Я сто первый, и я не один, но один.

И всё тише звучит

Самый громкий последний куплет.

Да с гармоникой вяжет дуэт

Бой гитары в ночи.

Печь погасла, не всё ли равно,

А мы в тулуп на всю жизнь с головой.

«Помолчи-ка, Ванюш, нас с тобой

Уж не слышат давно.

Не взыщи, но в финале одно –

Кому пуля, кому-то окно.

Никому мы с тобой

Не нужны со своею виной».

И осталось лишь в землю залечь –

Там, глядишь, в сорняках прорасту.

Сквозь бетон проползти по кресту

Или счастье отречь.

Будто вот оно – только возьми!

Отойти от ненужной возни,

Да и голову с плеч.

Я, наверное, просто уйду

В зимний лес. Волки-братья меня

Похоронят к исходу февральского дня

В белоснежном саду.

Звякнет холод скрипичным ключом,

Став последним моим палачом

То ли в том, то ли в этом году.

Брат на брата, но то не про нас.

«Так что, Ванька, гляди веселей!

Нет в соперниках больше гармони твоей

В этот раз».

Кто зовёт меня в снежную даль?

Вон смотри, на подходе февраль.

Я иду, я иду, подождите меня,

Я сейчас!

* * *

Какие жалобы на старость без угла,

На юность нищую и молодость без роз!

Все нитки кончились, и ржавая игла

Не вышьет золотом. Я был и есть всерьёз.

Вглядитесь в мелкую речушку ваших лет,

Переберите сотню камешков со дна.

И в каждом камешке отыщите ответ

На все вопросы от сегодняшнего дня.

1995

* * *

Ой, держись за меня, беда,

Мой последний кусочек хлеба.

Ой, неси ты меня туда,

Где полощется парус неба.

Ой, держись за меня, любовь,

Мой ещё не надетый саван.

Проведи нас сквозь скрежет зубов,

Как сквозь рифы, в небесную гавань.

Ой, держись за меня, звезда,

Я не зря в твой обман поверил.

Отведи меня к поездам,

Увозящим мои потери.

Ой, держись за меня, мой сын,

За гитару – моё распятье.

Ой, не верь, когда скажут псы,

Что отец твой когда-то спятил.

Двадцать первый век

Не в посмертии моя прибыль, А в том доме, что стоял прочно. «Двадцать первый» на перрон прибыл, А я в двадцатом остаюсь точно.

Как мне жить, когда вокруг кодла, И поломана в боях лопасть? Если сделать шаг назад – подлость. Если сделать шаг вперёд – пропасть.

Говорим, а на губах плесень, И всё шире на умах уши. Как мотив совсем плохой песни – Ненавидишь, но привык слушать.

Нет богатства, хоть и нет лени. Мой «вчерабль» на мели в пояс. Я боюсь, что если дать денег, Вдруг куплю билет на ваш поезд.

И отстал на век мой век-плотник, Охраняя всё, что в нас было, От того, что в ход пошли локти, Чтобы сказку сделать вновь быдлом.

Кто-то скажет, прочитав повесть: «Где ты слов таких набрал страшных?» Да простит меня моя совесть, Ведь слова-то, как и век, – ваши.

2004

Пересиль себя

Пересиль себя, напиши хоть строчку,

Не справляй по России тризны

И на шее церквушки-дочки

Сыном-колоколом повисни.

Пересиль себя, напиши хоть строчку,

Бей по трещинам первенцем-криком.

Видишь, пьяный звонарь хохочет

Над твоим полуночным хрипом?

Пересиль себя, напиши хоть строчку,

И, от новых обид тупея,

Разукрась свою жизнь – тёмну ночку –

В детской книжке за десять копеек.

Пересиль себя, напиши хоть строчку,

Новый образ слепи из тучи.

Но сколько ж можно себя морочить,

Что когда-нибудь будет лучше?

Светлана Седина

От составителя.

Светлана Седина – литературная мистификация Денисенко. В начале 2000-х он придумал несуществующую поэтессу, от лица которой написал цикл женских стихов. Многие знакомые Сергея поверили в её существование и даже просили познакомить их с Сединой. В конце концов Сергей раскрыл мистификацию, но судьба оказалась мистификатором посерьёзнее. Через полгода после смерти Денисенко рядом с его могилой похоронили женщину. Фамилия этой женщины – Седина.

Галатея

Я была рождена случайно,

Как спасенье в сезон инсультов.

И рожденье моё встречали

Свет в окне да похмельный скульптор.

Он лепил из своих желаний

Непонятную мне идею

И не ведал, что слово станет

Новоявленной Галатеей.

Мне открылось в его объятьях

Право голоса первой ночи,

Право вылить себе на платье

Первой строчки один глоточек.

Я разбила в осколки кремний,

Выйдя в сшитом тобой убранстве.

Я собой заменила время,

Став на время твоим пространством.

Ты меня научил за счастье

Быть распятой, раздетой, спетой,

Проявляясь в порыве власти

Неоткрытою частью света.

Я тебя научу рождаться

В незнакомых тебе желаньях,

Как ещё одна эмиграция

В мир, который уже за гранью.

Нельзя

Огради себя от меня

Пологом –

Мне-то нельзя.

