Сердце мое в изгнании...

Преддверие

С большинством

у меня есть единственный общий язык – молчание.

Девяносто процентов любви приходится на отчаяние.

Вещество,

из которого я состою, разрушается в этом воздухе.

Всё вокруг слишком жёсткое, твёрдое, острое.

Векша

Я двигаюсь в сторону От,

И больше никто со мной не идёт,

Никто не поёт о том, что никто,

Кроме меня, не движется

В сторону От.

Всё шито-крыто у тех, Кто,

Они запивают железом слова,

Их экскаватор шагает вперёд,

Их бронепоезд, увы, не идёт

В сторону От.

На клавишах снега танцует плеть,

Я иду спиной, чтобы не смотреть,

Чтоб не успеть, чтобы опоздать

К часу, когда они будут петь оду од

Стороне От.

Ольга Арефьева

Двери между Мирами никогда не бывают по-настоящему закрыты…

Макс Фрай

Когда остынет мир, Замёрзнет и, звеня, Покатится к чертям – Хоть был не так уж плох, – Возьми и подожги Остатки от меня – Возможно, хватит их На парочку эпох.

Юлия Лиморенко

Двойник

Спросил я луну: «Сестрица,

где тело мое зарыли?» –

«Над сердцем моим», – сказала,

а солнце раскрыло крылья.

Федерико Гарсиа Лорка

Трепещут звезд утонувших свечки.

Забыта бесслезно моя могила

На дне чужой безымянной речки,

Под грузным слоем желтого ила.

Лежу, любовью приговоренный

И в спину лучами луны убитый,

И сном моим жгучим, сном раскаленным

Грохочут коня зари копыта.

Во сне моем вёсен пыл не растрачен,

И груди их ветер ласкает шалый,

И солнце рассветом по ночи плачет,

И катятся с белых гор обвалы.

Но знаю я верным посмертным знанием:

Под гневными тучами бродит где-то

Двойник мой, сердце мое в изгнании,

Беспечно играющий роль поэта.

Плясовая

Нынче мне не по сердцу размеренный покой,

Медленная чинность менуэтов на балу.

Коль не разойтись, не разминуться мне с тоской,

Так затею пляску да по битому стеклу.

И-эх!

Как лихой головушке да место на колу,

Ножками босыми протанцую по стеклу,

Ножками босыми ой-да-ой-да по стеклу.

Не целуй красавица сегодня ты меня.

Вижу я повсюду только пепел и золу.

Ласки я твои без сожаленья променял

На босую пляску да по битому стеклу.

И-эх!

Как лихой головушке да место на колу,

Ножками босыми протанцую по стеклу,

Ножками босыми ой-да-ой-да по стеклу.

Срок придет, и утром поведут меня казнить.

Лягу я без крика под топор иль под пилу.

А пока достались мне болотные огни

И ночная пляска да по битому стеклу.

И-эх!

Как лихой головушке да место на колу,

Ножками босыми протанцую по стеклу,

Ножками босыми ой-да-ой-да по стеклу.

(Исполняется с притопом, прихлопом и присвистом. Стекло должно быть кондиционным.)

Лице-действо

В старом мире, недужном, слепом и глухом,

Чья душа – колесо с миллионами спиц,

Я играю иллюзией, тенью, стихом,

Ставлю действо своих нарисованных лиц.

Балаган мой открыт на развилке дорог –

Там, где сходятся клином сердца и миры.

Каждой маской ломаю какой-то зарок.

То, что умерло первым, не станет вторым.

Всякой тварью по паре заполнен партер,

А небесные ложи частенько пусты.

В ближних рощах – следы оборотниц-пантер,

А озерные духи приносят цветы.

Чтобы жили личины и вечным был фарс,

Доведется однажды дыханьем платить.

Под ногами спружинит ковер ненюфар,

Помогая со сцены красиво сойти…

Сумасшедшая прогулка

Мне не нужно крыльев чтобы летать

Хорошая крыша летает сама

И в самый низ и в самые верха

Глеб Самойлов

Переулком знакомым я брел не спеша,

Улыбался по-дружески полной луне,

Ни одна мало-мальски живая душа

Не мешала о вечном раздумывать мне.

Что-то вдруг с перспективою стало не так.

Заступил мне дорогу обшарпанный дом –

Нежилой, позабытый, закутанный в мрак.

Ржавый флюгер – на крыше и ворон на нем.

Мерзко щурилось здание каждым окном.

Ворон каркнул и спешно покинул насест.

Затрещала стена и пошла ходуном,

И, плюясь кирпичом, распахнулся подъезд.

Вышел крохотный карлик, не худ, и не толст,

Весь в зеленом, висит за плечами сума.

Он разрезал пространства истрепанный холст,

И на землю сползли фонари и дома.

Я кружился, не зная, где низ, а где верх,

Капли пота катились по лбу и щекам.

