Семидесятивосьмисловие пустоши
Преддверие
IX
For mark! no sooner was I fairly found Pledged to the plain, after a pace or two, Than, pausing to throw backward a last view O'er the safe road, 'twas gone; grey plain all round: Nothing but plain to the horizon’s bound. I might go on; nought else remained to do.
X
So, on I went. I think I never saw Such starved ignoble nature; nothing throve: For flowers-as well expect a cedar grove! But cockle, spurge, according to their law Might propagate their kind, with none to awe, You'd think; a burr had been a treasure trove.
XI
No! penury, inertness and grimace, In some strange sort, were the land’s portion. «See Or shut your eyes,» said Nature peevishly, «It nothing skills: I cannot help my case: ‘Tis the Last Judgment's fire must cure this place, Calcine its clods and set my prisoners free».
XII
If there pushed any ragged thistle-stalk Above its mates, the head was chopped; the bents Were jealous else. What made those holes and rents In the dock's harsh swarth leaves, bruised as to baulk All hope of greenness? ‘tis a brute must walk Pashing their life out, with a brute’s intents.
XIII
As for the grass, it grew as scant as hair In leprosy; thin dry blades pricked the mud Which underneath looked kneaded up with blood. One stiff blind horse, his every bone a-stare, Stood stupefied, however he came there: Thrust out past service from the devil’s stud!
XIV
Alive? he might be dead for aught I know, With that red gaunt and colloped neck a-strain, And shut eyes underneath the rusty mane; Seldom went such grotesqueness with such woe; I never saw a brute I hated so; He must be wicked to deserve such pain.
XV
I shut my eyes and turned them on my heart. As a man calls for wine before he fights, I asked one draught of earlier, happier sights, Ere fitly I could hope to play my part. Think first, fight afterwards – the soldier’s art: One taste of the old time sets all to rights.
Robert Browning
Слово первое
Сухая пустошь спит под слоем пепла,
А полдня серость стережет стервятник.
Гриф зряч, но тень его навек ослепла.
Он стар – теней и призраков привратник,
Иллюзий мертвых сторож вековечный.
Сухая пустошь спит под слоем пепла.
Скликая свору в рог трубит выжлятник.
Звучат призывы злобой подсердечной.
И прячется в испуге день увечный,
Впуская в небо ночь охоты дикой.
Сухая пустошь спит под слоем пепла.
Питаясь страхом, темнота окрепла,
И с мертвым ветром мчатся смутной кликой
Сонм мертвецов и вождь их многоликий.
Сухая пустошь спит под слоем пепла
Бесславно сны огня и крови тепля,
Сухая пустошь спит под слоем пепла.
Слово второе
В золу пережигая дни и силы,
Слова в слиянье стелются пустыней.
Как гвозди строчки в душу входят ржаво,
И в далей мерзлоте дыханье стынет.
Смятенье снова строфы с ритма сбило,
А слабость пустоте вручает томно
Корону, трон и скипетр и державу.
Сомненье ж бесконечно и огромно.
Вновь изнывают в танго наши строки,
Смыкают за объятием объятье,
И плавятся слова в пылу любовном,
Верша миров незнаемых зачатье.
Но мы сбоим на простеньком взволоке,
Любое слово делая виновным…
Слово третье
Приходит сон, в пространстве сопрягая
В земных углах раскиданных изгоев.
В зрачках его крылатая, нагая,
Кружишься ты под крики козодоев,
Устав поить миры своею кровью.
Приходит сон, пространства сопрягая.
А я в снотень спускаюсь и шагаю
Через три моря в грохоте прибоев
К ялантам травным, к твоему становью,
Неся в себе беспутство и усталость.
Приходит сон, пространства сопрягая.
Лазурных лун литания благая
Врачует лаской духа обветшалость,
А на сердце ложится ночи жалость.
Приходит сон, пространства сопрягая.
Мы кружимся, виновность слов сжигая…
Приходит сон, пространства сопрягая.
Слово четвертое
Рассыпались в пространстве рунном строки.
В них тлеет бесконечность отражений
Твоих, в них реки, чопорны и строги.
Текут словами древних ворожений
Реченья рек, пророчества служений.
Разбрызган чередою низвержений,
Я проливаюсь в ледяном потоке,
Слов воды не затушат всесожжений,
Слияния огней и вод жестоки.
Смех мягких вод,
Как гром, молчит в словах,
В тебе на миг найдя покой истока.
В водоворот
Спадает слов листва,
Как солнце в запад падает с востока.
Слово пятое
Вновь день вломился, буйный, но неброский,
В созвучных странных снов приют сиротский,
Исчеркал, измарал миров наброски
И заглушил их песен отголоски.
Опять в его гуденье, гаме, звоне
Чуть слышный смех травы безвестно тонет,
Не распознать среди его агоний,
Что ведомо коту, пчеле, вороне.
Скрывают правду облачные руны,
Не говорят ветвей тугие струны,
Не спорят с солнцем золотые луны,
А на листах листвы пестрят лакуны.
Ветрами полдня ритм сердец нарушен,
В них горечь горя голос грома глушит.
Слово шестое
Скудеет сон. Весь в язвах червоточин.
Пугает память кадром черно-белым.
Лишь светень неба вечно беспорочен –
Сапфирный или дерзко-огневелый.
Над городком бессильно опустелым
Струится дым давно истлелых весен,
Метет поземка хвою мрачных сосен.
Во времени сиропно-загустелом
Застыла чья-то старая улыбка –
Растянута вокруг беззубых десен.
И выглядит беспомощной ошибкой
Над прохудившеюся крышей просинь.
Косая тень ложится на брусчатник,
Над скудным сном парит седой стервятник.
Слово седьмое
Я вышел в сон, бессолнечную солночь.
Играя, разбегаясь и ветвясь,
Созвездья странных строк слагали вязь,
Описывали тропы через полночь.
К источникам слиянных со-миров
Я вышел в сон, в бессолнечную солночь.
Я чувствовал мне звезды лгут, кривясь.
Проворное презренье поборов,
Вратами времякрадов и воров
На миг проник в изнанку сновиденья.
Я вышел в сон, в бессолнечную солночь.
Луна смешно пустилась в танец сольный.