Огради себя от огня

Облаком –

Мне-то нельзя.

Огради себя от ночей

Простынью –

Мне-то нельзя.

Можешь прийти ничей

К осени –

Мне-то нельзя.

Огради себя от разлук

Компасом –

Мне-то нельзя.

Если память сойдёт на круг,

Скомкаешь –

Мне-то нельзя.

Огради себя, назови

Холодом –

Мне-то нельзя.

Можешь вовсе не знать любви

Голода –

Мне бы нельзя.

Оборона осени

Солнце на запад,

Лето на юг…

Одиноко стою

В ожидании залпа –

Воин в строю.

Гром – канонада,

Дождь – пулемёт…

Что меня ждёт

В летнем наряде

Ночь напролёт?

Снег, бездорожье…

Осень, не плачь!

День без тепла

Выдержать можно

В дзоте дупла.

Радость простая –

Солнечный мир.

Но с Колымы

Вновь наступает

Войско Зимы.

Осень с перрона

Машет – бежать!

Значит, держать

Мне оборону

Там, где межа.

Выйдет галопом

Лёгкий отряд.

Будет парад,

Если в зимних окопах –

Летний наряд.

* * *

Я считала, что всё прекрасно,

Да считала, видать, неверно:

По погоде выходит ясно,

А по жизни обычно скверно.

Я считала везенье тенью,

Рассыпая советов горсти.

Но на карте любовь – мгновенье,

А по жизни – года и вёрсты.

Я считала, что я делилась

Даже с тем, кто забыт, заброшен.

Не считала я только силы.

Видно, их не осталось больше…

Жду

Я жду твоего приезда,

Считаю года, недели.

Уже холода одели

Твой облик, слегка нетрезвый.

Всё чаще гляжу невнятно,

Всё меньше слезинок в росах…

Когда же пойдёт обратно

Отсчёт от зимы на осень?

Что день, всё равно, что месяц,

И в доме до страха пусто,

Где мысли пытают чувства –

Насколько мы были вместе?

Считаю года, как звенья.

Но если порвутся путы,

Я благословлю минуты

И превращу в мгновенья.

* * *

Если ко мне подойдёт молодой господин,

Скажет, в глаза заглянув: «Ты одна, я один.

Нам ли бояться весеннего тонкого льда?»

Я не скажу ему «нет», я скажу ему «да».

Если ко мне подойдёт молода и стройна,

Скажет, глаза опустив: «Ты одна, я одна.

Нам ли бояться молвы и людского суда?»

Я б не сказала ей «нет», я сказала бы «да».

Площадь иссушена взглядом задумчиво-злым.

Вот и октябрь уносит мечтательный дым.

Видимо, встретились где-то один на один

Та молодая и тот молодой господин…

* * *

Обманута временем, временно

Полужива.

Дайте осколок кремния,

Чтобы поджечь слова.

Сломана, брошена временно,

Молча кричу.

Чувствую, что беременна

Тройней каких-то чувств.

Выпита, брошена – временно,

Верю в обман.

Всё ещё не Каренина –

Это не мой роман.

* * *

Не знаю, милая, зачем

Ищу себя в порыве страсти,

Хоть понимаю слишком часто,

Что мир вокруг и глух и нем.

Невольно хочется страдать

И разговаривать стихами

С деревьями и мотыльками,

Чужими в наших городах.

* * *

Я больна,

Моя кожа полна ощущений.

Я – волна,

Я усну в одеяльном ущелье.

Я умру

От пылинки под простынью белой,

В кровь сотру

До прозрачности тонкое тело.

Боже мой,

Сколько видел ты нас, отболевших,

Над собой

Приподняв опустевший подсвечник.

Я лечу,

Только, кажется, небо пропало.

На свечу

Одинокая капля упала.

Образ твой

Мне откроет весну на мгновенье.

Рождество

Будет завтра, а нынче спасенье.

Поэту Михаилу Гутману

Гутмана – сказали – почитай-ка,

Принесли книжонку – мал-мала.

Прочитала – мизерная пайка

Поразила.

Явно не ждала.

На прогулку лёгкую, как лодка,

Шёл, презрев другие города,

Голиафом. Но Давид — Haxодка

Камнем придавила навсегда.

Текстами, халтурою ограблен,

Не нажив приличный капитал,

Тонущей поэзии кораблик

Так и не покинул капитан.

А стихи – я разве не сказала,

Что писать больнее, чем читать?

Я стихи читала у вокзала.

Как теперь отсюда уезжать?..

* * *

Смотри – вот твоё облако.

Такое бывает редко — увидеть Своё облако.

Теперь тебе надо написать на нём своё имя.

Да не пальцем!

Ну вот, ты всё испортил…

Я влюблена, во мне играют вина,

Слиянье цвета – вишни и огня.

Я влюблена в холодного мужчину,

Умеющего видеть сквозь меня.

Да, я такая, пылкая до гнева,

До пламени на кончиках ногтей,

В который раз цветами из-под снега

Хочу пробиться в мир его ночей.

Мне кажется, что холод – это маска,

Плотина для бушующей реки,

Несущей обжигающую ласку

И золотые лёгкие пески.