Глядь, вокруг меня чахлый заброшенный сквер,

В глубине его – девушка в черных шелках.

Недовольство тая в густо-синих глазах,

Синий локон поправила тонкой рукой

И как будто надумала что-то сказать…

В тот же миг я стоял на мосту над рекой…

Подражание Анненскому

Среди миров, в мерцании светил

Одной Звезды я повторяю имя…

Не потому, чтоб я Ее любил,

А потому, что мне темно с другими.

Иннокентий Анненский

(в редакции А. Вертинского)

Ночное небо звезды сыплет шало,

А я одну приветствую на нем.

Несходная с бессчетною родней,

Она в зарю не канет льдинкой талой.

Она меня благословит и днем,

Из груды туч проблескивая ало,

Иль прорываясь золотым огнем

Сквозь солнечного света покрывало.

И свет ее приманчив и певуч,

И призрачным касанием меняет

Весь строй моей души прозрачный луч.

В часы, когда под солнцем мне темно

И кажется, беда вот-вот сомнет,

Ее сиянье сердце сохраняет…

Одинокое утро

Собрало утро по бездомным снам

Все версии настырных одиночеств,

И гореносность изгнанных высочеств

Собрало утро по бездомным снам.

Не поддается памяти волнам

Толпа утерянных имен и отчеств…

Собрало утро по настырным снам

Все версии бездомных одиночеств…

Зимнее ничто

Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит – Летят за днями дни, и каждый час уносит Частичку бытия…

А. С. Пушкин

По комнате моей в который раз уныло

Шагаю наугад я от стены к стене,

А скудное жилье в безвременье застыло,

Как старая тюрьма в моем кошмарном сне.

А зимнее ничто по-прежнему огромно,

И я теряюсь в нем, живу и не живу.

Лишь хочется в весну пробраться тенью скромной

И выстрадать на миг зеленую листву.

В строфе еще саднит несбыточное завтра,

В отмоленных стихах запуталось вчера,

А в сердце дребезжит уверенная мантра:

В простуженную ночь пора уже, пора.

Пускай еще ведет мое слепое солнце

На крайних рубежах последние бои…

Осушено души надтреснутое донце.

От чуждой нелюбви дыхание сбоит.

В проскрипционный лист меня рассвет заносит,

А серебро строки все падает в цене.

Вновь вежливо зима меня остаться просит

В дому уже чужом портретом на стене.

Пленник вод

А я лежу на дне речном

И вижу из воды

Далекий свет, высокий дом,

Зеленый луч звезды.

Арсений Тарковский

Как вода, смыкается время и стирает мои следы,

Рассыпается цепь событий, за звеном теряя звено…

Накренилось небо, и снова мир я вижу из-под воды,

Ощущая ослабшим телом каменистое склизкое дно.

И следит за водами солнце желтоватым оком слюды.

Тенью мертвых моих сонетов проскользит по глади венок,

И распустится в отраженьях странным парусом белый дым.

Кто-то с берега мне в глубины на прощанье прольет вино…

Как вода смыкается время…

Ждет меня холодное море – то, чьи волны, как сталь, тверды.

Сочетает и обвенчает с неподъемной своей виной,

С гулким стоном разъяв утробу, вверх меня отпустит оно,

И подарит соленый воздух горько-сладкий привкус беды.

Так должно быть, и так случится потому, что за мной давно,

Как вода, смыкается время…

Два города

Пит твердо верил, что хотя бы за одной из этих дверей

его ждет хорошая летняя погода.

Поэтому каждый раз мне приходилось терпеливо

обходить с ним все одиннадцать дверей,

открывая каждую, чтобы он мог убедиться, что и там – зима.

…Но упорно продолжал искать Дверь в Лето.

Роберт Хайнлайн

Город хмур. Полузимний, седой, неопрятный,

Всю изнанку свою он выводит на свет.

До весны он отсчет запускает обратный,

Новым солнцем пока что не слишком согрет.

Будет время, залепит он язвы зеленой листвою

И укроет под гримом морщинистый лоб,

И, по-старчески мелко тряся головою,

Превратит себя снова в повапленный гроб.

Но в разинутых ртах пересохших фонтанов

Позабытое слово по-прежнему тихо хрипит,

И под грязною шкурой, поросшей коростой обманов,

Подсердечная тайна еще настороженно спит.

Есть надежда у всякой старухи с разбитым корытом,

Есть у каждого павшего дерева свежий росток.

Где-то узкая дверь до сих пор приоткрыта,

Возвращая заблудшему городу верный исток.