Ввораживала мир в разлет раденья,
Раскидывая клочья наважденья.
Я вышел в сон, в бессолнечную солночь.
Навечно в нави наступила полночь.
Я вышел в сон, в бессолнечную солночь.
Слово восьмое
Я в сон вцепляюсь сумеречным чувством,
Ловящим на лету звучанье важды,
Твои следы ищу в фантоме каждом
С отточенным скитаньями искусством.
Но нелюбь расплескалась – пуще жажды –
В затопленных люболью лабиринтах.
Насыщенностью старой акватинты,
Увиденной на выставке однажды,
Скупое зренье дразнят тамаринды –
Любовницы тропического рая.
С зеленым шумом горестно играя,
В лесной глуши завоет волчья квинта.
А я ищу средь нелюби и люби
Твои следы в холодной сонной глуби.
Слово девятое
Бреду по пояс в мертвенном тумане,
А сверху солнце полыхает рьяно,
Сню лес, но маюсь в голой глухомани
Среди печальной поросли бурьяна.
Вдруг небо синевой качает пьяно,
А дали горизонтом помавают,
Оплывший холм вершиной вкось кивает,
А мара рвется, прорастя бадьяном.
Концом крыла с основы сон сбивая,
Сквозь солнце продирается стервятник,
И, облако саладом задевая,
К нему идет по небу Черный Латник.
Взмах. Окоем стальная рвет перчатка.
Я падаю на старую брусчатку.
Слово десятое
В явь мертвый городок из снов воткался.
Во времени весь выстыл он дремуче,
В нем время мерзко смерзлось грязной кучей.
В снотени я недавно с ним свыкался,
И вот не обойден я новой встречей.
В явь мертвый городок из снов воткался.
Здесь не было ни звуков, ни отзвучий,
Ни памяти о шуме разноречий.
Лишь боль обид, ударов и увечий
Висела, будто нимб, над каждой крышей.
В явь мертвый городок из снов воткался.
Я часто из-за рытвин спотыкался.
Взгляд хищный, колющий макушку свыше,
Рождал невольно боязливость мыши.
В явь мертвый городок из снов воткался.
Я от надежд крамольно отрекался.
В явь мертвый городок из снов воткался.
Слово одиннадцатое
Я крылья призывал, и все напрасно.
Манила миражом метаморфозы
Мечта о небе солнечном и ясном,
Но городок окольцевали грозы.
Вокруг домишки щерились с угрозой,
А улочки котами гнули спины,
Теснели, стиснув туже горловины,
И круче кручи подымались взвозы.
Сквозь окоем маячила куртина
Заброшенного замка-исполина,
И остриё тупое равелина
Нацелилось в меня лихой судьбиной.
В беззвучье громыхнув металлом гулко,
Воздвигся Черный Латник в переулке.
Слово двенадцатое
Я потянулся к силе слов извечной,
Скрепляющей полотна ткани мира,
Но не нашел в реальности увечной
Ее следов. Молчание эфира
Гремело громче грозного набата,
И я тянулся к силе слов извечной.
Соединяя точность ювелира,
Отчаянную ловкость акробата
И верность глаза лучника-сармата,
Остылой лжизни расплетал узоры
И вновь тянулся к силе слов извечной.
Нить холода змеилась бесконечно.
Я бился между страхом и позором,
Утрачивал дыханье и опору
И вновь тянулся к силе слов извечной
Кроя нежизнь, как мастер дел заплечных,
Я вновь тянулся к силе слов извечной.
Слово тринадцатое
Шел Черный Латник медленно и мерно.
Свивалось, гнулось, корчилось пространство,
Стекая по броне его химерной.
Казался воплощеньем постоянства
Он в круговерти ярого буянства.
Брусчатку глиной мяли сабатоны,
Вслед пузырями пучились фронтоны,
И выгибались деревца с жеманством,
Достойным лучших вычур дам бонтонных.
Вхлёст ветер бил в стекло фрамуг оконных,
В нем колотился ужас трав газонных,
А призраки шальной семерки конных
Неслись по крышам с залихватским свистом
И рвеньем озорным нимвродов истых.
Слово четырнадцатое
Вдруг плавная мелодия вплелась
В разноголосицу стального страха,
И кантилены легкая наваха
Небес аквамариновый эвклаз
Вмиг обнажила с точного отмаха
В разрезах туч. Сбивая тяжкий шаг,
Замедлил наглый натиск черный враг,
И привкус подступающего краха
Очистил воздух. Призраков вожак
Остановил коня на ближней крыше,
Рукой подал своим неясный знак,
И духи взвились в воздух – выше, выше.
А музыка, весь мир сводя с ума,
Врывалась в оробевшие дома.
Слово пятнадцатое
Дрожа, утратил абрис замка вид и четкость,
Оплыли башни, как огарочные свечи,
Куртину будто стерли напрочь жесткой щеткой,
А равелин – весь в свежих шрамах от увечий.
Вот со стены слетел мурашка-человечек,
Пропал, вопя, в располосованном пространстве,
А пустота грань перешла в своем гурманстве,
Донжон сжирая, словно пудинг или лечо.
А городок терял помалу крыш убранство,
Деревья шли куда-то вдаль неровным строем,
И вихрь выл, верша вульгарное шаманство,
И ожил конный монумент забытому герою.
Конь мчался каменный, легко снося домишки,
Топча убогое людское барахлишко.
Слово шестнадцатое
Конь мчался, разбивая мостовую,
Разбрызгивая острые осколки
И бурю поднимая пылевую.
А где-то заунывно выли волки.
Сплошь по стенам домов из каждой щели
Коричневая плесень выползала.
Небрежно башню ратуши слизала
Густая туча. Танцевали елки
Вокруг полуразбитого курзала.
А Латник брел нетвердою походкой,
Как пьяница, что изгнан из кружала.
Герой с неровно сколотой бородкой
Настиг его, и тут же воин черный
Взлетел на спину конскую проворно.
Слово семнадцатое
Конь-камень Латника унес подале,
А я бежать пустился, что есть мочи.
Надрывно тени за спиной рыдали.
Открыла бездна огненные очи.
Дома меняли облики, мороча,
Усталый ум, и странные химеры
Из воздуха рождались. Эфемеры –
Они мгновенья жили, и короче
Был век у тех, чьи странные манеры
Копировали слепо человечьи.