Держу в руках сверкающую льдину.

Апрельская картина как итог:

Под пальцами растаявший мужчина –

Обычная вода у моих ног…

Зонты

А на улице морось,

Цветом неба одеты менты,

Вырастают грибами зонты –

Разноцветная поросль.

Тучи небо накрыли,

Но грибам нипочём этот страх –

В яркой шляпке, на тонких ногах

Вырастают до крыльев.

Кто-то бродит с корзиной,

Раздвигая деревья – траву.

Я кричу.

Только вместо «Ау!»

3апах мокрой осины.

Я иду по планете,

В одиночку ищу облака.

Если я не найду грибника,

Пусть сорвёт меня ветер.

Ладом по душе

Любовь и слово

Смотрел на мотыльков – и мысль простая

Возникла, словно ягодка на блюдце:

О сколько же влюблённостей порхают

Вокруг любви, не смея прикоснуться!..

Было время за силой,

А небо за лужей,

Но любовь оплатила

И дружбу, и службу.

И голодная, словно

Худая примета,

Она вышла за слово

Простого поэта.

Он не верил в неё,

Правя миром и пиром,

И, борясь за своё,

Шёл на чёрные дыры.

Он не мог лишь понять

Ощущения «недо…».

Он хотел воевать,

Он не знал:

без любви не бывает победы.

В детских играх находят

Не тех, что искали.

Нынче солнышко водит,

И его запятнали.

И никто не осудит

За чувство и слово.

В перебитой посуде

Осколки сверхновой.

Он достал небеса,

Умоляя о ближних,

Он читал голоса

С верхней ноты до нижней.

Клетки нервов заполнив –

То крестик, то нолик,

Он считал себя вольным,

Но жизнь зачеркнула всё поле.

Не откроется дверца,

Если кто-то сдаётся.

Бой окончен, но сердце

По-прежнему бьётся.

За колючим пределом

Все стороны света.

Жаль, что чувства редеют,

Не видя ответа.

И уже не любя

Мир воинственной брани,

Он взорвался в себя,

Никого не поранив.

Он пошёл на убой,

Из орла сделав решку.

Он поверил в любовь,

Лишь увидев её постаревшей.

Ладом по душе

Ладом по душе, солнце до ушей,

Чтоб не позабыть быть.

Быть среди гостей с роком на хвосте

Да тянуть свою нить.

Счастье – третий сорт – вымету, как сор,

И пойду искать суть.

Станет горячо. Марья за плечом

Скажет мне вослед: «Будь!»

Нам бы не пропасть – узкая тропа,

Камень на тропе крут.

И «забавы для» вертится земля,

А часы стоят - ждут.

Наломавши дров, поджигай свой кров

Да не стой столбом – пой.

Время не жалей: к голове твоей

Скоро приплывёт Ной.

Понесёт наш дом лодкой за водой,

Нас ещё не ждут здесь.

Выходи в эфир, если гибнет мир.

За разлуку ночь – месть.

В небо не войдёшь, если не поймёшь,

Что там, за стеклом луж.

Новое кольцо, новое лицо –

Новоселье двух душ.

Обернусь на шаг – там моя душа

Вяжет ли платком грудь.

Выдержу недуг, а потом пойду

Провожать звезду в путь.

Ладом по душе, солнце до ушей,

Чтоб не позабыть быть.

Быть среди гостей, сроком на хвосте

Дотянуть свою нить.

2005

День рождения матери

Поздравляю!

В лужах осень годы-листья собирает,

В небе просинь.

На веселье не расчитывала осень –

И напрасно:

Всё прекрасно.

О годах мы позабыть её попросим.

Ты устала.

Ты всю жизнь берёзкой в поле простояла.

Твои силы

Дождь и ветер не ломали, а растили.

Всё прекрасно.

И напрасно

В полный голос ветры злые голосили.

Поздравляю,

Глажу нежно, годы-листья распрямляя.

В день осенний

Дождик, может быть, прольёт твои сомненья –

И напрасно:

Всё прекрасно.

С днём рожденья тебя, мама, с днём рожденья.

1991

Зёрнышко

Если б вышло красно солнышко

Посмотреть на мир да окно открыть!..

В чёрной глине

Бьётся зёрнышко,

В синей тине

Тонет птичий крик.

Видно, солнышко вновь не выспалось.

Видно, у земли кругом голова.

Мелкий дождик

Пишет исповедь,

Да не может

Подобрать слова.

С моря запахи тянут волоком

Ветер трепетный, да луна – вампир.

На аркане

Бьётся облако,

Вошь в кармане

Бьёт подковами.

Но не вышло из моря солнышко.

Не заметил сам, как уже – старик...

Схоронили

В глине зёрнышко,

Утопили

В небе птичий крик.

1996

Пара зёрнышек

Пара зёрнышек легла плечом к плечу

В голом поле.

Две пылинки танцевали по лучу

На подоле.

Человек искал неведомую даль,

Глядя в омут,

Но в глазах уже потрескалась эмаль

Цвета дома.

Две пылинки – зачинатели веков,

Как их имя?

Человек откроет мир без дураков,

Ставши ими.

Человек бежал быстрее своих лет

Вдаль за прошлым.