Там, за дверью, танцуют дома огнепадами улиц,

Руны радости в небе выводят стрижи,

А когда устает от гудения праздничный улей,

Во дворах деловито, но важно гуляют ежи…

Как-то с улицы я незаметно сверну в пыльный скверик,

И прощально сомкнется за мною толпа,

И несмело пройду я в поющие двери,

И никто не узнает, куда я пропал…

Девушка-ветер

Бросалось небо на красные скалы,

С упрямым закатом яростью споря.

Тень золотая из вод вставала,

Когда три солнца сходили в море.

Под плотным маревом цвета стали

Дельфины пели в любовном раже,

Катясь по гребням волн, заступали

Четыре полных луны на стражу.

На море смотрел я, в морок одетый,

И сумерек слепо открылись зеницы,

И дева, соткавшись из капель света,

Затрепетала нагой зарницей.

По лунному следу летела с волною,

И плоть сияла лунною пылью,

И мерными взмахами за спиною

О сумрак бились черные крылья.

Хлестали воздух черные косы,

Сапфировый взгляд был светел и вечен.

Разбила пространство звездная россыпь,

И я сквозь небо шагнул навстречу.

Ненужных слов обминув пустоты,

Волос коснулся рукою-ветвью.

Надеждой во взгляде билось: Кто ты?

Она рассмеялась в ответ: Я – ветер.

Котенок

Как будто котенок лапой

Открыть пытается двери…

Чтоб сердце строкой царапать,

На прочность душу проверить

В сознание тихой сапой

Стих нежным крадется зверем,

Как будто котенок лапой

Открыть пытается двери.

Он будет слезами капать

И ямбами время мерить,

Все дни пытаясь зацапать

В своей изящной манере,

Как будто котенок лапой…

Сны смешного человека

Наверное, это – правда. Живу я смешно и странно,

Живу, словно на вокзале в какой-то чужой стране,

Живу среди незнакомцев, и мне твердят постоянно:

Ты спрыгнул с ума и видишь то, чего вовсе нет.

Забросив чудную небыль, во имя масла и хлеба

Давно пора научиться чужие узлы вязать…

Все верно. Бывает страшным сиянье иного неба.

Оно замедляет сердце, слепит и режет глаза.

Но ухожу привычно промозглой и скучной ранью

И к веткам старых каштанов тянусь до боли в спине,

Чтоб на пути к их кронам изрезать ладони гранью

Отточенной, за которой скрывается Мир-во-Сне.

Когда ж пространство проплавят тяжелые капли крови,

И степью ляжет под ноги жемчужная пелена,

Выведывать тайн не буду, не стану искать сокровищ,

Лишь молча из чаши лунной хмельного глотну вина…

Весенний Эрос

Свет проникал в земли нагое тело

И отзывался дрожью трав забытых.

Сквозь небо, что туманами умыто,

Свет проникал в земли нагое тело.

Нагое солнце с хохотом летело,

Гонимо тучек похотливой свитой.

Свет проникал в земли нагое тело

И отзывался дрожью трав забытых.

На сумерках ветров смыкались руки,

И с неба ветви облака срывали,

День таял в экстатическом провале,

На сумерках ветров смыкались руки.

И возвращаясь из дневной разлуки,

Друг друга тени снова узнавали.

На сумерках ветров смыкались руки,

И с неба ветви облака срывали.

Озарение нежности

Я прошу всего только руку,

если можно, раненую руку.

Федерико Гарсиа Лорка

Боль твоя – кровоточивей раны,

Даль твоя в строке моей усталой –

Днем нагим и ночью стыло-странной,

Стиснутой видений смертью малой.

А в горсти терпенья – звезд полова…

Нежности растерзан озареньем,

Тихо до тебя дотронусь словом,

Причащаясь язв твоих горенью.

Шелест рифм едва ли уничтожит

Медленных пространств глухие стены.

Раскрываясь и снимая кожу,

Яд твоих скорбей впускаю в вены…

Прямое попадание

Холод войны немилосерд и точен.

Ей равнодушия не занимать.

Булат Окуджава

Взрыв – пробивают сирены воем утра заплот,

А в небеса жирным столбом – дым.

Крошево – доски, кирпич и плоть.

Кто там не выжил? Черт с ним.

Мертвых нежит в объятиях

Матерь родна – война,

Щерится черным проклятием

Выщербленная стена.

Корректен и чужд сомнениям

Высокоточный боеприпас.

Вечность открылась – успение.

Господи, что же ты их не спас?!

Чудобогатырский марш

Наша война стоит за плечом.

Морда геройская, кирпичом.

Ей-то все нипочем.

Векша

Маршем заоблачным – богатыри.

Землю мы спалим на раз-два-три.

– Звездочки видишь? В прицел смотри!

С небом смешаем мы дым и пыль.

Это военный стиль.

Наша задача всегда ясна.

В радостном рвении смерть красна.

Мерно по жилам течет война.

Руша пространства, идем вперед,

Зори сбиваем влет.

У всей вселенной один покрой.