С фонтана вдруг две гипсовых пантеры
Сошли и завели о звездах речи.
Клянусь, не видел зрелища прелестней.
Но от него я отвлечен был песней.
Слово восемнадцатое.
Песня
Тяжелым сном каменеют
Болота зыбких туманов.
Сварливо ветры пьянеют,
Сметая дымку дурманов.
Неспешно даль утренеет
По-над щетиной урманов.
Стучат, гудят, стервенеют
Тугие бубны шаманов.
Я зыбкость мира меняю
На слов горячую силу,
Я сон листвы охраняю.
Я – жизни вещая птица.
Пусть мертвое затаится,
Сойдет в сырую могилу.
Слово девятнадцатое
Вздох ветра вымел марево миражей
И пеплом улиц одождил извивы,
Листвой следы засыпал пляски вражьей
И вынес в небо стаю воронов крикливых.
В предместье над рекой скучали ивы.
Там среди запустенья и разора
Белела и алела пассифлора,
И статуя быка, ожив, паслась лениво.
Судачили сороки-тараторы,
А у воды три бронзовых мегеры
Взахлеб вели пустые разговоры,
Принять готовясь завтра действенные меры
Для разрешенья мировых загадок
И устраненья всяких неполадок.
Слово двадцатое
Я чувствовал алчбу голодных далей,
В такт песне стуком сердца попадая.
В ход пламенем оплаченных ордалий,
Слепя зеницы злобы застарелой,
Бесстрашно искра ворвалась рудая –
К зениту сквозь алчбу голодных далей.
Кипела крыльев сила молодая.
В пространствах, проклятых и захирелых,
Для повсенощной пляски солнце зрело.
А я, больной бескрылостью убитый,
Оправдывал алчбу голодных далей.
Ты, разрывая связи аномалий,
Меня с моей судьбою неизбытой
На край небес, туманами повитый,
Взяла через алчбу голодных далей,
Даря крылами из холодной стали.
И я забыл алчбу голодных далей.
Слово двадцать первое
Плыл городок к неторопливой жизни
Нелепых статуй, кость и плоть обретших.
Казалось, в скудную округу брызнет
Цветная сила роз, тепло расцветших.
Увидели мы стаю тварей странных,
Невесть откуда в этот край забредших, –
Полулюдей-полузверей незнанных,
И ощутили вдруг в ветрах окрепших
Дыхание садов благоуханных.
Но боль людей, здесь некогда закланных,
И холод троп, в ничто их души ведших,
Нам о распаде и о тленье пели,
Указывали путь к неясной цели,
И мы в пустые небеса взлетели.
Слово двадцать второе
Высоты пели холодно и чуждо.
Шершавый воздух, терпкий и колючий,
Нас леденил сиянием жемчужным.
Норд-ветер, словно в приступе падучей,
Визжа от злобы, бился в наши крылья.
Высоты пели холодно и чуждо.
Прядь света алой лентой бандерильи
Вилась за нами, знаком злополучий
Был острый блеск дневной звезды бегучей,
Вдогон сквозь тучи мчавшейся за нами.
Высоты пели холодно и чуждо.
Но пазори взнесли барьер учужный
Вдоль горизонта синими волнами
С застывшими на гребнях бурунами.
Высоты ж пели холодно и чуждо.
В закат катился резво день недужный
Высоты ж пели холодно и чуждо.
Слово двадцать третье
Сиянья нас опутали, как сети.
Их свет слепил и оседал на крыльях,
Нас синевой сапфирною отметив,
А холод в плоть вонзал тупые шилья.
Шла клином льдин летучих эскадрилья
Наперерез, пугая столкновеньем.
В сердцах стучали стылые мгновенья,
Боль рвала мышцы, жилы, сухожилья.
Но теплое сухое дуновенье
Коснулось осторожно тел усталых,
И мы в своем последнем дерзновенье
Прорвались сквозь свеченье всплеском алым.
Вновь небо стало ласковым и чистым,
А воздух сладким, свежим, бархатистым.
Слово двадцать четвертое
Мы истощили радость очень скоро.
Чернели кляксы мертвенных пропалин
Внизу на шерсти луга. Их узоры
Местами проросли костьми развалин.
Был ветра вой в руинах триумфален.
А где-то черный лес застыл пожженный.
Стволы – фаланги пальцев обнаженных,
Очищенных от плоти. Зло оскален,
Всклень болью переполнен искаженный
Лик пажитей. Здесь смерть прошла всевластно.
Вперялись мы в разор завороженно
И видели мир жуткий и опасный.
Средь нежили и мертвости кромешной
Огромный бык куда-то шел поспешно.
Слово двадцать пятое
Бык был всего лишь статуей недавно.
Но кто бы в это мог поверить ныне?
Казалось, приобрел он милость Фавна.
И, проходя по проклятой плешине
Сквозь тлен под проливным дождем уныний,
Копытом высекал из камня травы.
За ним шли в рост, щетинились отавы.
Играла мощь в массивном исполине.
Рогами небо рвал он для забавы,
Средь тучек сея страхи и смятенье,
А грудью разрывал пространств сплетенье,
Лишая времена заветной славы.
Когда в нем ярость вспыхивала злобно,
Мычал он громко и громоподобно.
Слово двадцать шестое
Вдруг замер бык среди руин сторожко,
А небо залил пурпур – грозно, гневно,
Стекая вниз на каменную крошку,
И флейта где-то плакала напевно.
И следом – вой. Глухой, утробный, чревный.
Густые облака склубились в пену.
Извергла пена замковые стены
В проломах и пробоинах. Плачевно
Они смотрелись. Молча амфисбены
На башнях восседали, как скульптуры.
В воротах две чудовищных гиены,
Покорные велениям натуры,
С остервененьем грызли чьи-то кости.
Похоже, что непрошеного гостя.
Слово двадцать седьмое
Бык заревел. Реальность содрогнулась,
Ужаленная острыми рогами,
А солнце потускнело и споткнулось,
И от него багровыми кругами
Кровавое распространилось пламя.
Бык заревел. Реальность содрогнулась.