Пара зёрнышек увидела рассвет

На подошвах.

Пара зёрнышек пришла издалека,

Вновь гадая,

Отчего их человек понять никак

Не желает.

Человек не смог узнать из-за потерь,

Что под лаком.

Он смотрел наверх и понял, что теперь

Время плакать.

Может, мы и вовсе не были детьми,

Не родились…

Две слезинки так хотели видеть мир,

Но скатились.

Каждый светел

Каждый светел в своей светёлке.

В стоге сена, как две иголки,

Двое встретились и взлетели,

Всё спалили, да не сгорели.

Пили горько да ели сладко.

Каждый светел в своей кроватке.

Каждый светел в своей светёлке.

Окна выбиты, всё в осколках.

Каждый лучик в них по алмазу,

Да хозяин-Мороз, зараза,

Забирает тепло и роздых

И бросает в осколки звёзды.

Каждый светел в своей светлице.

Тошно в небе без синей птицы.

Как в конюшне гарцуют кони,

Каждый верит в своей попоне.

Сыпь гитара, копыта звонче

За поэта, что плохо кончит.

Голос умер, остались сказки,

И ему не хватило ласки.

Каждый светел в своей светёлке.

Души прибраны, всё по полкам.

Гости, дым, потолки из сажи,

У дверей перебита стража.

Разговор – как стрельба с погоней,

Что-то чёрное на ладони.

Всё по правилам, без предела –

Две поправки: любовь и тело.

Двое ночь унесли в карманах,

Утром встретились в океанах.

Оглянулись – а всё, как прежде.

Спите, бедные, есть надежда.

1994

Нас лишь двое

Как же выбрать, что надо – и надо ли

Упираться, пока не взвоешь?

Зря ты, бабка, сказала надвое,

Будто ведала, что нас двое…

Нас лишь двое: то Мадонна с младенцем,

То младенец с игрушкой,

То стрела через сердце,

То мышка с норушкой.

Нас лишь двое: дороги, бегущие рядом,

Что особенно странно,

Если каждому выйти надо

В непохожие, разные страны.

Дать полжизни за глоточек отравы,

У развилки меняя имя,

Если справа этаких правят,

Если слева правят такими.

Нас лишь двое, и это удел немногих.

Но однажды, устав без меры,

Разойдутся наши пути-дороги,

Но всего лишь на десять шагов – к барьеру.

Руки

Вот мои руки, возьми и примерь

К наготе своей – не стыдись.

В этой драке, где слово – смерть,

Ты моя побеждённая жизнь.

Вот и зелье в ночи готово,

Ждущих ртов по ночам не счесть.

Да, любовь – это только повод

Друг за друга друг друга съесть.

Вот моё горе, возьми и примерь,

С высоты своей опустись.

Здесь, предсказывая потери,

Наши души дадут стриптиз.

Мы с тобою лишь тень империи,

В царстве солнца недолгий след.

Помнишь, милая, в третьей серии

Кто-то выключил сдуру свет?

И там, охваченная поэзией,

Словно дикая степь огнём,

Полуголая, как ты грезила,

Чтобы стало светлей, чем днём.

Только спьяну и тень горда –

Как с нечистою силой бьюсь:

Ты моя Золотая Орда,

Я твоя Пресвятая Русь.

Вот рассказ на иную книгу –

Я прочёл и даю ответ:

Сброшу чёртово твоё иго

Через триста счастливых лет.

* * *

Повлюблялись по-русски

С мордобоем и кровью,

И опять без закуски –

За семью и здоровье.

Я не граф и без грима,

Древнерусский отныне.

Нам все титулы мимо.

Вот и ты – не графиня.

Ты же ночи сносила,

Как по нотам с пюпитра.

Где ты, русская сила?

Где ты, после поллитра?

Граф проспится с артисткой,

А жена с батраками.

Путь до сердца неблизкий,

Если мерять руками.

Между ними недели

И соседки-старушки,

А на общей постели

Две чужие подушки.

Жизнь – не шорохи вальса,

Чаще – чьи-то огрызки.

Я по-русски влюблялся,

Уходил по-английски.

Графский вензель на дверце

За соседней оградой.

Отзовись, моё сердце,

На твой стон перепадом.

* * *

Проснувшись, потихоньку позови,

Взгляни на стол – всё к празднику готово.

Мы будем говорить не о любви –

Она жива, пока о ней ни слова.

Мы два часа назад сошли с ума,

Мы мельницы грехов, да хлебом – вера,

Где рвутся через утренний туман

Две капельки дождя на фоне сером.

Мы будем пить их долго, не спеша.

Рай в шалаше не ведает подмены.

Соломенная вера хороша –

Горит во славу Господа отменно.

Взгляни наверх – я, как и ты, готов

Увидеть разноцветную подкову.

У радуги нет основных цветов,

Нет белого и чёрного – земного.

Как не пропасть, пустив по миру мир,

Как не кричать в невыдуманной песне

И чем себя любимого кормить,

Пока душа от святости не треснет?

Что сварено на Божеской плите,

Оценим по невымытой посуде.

Но сколько можно ползать в темноте,

Отыскивая ощупью, что будет?

Ну что ж, летим, окончен разговор.