Верные мертвые – тоже в строй,

Больше не люди, а дронов рой.

Киберпобеда не за горой.

Шпак, а ну рот закрой!

Зима близко

Не бойтесь – прекрасное первым уйдёт

из этого ада.

Останутся тьма, смертный холод и лёд –

а так нам и надо.

Векша

Мир заразился новой болезнью,

В венах его – лед.

С севера дует ветер железный,

Души из тел рвет.

Тяжкой телегой в ночи канонада,

Злоба несется вскачь.

Просит звезда одиноко: не надо.

Но кто же расслышит плач?

Лунная тень отзвенела хрустально

Под гулкий моторов рев.

Взрывами скомканы строчки фатально,

Рифма опять врет.

В холоде, ищущем теплое горло,

Пьющем теплую кровь,

Выстужен пепел надежды горней…

Смерти не прекословь!

Песня сирен

Жалоба ночи, песня сирен,

Режущий вопль во тьме.

Это – бессонной войны свирель,

Что заклинает смерть.

Мерзкий, надрывный, приманчивый плач

Щедро разносят ветра.

Жертву свою выкликает палач

В прятки с ним поиграть.

Вновь наклоняются к нам небеса,

Чтобы ударить точней.

В сердце пропавших молчат голоса –

И оттого больней…

Затишье

Не слышно взрывов. Тихо вокруг.

Вроде бы хорошо.

Но гладкое время выскальзывает из рук,

Будто шелк.

Зудящею пустотою оно томит –

Со страхом в ладу.

Взводимым затвором оборачивается миг,

Суля беду.

Вечер ловко обманывает нас,

Напоказ смирен,

Чтоб вдруг взорваться, как делал уже не раз,

Воем сирен.

Быстро усваивается урок,

Данный войной.

Так и разучишься на весь отпущенный срок

Жить с тишиной.

Щит

В ночь, когда Мамай залег с ордою

Степи и мосты,

В темном поле были мы с Тобою, –

Разве знала Ты?

Александр Блок

Не хочу я стихи сочинять про войну,

Я устал заставлять свое сердце биться.

Мне б безвольно упасть в недоступную тишину

И приветствовать землю поломанной птицей.

Мне б дыхание бережно остановить,

Стыть, иззябшему солнцу тепло отдавая.

Но напевно твое золотое: Живи!

Но не порвана жила весны становая.

Под обстрелом реальность, ломаясь, трещит.

Бойня рвет все отрады, ограды, преграды.

Но парит надо мной твой невидимый щит,

Прикрывая весну от железного града…

Разорванная песня

Пусть надо мной – без рыданий просто напишут, по правде: «Русский писатель. Раздавлен русскими танками в Праге».

Евгений Евтушенко

Судьба со смыслом рядила,

Давая мне свет и имя,

К двум землям меня присудила,

И обе были моими.

И вот, как будто проклятье

Стянуло петлю тугую,

Под возгласы «Все мы братья!» –

Пошла одна на другую.

Забыт и убит роднею –

Не знаю горше напасти.

Я вашей братской бронею

Уже разорван на части.

Мой край молока и хлеба,

Ты больше меня не слышишь,

Небрежно роняя небо

На наши поля и крыши.

Ты можешь, я знаю это,

В своей непреклонной стуже

Стрелять по родным поэтам

И танкам их утюжить.

Что ж, в скорби и пепле черном,

Захлебываясь кровью,

Комком души рассеченной

Склонюсь к твоему изголовью.

Когда ж, обожжен зарею,

Скачусь я по смерти склону,

Да буду второй землею

Допущен в нежное лоно.

Баллада о райских вратах

Бойцы отходили поротно в рай,

Вслед мины летели, визжа,

Но мы зацепились за самый край

Последнего рубежа.

И с фланга танки опять ползли,

«Вертушек» стайка вилась,

И думал враг – они короли,

По нам потопчутся всласть.

А мы, прицелившись смерти в оскал,

Молились, кто как умел,

И кто-то азартно глазами сверкал,

А кто-то был бледен, как мел.

Внезапно в шуме тяжелых крыл

В передовой окоп

Слетел архангел и объявил

Без предисловий – в лоб:

– Ну что, ребята, никто из вас,

Конечно же, не святой,

Но вас без смерти – такой уж час –

Решили мы взять на постой.

Над небом выросла вмиг стена

В сиянии золотом.

Могучей и легкой казалась она,

Врата ж – драгоценным щитом.

И приоткрылся жемчужный створ,

Приветственный грянул хорал,

Но тут контуженный наш майор

Сквозь глухоту проорал:

– Отбиться, мать их, достанет сил,

И нынче рай – не про нас.

Ты б лучше Господа попросил

Умножить боезапас.

Бойцы отходили поротно в рай,

Вслед мины летели, визжа,

Но мы удержались за самый край

Нашего рубежа.