Враз амфисбены, заплескав крылами,
Взлетели над пожухлыми лугами
И над сырыми волглыми логами
С испуганным и горестным шипеньем.
Бык заревел. Реальность содрогнулась.
Из рощи стая горлинок взметнулась,
А замок отозвался песнопеньем –
Неясным отвратительным сипеньем.
Бык заревел. Реальность содрогнулась.
И твердь под замком, застонав, прогнулась.
Бык заревел. Реальность содрогнулась.
Слово двадцать восьмое
Взвыл ветер, раздирая небо в клочья,
И пошатнулись замковые башни,
А где-то в недоступном средоточье
Незнанных сил варилось страха брашно.
Из стылой мги пропащий день вчерашний
Кричал про неминучую кончину
Всего и вся, и черная личина,
Храня в глазницах мертвую кручину,
Из воздуха соткалась. Бесшабашно
К ней вихрь рванулся и в порыве сгинул.
Бык взделся на дыбы. Его копыта
Пространств прорвали прочную плотину,
Из прорвы ало хлынул свет забытый.
Окрест все небо заалело дивно,
Столкнулись ветры, вея супротивно.
Слово двадцать девятое
Плюясь смертельным ядом, амфисбены
К быку свирепой стаей устремились,
Но встречный вихрь отбросил их мгновенно.
Внезапно башни замка задымились,
И две из них, качаясь, надломились,
Осыпались гремящими камнями,
А прочие окутались тенями,
Их силуэты полностью затмились.
Земля повсюду поросла огнями.
Вода в речушке мелкой закипела.
Ты снизилась. Траву примяв ступнями,
На поле опустилась и запела.
И била песня в небо, будто в било,
И грозная вокруг копилась сила.
Слово тридцатое
Песня
Я громом взываю к тучам,
Сквозь небо теку дождями,
Рекой размываю кручи,
В закатах пою с лебедями.
Горю со звездой падучей
И с волчьими рыщу вождями,
Танцую в песках зыбучих,
Срываю созвездья гроздями.
И я говорю со властью:
Встряхнись же, небо живое,
Вздохни же полною грудью.
Покончи со злой напастью,
Врагу воздавая вдвое,
Ломая злобы орудья.
Слово тридцать первое
Качало небо, словно судно в бурю,
А замок немо корчился от боли.
Зарницы рдели в темном туч сумбуре,
И воля грозно билась в стену воли.
Семь молний туши башен пропороли.
Далёко в небе скрылись амфисбены,
Посты свои покинули гиены.
Сгустился воздух, стал чернее смоли.
Истаивали замковые стены,
Прозрачней стекол становился камень.
В бойницах разгорелся белый пламень –
Огонь с лимонным запахом вербены.
Грозил небес паденьем грома грохот,
А в поднебесье реял злобный хохот.
Слово тридцать второе
Немая вспышка, белая до рези,
В одно мгновенье замок поглотила.
Выкладываясь в странном стипль-чезе,
По грудам туч к увядшему светилу
Конь каменный летел. Предвозвестила
Безумье скачки яростная птица.
Нежданных бед шальная вестовщица,
Она в полете молнии когтила.
А черная поджарая волчица
Вслед за конем неслась с протяжным воем.
Задь женщина, худа и бледнолица,
Закутана в рванье, боса, в повое,
Шла тяжело, небыстро и устало
И что-то беспрерывно бормотала.
Слово тридцать третье
В неверном свете молний Черный Латник
Верхом на мерзкой непонятной твари
Возник у небокрая, и соратник
С ним рядом – на чудовищном архаре.
Змееголовый великан – в кошмаре
Любом он был бы знатным украшеньем.
Рыдала буря над мирокрушеньем,
И горизонт истаивал в пожаре.
Шагало по земле опустошенье,
А небо налилось набатным стоном.
В слепом экстазе саморазрушенья
Переполнялся воздух флогистоном,
Чтобы дотла сгореть в огне бурлящем,
Мир отдавая пустоте мертвящей.
Слово тридцать четвертое
Бык к бою изготовился свирепо,
А Латник фальчион достал из ножен.
Металась птица-вестница нелепо,
И крик ее был гневен и тревожен.
Конь замер – нервен, чуток, насторожен.
Волчица, вздыбив шерсть, рычала грозно.
Рвал ярый ветер рдеющее корзно
С плеч великана. Выбор был несложен:
От боя уклоняться слишком поздно.
Мы слитно к небу устремили руки,
Готовясь петь в два голоса и розно.
Уже рождались новой песни звуки,
Но женщина в обносках исподлобья
Взглянула, спали вмиг с нее лохмотья.
Слово тридцать пятое
Менялась, ослепляя наготою,
Пришелица и на глазах юнела,
И налилась девичьей красотою,
От силы, рвущей в клочья мир, пьянела.
В глазах ее чужая тьма чернела,
Сгустилась чернь волос зимы ночами,
И крылья распахнулись за плечами.
А небо, утихая ведренело.
Земля, томясь, зелеными очами
Уставилась на яростную гостью.
Устали ветры мир хлестать бичами
И исходить безудержною злостью.
Вдруг замер великан оторопело.
А дева рассмеялась и запела.
Слово тридцать шестое
Песня
Есть слово последней ночи,
Есть слово земной утробы,
Есть воронов голос пророчий,
Есть голос жадного гроба.
Есть зов подсердечной злобы,
Есть виса стали свистящей,
Есть шепот обиды мстящей,
Есть вопли вражды меднолобой.
Есть стоны жертвы молящей,
Есть мертвого сердца плачи,
Есть кличи битвы кипящей,
Есть хохот неверной удачи.
Я их соберу воедино
И песне отдам лебединой,
А мир этот с места сдвину.
Слово тридцать седьмое
Заколотило землю мелкой дрожью,
Живую плоть ее покрыли раны.
Рванулся с гулом к нашему изножью –
Источенному временем кургану –
Провал-зигзаг, дымивший непрестанно.
Тут Черный латник, клич издавши бранный,
Пришпорив монстра, взмыл сквозь клубы дыма.
Тварь прянула в зенит неукротимо,
Крылами нетопырьими обманы
Иллюзий скрывших небо, пантомиму
Теней настырно-жалких разметая,
А вслед ему неслась неутомимо
Голодных кер разгневанная стая.