Не бойся, что наш путь далёк и вечен,

Ведь пропасти – вершины чьих-то гор,

Других миров, летящих нам навстречу.

Поэт и любовь

В нём проживала звезда

Из тех, которых не ждут,

Их называют «беда»,

Пока в себе не найдут.

Порхала лёгкая жизнь,

Слова тянули на кол,

И всё, чем он дорожил,

Ему давалось легко.

В открытой лодке несло

Хоть на добро, хоть на зло.

Но Бог и это простил –

И он всерьёз полюбил.

Всё перепуталось в нём,

А счастье, пряча смешок,

Прошлось по чувствам огнём

И стёрло зло в порошок.

Из тысяч слов, что внутри,

Ему осталось лишь три.

Да, он был счастлив, но в нём

Сгорало что-то живьём.

Да, он хотел быть таким,

Не ведать горя и зим.

И может быть, радостно пил

Лишь потому, что любил.

Он верил в «да» или «нет»,

Он не оставил свой пост.

Ну как же – быть на войне

И не вставать в полный рост?

Но он держал всё в себе,

Волок себя на горбе

И выбивался из сил –

Да потому что любил.

Он, словно птица, взлетел

В свою небесную глушь.

Там, где трагедия тел

Сродни комедии душ,

Среди незримых дорог

Где проживала звезда,

Он отыскал свой цветок

С простым названьем «беда».

Цветам так долго цвести

За голубой синевой.

Её ведь можно простить –

Она любила его.

Три половины

Когда мы уйдём…

Впрочем, что тут кривить, – когда мы умрём,

И общий наш крест на могиле, поставленный даром,

Расколет всего через месяц первый мартовский гром

На три половины – твою и мою, и гитары.

Когда допоём, ты, наверно, не будешь хитрить,

Ревнуя к ремню, что опять мои плечи обвил.

По мне дважды два – не четыре, не пять, - только три,

Иначе любовь на любовь не даёт нам любви.

Когда мы, ломая улыбку, сведём наши рты,

Друг друга сжигая, забудем причину пожара.

И может быть, кто долетит до заветной черты,

Где мы навсегда лишь втроём – ты да я, да гитара.

Когда, чёрт возьми, сменим место и повод для драк,

Найдётся кассета, оставшись забытой, ничьей.

И будет во мне ковыряться какой-то чудак,

Как прежде копались и мы в тех, кто нас поумней.

Когда из горящего облака выпрыгнем вниз

И сядем в оградах среди усмирённых гордынь,

В последний разок тронем струны, как будто на «бис»

Во имя меня и тебя, и гитары, – аминь.

1991

Перекурим у дороги

Перекурим у дороги,

У могилок одноногих,

В трёх некошеных рядах

На задах.

Кто-то просто неизвестный

Замесил на небе тесто

И слепил зверей игрушки –

Наши души.

Отнеси букет печалей

Тем, кого мы не узнали,

Тем, кто в жизни виноватой

Стали датой.

Нам уже плевать на возраст –

Никогда не будет поздно

Нашей встрече за горой,

Нарисованной тобой.

Я бы продал это царство,

Чтоб задрать подол цветастый

У сидящей надо мной,

Надо мной, но не со мной.

Наказание за гордость –

На моей оградке стёрлись

Имя, дата, а твоя

Дата новая.

Вот и всё

Вот и всё, где всё хорошо, Зло посажено в белый мешок. Пусть простит, если сможет. До и после – не время тел, Если мысленно с тем, С кем меняешься кожей.

Вот и всё, где всё множишь на два, И уже не нужна голова. Пусть простит, если сможет. Где нет силы с утра, Только пепел костра, Так на небо похожий.

Вот и всё, где всё через край, Я у мира весну украл. Пусть простит, если сможет, За тот бой в облаках, Небеса в синяках. Это нового мира обжиг.

Вот и всё, где всё навсегда, – На побывку пришёл солдат. Ты прости, если сможешь. Какова у меры цена – Знает только война, Что любовью вошла под кожу.

Вот и всё, где всё по крестам, Рухнул в сердце от пули храм. Пусть простит, если сможет. Я иду, я уже готов. И осколки моих цветов Лепестками на ложе.

Вот и всё, где не всё ли равно, Что на белых одеждах вино. Ты прости, если сможешь. Дёрни луч, размотай клубок С Верой через Любовь Там, где Ника-Победа Надежды дороже.

2011

Там, где простор

* * *

Всё просто – мы пили вдосталь

И спьяну считали звёзды.

Любили – а как иначе –

И с трёшника ждали сдачи.

Грешили не очень часто,

Но всё же хоть это знали,

И уходили за счастьем

От Родины в Будулаи.

Всё просто, как в капле тоста.

И вот понесли с погоста

За сто. А хоронили за рублик

Не дырку, а целый бублик.

Истрёпаны сотни лоций,

А всё ж не найти дороги.

У нас-то хоть был Высоцкий…

Ну что же, храни вас ноги.

1992

Как иначе?

Виорике Вольновой

Как иначе?

Заржавевшие нервы уже не из стали…

Неужели мы раньше друзей не теряли?

Что ж мы плачем?

Но, впрочем, не в этом вопрос:

Может, кто-нибудь просто до слёз не дорос.