Но с неба поползла, как с горной кручи,
Злых воронов клубящаяся туча.
Слово тридцать восьмое
Грай воронов, визг кер, раскаты грома
Смешались, режа небо лоскутами.
В смятении и хаосе разгрома
Метались чернорукие, хвостами
Шипастыми разили, и цветами
Кровавыми цвели тела пернатых.
Но вороны смели врагов заклятых
С растерзанного неба. Хоботами
Хлестали землю смерчи. Хрипловатых
Рыданий ветра мощно билось эхо
О серых туч разметанную вату,
И реял отзвук яростного смеха
Крылатой повелительницы боя,
И день усталый был чреват судьбою.
Слово тридцать девятое
Плоть неба Латник разрывал безумный
В стремлении сойтись с крылатой девой.
Усталый монстр дышал в полете шумно,
Вокруг него цвела мандорла гнева.
А великан, взмахнув рукою левой,
Зло вышипел стосильное проклятье.
В нем тлело истощения начатье.
Тотчас же мощь вороньего распева
Разрушила его в своих объятьях.
В неистовстве бык землю взрыл копытом.
Пространства искажение и сжатье
Змееголова в проблеске размытом
Втянуло в никуда в одно мгновенье.
И ни следа, лишь ветра дуновенье.
Слово сороковое
Крылатый монстр впечатался с разгона
В какую-то невидимую стену.
А с Латника салад слетел со звоном,
И бурно тьма всклубилась черной пеной
На месте головы. Монстр взвыл сиреной
И рухнул с высоты, крутясь, на землю.
Метались в страхе тучи, вою внемля,
А тварь вдруг расточилась горсткой тлена.
На пустошь – камень, ни листа, ни стебля –
Свалился Латник подле плит дольмена,
И темнота явилась, мир колебля,
В ней сгинул Латник странным манекеном.
Когда через мгновенье тьма пропала,
Исчезло тело. Латника не стало.
Слово сорок первое
Мир утихал. Уж небо не качалось
И не тряслось, как в лапах лихорадки.
Почив, земля устало разворчалась,
И разбежались тучи без оглядки.
Из цепкой, беспощадной волчьей хватки
Кромешной тьмы вновь вырвалось светило.
На мир тупая одурь накатила,
Пришел покой – испуганный и шаткий.
Над запустеньем, лебединокрыла
И яростна, простерла руки дева
И тишь напевом звучным закогтила,
Роняя эхо на луга и древа.
Под старых бед изорванным покровом
Внимали мы безмолвно песне новой.
Слово сорок второе
Песня
Мир мертвым словом источен,
И клонится время к закату.
Звучит у звездных обочин
Любви и скорби кантата.
Шагают страха солдаты
По небу, земле и водам
И с легкостью, мимоходом,
Вершат суды и отплаты.
Идите по тайным бродам
За реки огня и пепла
Туда, откуда темь родом,
Туда, где солнце ослепло.
Туда – за мерзлые чащи
По следу слов леденящих.
Слово сорок третье
Исчезла дева со своею свитой,
В зените полыхнув крылами ярко.
В путь вороны собрались деловито,
Прощальное напутствие прокаркав.
Вдруг заиграла радуга-бунтарка,
Простершись до далекого предела.
Пустое небо оживляя, пела
Псалом она, цветной сияя аркой.
Над полем стая лебедей летела.
Свистели пташки в уцелевших рощах.
Среди руин в садах малина спела.
Мир будто стал понятнее и проще.
А мы взвились над травными волнами,
Спокойно грозный бык пошел за нами.
Слово сорок четвертое
Но мирные картины потускнели.
Мгла залегла в низинах и долинах.
Холмы дымились, ярко багрянели,
Огонь плясал на их покатых спинах.
А небо отреклось от крыл орлиных,
Стервятник тенью возникал в зените.
День ста смертей мечтал застыть в граните.
Скелеты в одеяниях старинных
Гуляли на погостах. Гнили нити
Вселенских связей. Жертвы мирокруга
Нуждались в принуждающем магните,
Чтоб прилепляться жизнями друг к другу.
Единый жизнемир судеб распался.
А где-то Черный Латник зло смеялся.
Слово сорок пятое
Вдруг воздух отказал в поддержке крыльям,
И мы упали посреди равнины,
Бесплодной и покрытой бурой пылью, –
Камней, колючек, впадин мешанины.
Висела в небе бурых туч рванина,
А в дыры лезло солнце бурым диском.
Хамсин не выл, а заходился писком,
Перебирая редких трав седины.
На черном камне слева, очень близко,
Сидела тварь – в буграх, в шипах, наростах,
Со взглядом отставного василиска,
Зубаста, когтелапа, шипохвоста.
Она к нам повернула злое рыло,
Глаза прикрыла и заговорила.
Слово сорок шестое
Речи чудища
Распад впереди и сзади,
И жизнь уплывает дымом,
А день у ночи в осаде.
Гриф с ветром над Пустошью кружит,
Дух пепла пляшет незримо,
Увечное слово недужит.
Сюда вы пришли напрасно.
Здесь вам не найти прохода.
Вы мните, что вы всевластны,
Такая уж вы порода.
В плетении слов опасных
Томятся миры-уроды.
Сама природа несчастна
И вашего ждет ухода.
Слово сорок седьмое
Тварь завершила речь. С последним словом
Взвихрилась пыль и бурою стеною
Весь окоем закрыла, и лиловым
Огнем земля затлела. Мерзко ноя,
Скребли, сбривали кромкой охряною
Вершины дальних гор над пыльной хмарью
Прогибы неба. Потянуло гарью.
А солнце вдруг прикинулось луною.
И над изрядно выросшею тварью
Зажегся свет дугою густо-синей.
Карминовые стыли полушарья
По-над камнями. Хаос злых бесчиний
Грозил безумьем, ужасом и страхом,
А время поспешало черепахой.
Слово сорок восьмое
Тварь завопила истово и громко,
От воплей рвался в клочья полог пыли,
Крошился воздух – стылый, острый, ломкий,
И, откликаясь, камни глухо взвыли,
Разбился свет рассыпался на вспышки,
А тварь вопила истово и громко.
Как кто захлопнул в подпол люка крышку, –
Упали наземь тяжкие потемки.
Вцеплялась в ноги пыльная поземка.
Сквозь почву лес клинков пробился острых.
А тварь вопила истово и громко.
Сквозь мглу неслись какие-то обломки.
Беда и Лихо – бешеные сестры –
Плясали на отверстой бездны кромке,
А тварь вопила истово и громко.
И хаос звал химер – своих потомков,
А тварь вопила истово и громко.
Слово сорок девятое
Бык двинулся вперед, и белый пламень
Плясал между склоненными рогами,
Копыта размолачивали камень,
Кромсали землю, и по ней кругами
Шли волны дрожи. Сверху батогами
Хлестали молний выгнутые прутья
И рвали мглу на мелкие лоскутья.
Равнину мерно мерила шагами
Тень волчья. На пылающем распутье
Земли и неба конь с призывным ржаньем
Встал на дыбы. Укрывшись бурой мутью,
Пропала тварь. Потуги удержанья
Шальных ветров не задались у мрака,
Неудержимой стала их атака.
Взблеснуло солнце обнаженной сутью.
Слово пятидесятое
Мы прорвались и дальше по равнине
Пошли неспешно через тишь густую.
Живых тут словно не было доныне.
Исчезли травы. Солнце вхолостую
Палило землю. Кости, подчистую
Обглоданные ветром, в мертвой грусти
Безвестно тлели. Высохшее устье
Реки забытой в ямину пустую
Впадало. В этом пыльном захолустье
Катился громом самый тихий шорох.
Казалось, здесь блуждая, мы упустим
Возможность в мир, который нам так дорог,
Вернуться и равниною увечной
Бродить в пыли и зное будем вечно.
Слово пятьдесят первое
Растрескалась земля. Лучами свастик
Разрывы расползлись неутомимо.
Из недр земных свозь жадных трещин пасти
С шипеньем вырывались клубы дыма,
Бил вверх огонь, и в нем неопалимо
Клубились злобно и змеились гады,
Взлетали в небо огненным снарядом,
Скрывались с глаз. А небосвод, ломимый
Ударами их тел, трещал. Порядок
Теченья дня нарушен был, и к югу
Клонилось солнце. Третий час уж кряду
Над горизонтом каменная вьюга
Мела щебенку. Впереди широко
Река из пепла разлилась потоком.
Слово пятьдесят второе
Тек пепел. Раздраженное шуршанье
Звучало над потоком непрестанно.
Ломая серых волн непослушанье,
Разгульный ветер клекотал гортанно.
Бык вдоль реки пошел. Пред ним пространно
Раскинулся приют камней усталых.
Сползлись они в количествах немалых –
Чудных расцветок, форм смешных и странных.
Один – шарообразный, побежалый –
Еще катился, место выбирая
Для сна, а был он древний и видалый,
С трудом достигший каменного рая.
Ему легко махнула ты рукою,
Он отозвался песней колдовскою.
Слово пятьдесят третье
Песнь камня
Горит земля, истекая
Слезами огня и пепла.
Пожухлый свет иссякает,
Небесная синь ослепла.
Умрет закат, нераскаян,
Ночную силу затепля.
Пясть ветра во мгле окрепла
И пеплом камни ласкает.
Играя встрасть окоемом,
Восходит земля, огневея,
Из темных иллюзий дремы.
Сквозь прах себя поднимая,
Упругостью камня вея,
Земля преграды ломает.
Слово пятьдесят четвертое
Вдруг волны пепла с горестным шипеньем
Отхлынули, и каменная грива
Мгновенно проросла из их кипенья,
И лучик света пробежал игриво
По телу камня. Улыбнулось криво
Больное солнце. Бык с победным ревом
На гриву стал, и облаков понёва
На бедрах дня взметнулась вверх пугливо.
Зарделось небо заревом вишневым,
И мы пошли по каменной тропинке,
А впереди огней узор парчовый
Переливался. Быстро, без заминки
Пересекли поток. Земля алела
От жара недр, и небо тихо тлело.
Слово пятьдесят пятое
Ручьи огня и огненные реки –
Наш путь кружил, петлял их берегами,
И мертвецы – уроды и калеки –
Брели за нами, шаркая ногами.
Клеймили небо древними тамгами
Дневных созвездий контуры чудные.
С ветрами пели глыбы соляные
Свои простые песни, и кругами
Шли вокруг солнца три луны цветные.
Бурь пепельных суровое дыханье
Громадило наносы хлопяные,
И серых хлопьев легкое порханье
Всех бурь угасших виделось заветом,
А бурь грядущих – ласковым приветом.
Слово пятьдесят шестое
Бессмысленность на наши дни налипла,
Рутиной обросли пути мытарства.
Звучал все чаще грифа голос хриплый
Над мороков и пепла серым царством.
Пространств и лун дешевое штукарство
Не побеждало странствий монотонность,
Хоть вечная дорог незавершенность
В сердца врывалась ветреным бунтарством.
Но руша закоснелую шаблонность,
Качнулись дружно грани небосклона,
И пепла серо-черные знамена
Взвились до неба. Злобы обнаженность
Открылась в пустоши безумном лике,
В больного неба неумолчном крике,
В пугающем полете мертвой клики.
Слово пятьдесят седьмое
Видение явилось и пропало,
И тут же на пределе окоема
Тьма тяжко прокатилась черным палом.
И разломилось небо. Из разлома
С пылающим венцом вокруг шелома
Слетел на амфисбене разъяренной
В броне следами боя испещренной
Воскресший Латник, грозен и огромен.
Ударил с силой удесятеренной
В гонг солнца ветер. Зазвенев, светило
В короне огневспышками взвихренной
К земле склонилось и, ярясь, застыло.
Земля дымилась, корчилась и тлела.
С камней стекая, кровь ее алела.
Слово пятьдесят восьмое
Со смехом Латник промелькнул над нами
И радостно понесся тьме навстречу.
Фальшивыми шуршали именами
В разноголосом шуме разноречий
Сил чуждых разномастные предтечи,
От мертвых слов рожденные в болезни.
Просили мы у мира слов железных,
Но мир молчал и биться было нечем.
А тьма ползла, ища опоры в бездне.