Как иначе?

У судьбы есть одно направленье

За рекой, только вниз по теченью.

Что ж мы плачем,

Если выбран небесный маршрут?

Просто нас не простят, если нас не спасут.

Что ж мы плачем,

Если завтра уходим в заплыв,

Оглянувшись назад, никого не забыв.

Как иначе,

Как поверить в банальность - что было, то сплыло?

Только ива уже над водою застыла.

Что ж мы плачем?

Ведь, чтобы себя переплыть,

Надо пыльные чувства слезою отмыть.

Что ж мы плачем,

Если снова уходим в забег?

Где твой ангел, ушедший вперёд человек?

Как иначе,

Если сердце забыло слова своих песен?

Но мы верим - наш мир удивительно тесен.

Что ж мы плачем?

Мы же встретимся там, где простор!

Вы поставьте палатки для нас и зажгите костёр.

А как иначе?

2010

Облака

Высоко летят облака

Грязно-серые в небе чистом.

Тщетно тянется к ним рука

С яркой радугой, с тонкой кистью.

Но зачем им земная кисть,

Человеческое искусство?

Если шапку бросаешь ввысь,

Тут же ловишь, а в шапке пусто.

Не затем ли взлетал Икар,

Чтоб раскрасить чужую небыль?

Жаль, красивые облака

Стали редкостью в нашем небе.

Кончается вечность

Опавшие листья ложатся на плечи,

На душу и на жнивьё.

И кажется, будто кончается вечность,

И нечем продолжить её.

Птице удачи – божьей невесте –

Век не видать птенцов.

Солнце ещё не нашло себе места,

Бродит с больным лицом.

Каждый внутри себя, как паралитик, –

Хочется, да не встать.

Беды, забытые Богом, в зените

Смены устали ждать.

Тянем ведро из пустого колодца,

В каждом ведре – судьба.

Время когда-нибудь тоже вернётся

И не найдёт себя.

Смотрят на землю немые предтечи,

Привыкшие верить в печаль.

И кажется, будто кончается встреча,

И мне расставаться не жаль.

Недопетая песнь опадающего клёна

У молитвы – еловый язык.

Я застрял на четвёртой строке,

Где синица в руке,

Где журавль в кулаке

И за пазухой бьётся кулик, –

Птичий крик.

Там, не целясь, спускают курок

Под молитву – берёзовый сок.

Но кленовые листья сходят с орбит, как с ума,

Что им дерево-мать?

Есть в подвалах земли и покой, и манящий обман, –

Я пытаюсь поймать их в карман.

Может, им повезло? –

Пусть!

Мы созвездья повесим на гвоздь

И помножим на грусть,

И разделим на злость.

Небо в звёздочках клёна, поверишь ли ты?

Небо – это икона и ты.

Кто из нас разглядит за листвой,

Что готовится в небе? – Всё будет зимой...

1998

* * *

Потерпи ещё немножко,

Скоро, скоро путь-дорожка

Уведёт тебя отсюда

Через битую посуду,

Через поиски запястья,

Через миг, что назван счастьем.

Подожди ещё немного,

Скоро можно будет трогать,

Сожалеть, ругаться, злиться,

За глазами прятать лица,

Растерев мороз по коже,

Позабыть, пока не ожил.

Как, оставшись у порога,

Гнали в путь: «Беги, Серёга».

В путь, куда покажет камень,

В пропасть, вырытую вами.

Знают все, что это значит,

И… желают мне удачи.

Эй!

Сколько же я буду искать

Небо в сером доме моём?

Почему же лишь из песка

Можно строить солнечный дом?

Сколько в нашем небе земли,

Сколько пластилиновых туч?

Сколько о воде не моли,

Под рубахой крестиком ключ.

Мир заколдован,

И над землёй моей –

Звёздочки-вдовы

В чёрных покровах, эй!

Снова не оплаченный плач,

Ржавчиной отмеченый меч.

Не снимай свой ангельский плащ

С белых окровавленных плеч.

Сколько нарисованных лиц

Хочется стереть до утра.

Почему не носят синиц

В мою клетку злые ветра?

Все мои птицы –

Символы чёрных дней.

Чистой водицей

Мне не отмыться, эй!

Почему одна беднота

Любит дорогие стихи?

Кто сказал, что можно летать,

Из рук не выпуская сохи?

Снова кем-то сложена ложь,

Снова кем-то выбрана брань.

Что же ты со всеми идёшь

Крыть асфальтом поле добра?

Кто нам поможет

Вновь обрести детей?

Господи Боже,

Будь осторожен, эй!

Сколько же я буду искать

Небо в сером доме моём?..

* * *

Вот и откатались годы по загривку,

Посчитать бы надо жизни капитал.

Спит, укрыта буркой, старенькая Сивка,

Меч отяжелевший крови напитал.

Навалилась болью ночь, за ребро поддела.

Снова душит мудрость языки костров.

Хочется сидеть, мечтать и ничего не делать,

Мысленно спасая мир от катастроф.

Я в людей не верую, и, наверно, скоро

Доживу до истины где-нибудь в глуши.

Я же видел счастье там, где леса и горы

Состоят из чистой и простой души.

Вот приедет барин, как обычно, с неба,

Для души даст хлеба, а для тела кнут.

Вот тогда расскажешь, был ты или не был,

Как тебя назвали и как теперь зовут.

2005

* * *

Что ж мы не взлетели,

За годами вслед не подросли?

Ветры да метели,

Почему вы нас не унесли?

Крылья из сатина

Пусть в углу немного постоят.

Нарисую птичку на картине

Рядом с клином; это я.

Не обманешь время,

Всё вернётся, открывай скорей глаза.

Кто-то бьётся в темя,

Это годы, прилетевшие назад.

Спасибо

Спасибо, друзья, что я мог вас прощать.

Спасибо за то, что мог не отвечать

На ваши ошибки ошибкой.

Но ветер пронёсся, друзей разогнал,

Листву оборвал, ветви пообломал, –

И вот я качаюсь ободранной липкой.

Я знаю, что у вас в пути,

Мне ваших бед не отвести,

Раз дверь на замке и на двадцать запоров калитка.

Да я бы, конечно, пришёл на перрон,

Когда бы стоял у меня телефон,

Но нет у меня телефона.

Да я бы… А впрочем – ну мне ли не знать,

Как нужно вам всем от себя уезжать,

Оставив себя в фотографиях, будто в иконах.

Но хочется не заскучать,

А бросить – и с нуля начать,

Сказать: «Ах, так!» – и плюнуть на иконы.

Спасибо, друзья, за уменье скрывать,

За то, что я вас научился не ждать,

За то, что когда-то напишут.

За ваше уменье, простив, не понять.

Спасибо за ваше уменье летать,

Ведь это легко, оттолкнувшись от крыши.

Я точно знаю, будет срок,

И вы споёте, кто как смог.

Я не увижу вас, но верьте, я услышу.

1992

Дорога

Дорога рождает войны,

Дорогу осилит воин.

Не верь побережью,

Когда безнадежно

Луна над волною взвоет.

Что ждёт нас за тем порогом? –

Костлявый хребет дороги.

Пусть больно и страшно,

Глотай полной чашей,

Ведь много дают немногим.

Кто ниже земли, кто выше,

Какими путями вышел,

Сквозь солнце и ветер

Вопросы в ответе

Найдёшь, если сможешь выжить.

Как часто, в конец уставший,

Упёршись в завалы фальши,

За плачем берёзы

Сквозь чистые слёзы

Я видел дорогу дальше.

Но если лететь по встречной,

Мы встретимся на конечной.

Не зная друг друга,

Мы мчимся по кругу,

Уже обгоняя вечность.

Пусть горы – ещё не горе,

Пусть кто-то уже не спорит,

Но звёзд водопады

Выносят из ада

В открытое кем-то море.

Покоя уже не будет.

Упавших да не осудят.

Но видно, недаром

С последним ударом

Рождаются чудо-люди.

Эдельвейс

Солнце свесилось на западе,

Сосны клонятся вослед.

А в горах такие запахи,

И других отныне нет.

Протопи нас, да не вытопи,

Протяни наверх ужом.

Я в горах тропинку вытоптал,

А взошёл по ней чужой.

Что-то вечер больно ранешный,

Хоть немного задержись.

Под рукой не просто камешек –

Под рукой иная жизнь.

Лейтенант под нимбом солнечным,

Как струна, напрягся весь.

Он в письме к любезной Сонечке

Запечатал эдельвейс.

Сброшу камешек на донышко,

Крикнет птица под скалой.

Доживёшь ли ты, воронушка,

Чтоб покаркать надо мной?

На скале войны отметина,

А я вижу, как во сне,

Эдельвейсовый букетик на

Неотправленном письме.

Горы

Может, раны и болят,

И в снегу не рай – к чёрту споры.

Хоть и круглая земля,

У земли есть край – это горы.

В горах то ли тишь, то ли блажь, -

Не падают камни с короны.

Какой там, у неба этаж?

Кто ждёт нас за скальным балконом?

Обломаны неба края,

Связать их – такая задача.

Как ножницы, горы кроят

Везенье твоё и удачу.

Ты скажешь: «Привет!» и плеснёшь

Сто граммов на камешек шаткий.

И горы ответят: «Ну что ж…»,

Слегка приподняв свои шапки.

Чтоб чувствовать всё наперёд,

Послушай, чем трещины дышат.

Ведь кто-то к вершине придёт,

А кто-то поднимется выше.

Но если нет хода в пути,

В рюкзак огорченья не спрячешь.

Ведь лучше чуть-чуть не дойти,

А завтра вернуться с удачей.

Сложив путеводную нить,

Мы можем часами прощаться.

Ведь в горы легко уходить,

Гораздо трудней возвращаться.

Догорает свеча

Чайка

Хоть камнем на Боге висни,

Наешься своей же пайкой.

Каким ты прошёл по жизни,

Такой ты и станешь чайкой.

Такой вот особый случай,

И можно о том не спорить:

Одни – на реке вонючей,

Другие красиво – в море.

Хоть выбор судьбы случаен

И слепы порою судьи,

Пусть крики летящих чаек

Напомнят о том, что будет.