Мы молотом любви ковали песню
Из всех вещей, для битвы бесполезных, –
Из нежных поцелуев, ласк, объятий,
Из радости соитий и зачатий.
Слово пятьдесят девятое
Тьма близилась. Гул голосов гнусавых
Принес слова без смысла и значенья,
Обрывки фраз испорчено-лукавых,
Немые плачи, полные мученья.
Пустых имен смешное нареченье
К безумной бездне строило дороги.
На теле мира алые ожоги
Повсюду оставляло мглы свеченье.
Прочь отлетали, сиры и убоги,
Прозванья, позабытые вещами.
Пылали люто пасти тьмы пещами,
Сжигая напрочь память о немногих
В мир вплавленных сердцах речений вещих.
В дыханье мрака песня закалилась.
Мгновенье скорби длилось, длилось, длилось…
Слово шестидесятое
Песня
Полетом страсти и плоти,
Желаньем, дыханьем, стоном,
Полуденной позолоты
Неодолимым законом,
Голодною ливой лона
И яростью рьяной яри,
И радостью всякой твари,
И музыкой небосклона,
Землею и небом в паре,
Блескучим солнца объятьем
На пепле вселенской гари
Выковываем заклятье.
Рыданием в речи разрывах,
Безмолвием слово живо.
Слово шестьдесят первое
Запнулась тьма. Лишь вспышки алых молний
Играли в ней, сильнее мрак сгущая.
И пала тишь – плерома всех безмолвий,
Тяжелую борьбу предвозвещая.
В сердцах биенье силы учащая,
К границе черноты мы шли упорно.
Несмелый свет к нам ластился покорно,
Чужим себя пред бездной ощущая.
А тьма дышала тяжко и тлетворно,
Вибрируя своей менливой плотью, –
Великая в безжизненном бесплодье.
О милости молили дня валторны,
Немую ночь несли устало ветры,
И жизни счет пошел теперь на метры.
Слово шестьдесят второе
Тьма замерла, дыханье затаила,
Отгородившись молний частоколом.
Реальность обретала вязкость ила
С ней рядом. Беспощадным произволом
Безумие ее перекроило.
Мы шли, а рядом время шло, хромая.
Тьма поддалась, в себя нас принимая.
По лесу молний, в черноте застылых,
Брели мы, неизбежности ломая,
И беспросветность билась в черном чреве,
И за шестью ползла беда седьмая,
Послушная Обиде – старой деве.
Бык засветился золотым сияньем,
И свет пришел нежданным подаяньем.
Слово шестьдесят третье
Из теми что-то Латник крикнул злобно.
Живые сгустки ледяного мрака,
Скорбящим спрутам обликом подобны,
В числе огромном двинулись в атаку.
Не дожидаясь ни мольбы, ни знака,
Бык выступил вперед, исторгнув пламя
Из пасти и ноздрей, и вымпелами
Взвилось оно во тьме. По буеракам
Порасползались спруты, соколами
Летели через мглу протуберанцы,
И древний ужас заплескал крылами,
Беда и лихо закружились в танце,
А звезды, золотые самозванцы,
Пробили мглу горячими телами.
Слово шестьдесят четвертое
Мрак звездами был превращен в лохмотья.
Средь них светила пламенели ясно,
Своей слепящей величались плотью.
В их свете путь открылся безопасный
В безжизнье и бесплодье, и безвестье.
Но Латник, одержим враждой и местью,
Носился в вышине, крича бессвязно,
Мир проклиная и ругаясь грязно.
И пробуждались скверна и нечестье
В подземных схронах, выползали твари
Отвратные на свет, и равновесье
Сил мировых в рождавшемся кошмаре
Серьезно и опасно пошатнулось,
Земля во сне тревожно шевельнулась.
Слово шестьдесят пятое
Быка атаковали сонмы монстров –
Слепых, многоголовых, многохвостых,
Малюток и чудовищного роста.
Тур возвышался среди них, как остров.
Слетели из-за туч два алконоста.
От смеха их земля пустилась в пляску,
Устроив тварям неплохую встряску.
Бык сжег дыханьем сто иль девяносто
Подземников. Отхлынули с опаской
Хтонического воинства остатки.
Миг отступленья оказался кратким.
Стоически готовясь к новой схватке,
Враги сбивались снова в злую стаю.
Запал их боевой отнюдь не таял.
Слово шестьдесят шестое
Мы истово воззвали к силам мира,
Вплетая голос слов живых и вечных
В мелодию заклятья, песнь эфира,
И прикоснулись к ранам слов увечных
Немолчным милосердием сердечным.
Взвихрились ветры, взвыли, властным зовам
Откликнулись гудением басовым
И разлились потоком бесконечным,
Сметая скверны грязные покровы,
Погибелью грозя подземным тварям.
Судьбина на нечестия полову
Насмешливо взглянула глазом карим.
А Латник с амфисбеной верещащей
Снесен был с неба нотою звенящей.
Слово шестьдесят седьмое
И снова путь, а небо пеплом плачет.
Уже шагаем в пепле по колено,
А тучи о конце миров судачат,
А ветры дышат ложью и изменой.
Нам снится гниль, вселенская гангрена.
Бессонница дороги в узел вяжет.
И давит ощущение пропажи,
Неверье вырывается из плена.
А грязные рассветы – цвета сажи.
По вечерам саднит в костях усталость.
Один лишь бык по-прежнему отважен,
А в нас – надежды щепоть, силы – малость.
А небосвод – ни высоко, ни низко,
А цель – ни далеко, ни близко.
Слово шестьдесят восьмое
Вот ранним утром зачернели зори.
Скривилось небо, глядя с отвращеньем
На пепла поседевшие узоры,
И солнце не смогло свое вращенье
Начать, таясь за бурыми холмами,
А тучи вяло висли бахромами,
И ветер, утомясь до пресыщенья,
Не стал их рвать. Мир замер в истощенье.
Гроза стыдилась говорить громами,
Посверкивая скромно молний тенью.
Лишь камни пели, исходя дымами.
С востока жутковатым наважденьем
Взошел стервятник, солнце замещая
И ликованье пепла предвещая.
Слово шестьдесят девятое
Крылом ось мира зацепил стервятник,
Пуская мигом солнце в путь обратный.