2013

Птица

Летела птица – небес игрушка,

Диктуя песни порывам бури.

А там, на взлётке её подружка

Взлететь не может – до слёз, до дури.

Стальные ветры ещё в засаде.

Пойдёшь в атаку – не встретишь милости,

Взлетишь, но после уже не сядешь.

Замри на старте, подумай, милая.

Иным погода опять не та,

Другим приятнее жить внизу.

Вы не учите меня летать,

Оставьте взлётную полосу.

И снова стрелою из бездны сует…

Но кто там, на взлётке бегущею точкой?

Мне Бог напоследок послал другую.

Такой он шутник, этот первый лётчик.

Холодный ветер умерит прыть,

Сосульки-перья звенят: «Отбой!»

Но не учите меня парить.

Айда, ведомая, вслед за мной!

Нам хватит света, нам путь открыли,

Ночное небо богаче Креза.

А эти звёзды на белых крыльях

Тебе в подарок я с неба срезал.

Внизу кричат – на нуле ресурс,

Но станет ясно когда-нибудь:

На кончик носа проложен курс,

Но шире крыльев иная суть.

Летели птицы, играя в смелость,

Отбросив тучи, как одеяло.

Летело время – какая мелочь,

Оно летело – уже немало.

Крутой разворот, но уже налегке

Последние капли, и сердце не врёт,

И не учите меня пике.

Спасибо, любимая, за полёт.

Летела птица, ревела духом,

Но может статься, что так и надо:

Земля покрыта прозрачным пухом

Из тех, кто просто любил и падал.

2015

* * *

Жаль, искренность рождает чью-то пошлость,

Скрывает чувства каменный настил.

Мы, русские, гордимся только прошлым,

А будущим гордиться нету сил.

Минутами, годами и веками,

На святость понадеявшись легко,

Мы, русские, гордимся дураками –

На умных не уедешь далеко.

2014

* * *

Что-то по-стариковски не очень-то спится,

Скоро внуки проснутся, не зная вины.

Но у вас, молодых, не отцовские лица,

Да и матери будто не этой страны.

Это небо уже не обнимешь руками,

Если знать только то, что приходится знать.

Это вам, молодым, разбрасывать камни.

Это нам, старикам, их собирать.

Вновь тревожные ноты грохочут в эфире,

По пути через минное поле страны.

Это в нас, стариках: «За мир во всём мире».

Это вам, молодым, захотелось войны.

Наша каша порой из одних только специй:

Хочешь есть, а приходится пить или петь.

Это вам, молодым, просто некуда деться.

Это нас, стариков, просто некуда деть.

Колокольцами звоны разбитой посуды,

Как молитва, забытые гордость и честь.

Это вам, молодым, неизвестно, что будет.

Это нам, старикам, непонятно, что есть.

2014

* * *

Сентябрь секундами чистит

Больные часы и минуты,

Воздушно-десантные листья

Готовят свои парашюты.

Не гаснет ещё и не светит

Бесполо-унылое солнце.

Так прячется в теле планеты

Ночной угасающий социум.

Но не возвращаются даты,

Запутавшись в собственных метках,

Как ветер безумно лохматый

В ещё не причёсанных ветках.

И вечер рождается искрой,

Как суть в необычном вопросе:

Зачем ты сгораешь так быстро,

Зелёная юная осень?

2014

Сергею Булгакову

1

Опустела внезапно ниша –

Сколько их опустевших тут…

Так, как он, уже не напишут.

Так, как он, уже не споют.

И не встретить на тропке узкой:

Вечно в поиске и в пути.

А теперь вот на остров Русский

Перебрался – легко найти.

Запечатали свет в ограде, -

Всё, что было уже дано.

Но по-прежнему в Китеж-граде

Ярко светит его окно.

2

Ещё и мысли не было о тризне,

Когда ты от безумия вдали

Перебирал картофелины жизни,

Что проросли и буйно зацвели,

И словно чудом доросли до Бога,

Где только море неба за бортом.

Ну что, по коньячку, как встарь, Серёга?

Не пьёшь?

Я тоже.

Так вот и живём.

2016

Последнее

1

Остались миражи Да роспись-завитушка. Мне дали в руки жизнь, А я с ней, как с игрушкой…

2

Жизнь ломает весы нам,

Усмехаясь в лицо.

Я так мало был сыном,

Ещё меньше – отцом.

Разным ветром носимый,

Не прослыл подлецом.

Но как мало был сыном.

Ещё меньше – отцом…

Ангел – свет негасимый –

Дверь закрыл за Творцом.

Жизнь закончилась сыном,

Не родившись отцом.

3

Скоро утро, рассвет торопится

Осветить неживую рать.

Что-то рано вставать не хочется.

С этой раной уже не встать.

Улыбается солнце раннее.

Вот он шах, за которым мат.

Если б знать, что умру, заранее

Помолился бы на закат.

4

Этот кадр, в полный голос и рост,

С неродной хрипотцой на ура...

Дальше – вечная память и пост,

Вечный пост до седьмого утра.

5

Догорает свеча

На запавшей груди.

Слишком короток час,

Что у нас впереди.

Завитушка-дымок –

Вездесущий фантом –

Переходит порог

Между «здесь» и «потом».

2016