И где-то хрустнул мировой подпятник,
На землю неба груз тысячекратный
Налег, и тут же стон земли набатный
Сотряс реальность разрушая скрепы
Пространств. И ветер бездны взвыл свирепо.
А мертвые повсюду с кличем ратным
Покинули могилы, ямы, склепы,
Объяты жгучей лютью воскресенья.
Живые ж бестолково и нелепо
Метались всюду в поисках спасенья.
Встречь грифу, своре мертвых оголтелой
Сквозь морок наша песня полетела.
Слово семидесятое
Песня
Мир сломан и кровью плачет,
А солнце летит к востоку.
Закончен день или начат
Неясно. Припав к истоку,
Смерть жизнь зовет на толоку.
Живые ждут погребенья,
А мертвые пробужденья.
И ночь не поспеет к сроку.
Мы пьем вино наважденья,
Со слов снимая проклятье.
Вселенское изможденье
Вливает силу в заклятья.
Полета ждет поднебесье.
Из хаоса – лад и песня.
Слово семьдесят первое
Пристыло солнце бледное к зениту
И потянулось к западу лучами
Так, как железо тянется к магниту.
Земля встряхнулась, повела плечами,
И птицы пепла черными грачами
Над мертвым полем закружились стаей.
И завертелось время, прирастая
Бесчисленными днями и ночами.
В его потоке пустоши пустая
Сквозила полость между временами,
Среди чужих имен таясь и тая.
Упали ледяными бременами
На мира застонавшие опоры
Последних зорь стальные омофоры.
Слово семьдесят второе
Неукротимым пламенем одетый,
Бык двинулся, реальность распрямляя,
И отголоски песни, нами спетой,
Кружили поврежденное скрепляя.
А солнце встрепенулось, прославляя
Желанную свободу плыть к закату.
Небесный свод, блестящий и покатый,
Светло воспрянул выси исцеляя.
Взорвалось града злобное стаккато,
Но радуга рукой прикрыла землю,
И облака, похожие на скатов,
Взлетели, дно земное в небо взъемля.
Стервятник растворился в чистом свете.
Далекий гром на рев быка ответил.
Слово семьдесят третье
Замешкались медлительные орды
Оживших мертвецов. Они с надеждой,
Терпеньем каменным и верой твердой
Стремили в небо сомкнутые вежды.
Пятная выси черною одеждой,
Опережая рога вой тоскливый,
Кичась своею мощью горделивой,
Легко смешав всегда, теперь и прежде,
За неуемной сворой псов рыскливых
Неслась Охоты Дикой кавалькада
На скакунах клыкастых, долгогривых
И огнеглазых. Солнце взяв в осаду,
Вились над ними стаи змей летучих,
А вслед по ветру – тучи, тучи, тучи.
Слово семьдесят четвертое
Сковал пространства неизбывный холод,
И солнце на осколки ледяные
Рассыпалось. Кромешной стужи молот
Ударил в небо. Тучи смоляные
Родили ночь. Кобылы вороные
Тоски и страха в недрах мрака ржали.
Разбились наши хрупкие скрижали,
И вьюгой замело слова больные.
А слезы с кровью по щекам бежали,
Вмерзая в плоть узором ярко-алым,
Как письмена на заклятом кинжале.
К губам пристыла песня. Небывалым
И странным чудом прошлое казалось,
В котором были крылья, и смерзалась
Душа в комочек – слабый, жалкий, малый.
Слово семьдесят пятое
Бык возвышался ледяною глыбой
Под выстывшим безмолвным небосводом,
И демонята мелкого пошиба
Вокруг него вертелись хороводом.
Под горизонтом проползти исподом
Пытались черви с мордами драконов,
Числа и меры не было уродам –
Бастардам грубо попранных законов
Больной природы. Множеством поклонов
Встречали мертвецы вождя Охоты.
Земля протяжным отзывалась стоном
На марш неупокоенной пехоты.
У наших ног открылась жадно бездна,
И с криком жалобным и бесполезным
Мы рухнули в провал…
Слово семьдесят шестое
Паденье наше оборвалось сразу.
Тьма воронов взметнулась над провалом,
Зев бездны прочно перекрыв крылами
И поддержав пернатыми телами,
Опять наверх нас вытянула разом
И к змеям полетела черным валом.
Решающая схватка назревала.
Фалангу войско мертвых создавало.
Хозяйка воронов восстала в алом свете,
Портал открывши, громко призывала:
– Идите же ко мне! Идите, дети!
Охоту неуверенность сковала.
Потом вожак махнул рукой устало,
И построенье рассыпаться стало.
Пришел момент разброда и развала.
Покойники толпой брели к порталу,
А лед менялся: синий – бурый – талый…
Слово семьдесят седьмое
Все мертвые ушли. Вожак Охоты
Последним скрылся, и врата исчезли.
Засуетились мерзостные твари,
Пытаясь скрыться в волглой серой хмари.
Две стайки пучеглазых, косоротых
Жабосвиней в воинственном угаре
На нас в атаку яростно полезли.
Тут вороны в жестоком контрударе
Их быстро раскидали по равнине,
И скоро не осталось и в помине
Уродов в нашем сумрачном кошмаре.
А небо, перемазавшись в кармине,
Светилось тускло солнца ожиданьем,
Но над осиротевшим мирозданьем
Взошла луна фантомом бледно-синим.
Лед таял и ручьями растекался,
И снова грозный рев быка раздался.
Слово семьдесят восьмое
Вмиг радуга к ногам быка спустилась,
И в небо тур по ней пошел спокойно,
И облако вокруг него сгустилось,
Запели звезды желтые нестройно.
И меж рогов быка вдруг ярко, знойно
Забилось солнце пламенем зеленым.
Прижалась высота к нему влюбленно.
Луна ушла неспешно и достойно.
Светило дуновеньем раскаленным
Жгло снег и лед. Все полнилось водою.
И, солнечным огнем благословленный,
Прощался мир с тоскою и бедою.
Земля из стужи встала – чуть живая.
Смеялись воды пепел размывая…
На почве, многократно опаленной,
Цветок, себя едва осознавая,
Глядел на небо глазом удивленным
И видел, как по облаку скользнула
Тень грифа и небрежно зачеркнула
Весну…
Спасибо за чтение
Вернуться к книге