Семь-По-Три

О любви

Не играйте с любовью

Не играйте с любовью, нервные, вы не знаете правил.

Эти правила Бог, наверное, для себя составил.

Не играйте с любовью, лучшие, лучше выпейте водки,

И любовь по такому случаю – разговор короткий.

Не играйте с любовью, ранние, лучше в кукол,

За минутные недо-свидания – слишком много муки.

Не играйте с любовью, бывшие, и не ставьте точек,

Чтоб не резал глаза остывшие знакомый почерк.

Что останется, кроме усталости, после финала?

Будет некому даже пожаловаться, что проиграла.

Друг мой нежный

Что нам в слове «никогда»,

друг мой ситный, друг мой нежный?

Сон течёт по проводам

и смыкает наши вежды.

Рифм избитых череда,

ночь, а в ней жива надежда.

Что такое — «никогда»,

друг мой верный, друг мой нежный?

Жалоба девственницы

Кто так придумал, кем так было решено,

Чтоб одиночество стояло у дверей?

Ко мне садился белый голубь на окно,

Но я прогнала – ненавижу голубей.

Ведь есть же хуже, прости Господи бесстыжей!

В монахинях без веры состою.

Навстречу мне единорог из леса вышел,

Но с детства я единорогов не люблю.

От взглядов понимающе-неспешных

Немеют губы и не хочется быть сильной.

Мой сад зарос волнами лилий белоснежных!

Их завтра выкошу: мне тошен запах лилий.

И крепок посох, и еще не стерты ноги,

Но запах пыли с привкусом досады.

Рукою машет кто-то мне на полдороги...

Проваливай, мне жалости не надо!

О котиках

Повод

В душе сплошная мерзлота и вечный холод?

Хотел бы покормить кота, но нужен повод?

Не знаешь, чем же оправдать кошачью жрачку,

ведь час назад отдал ему свою заначку?

Ты не грусти, все суета,

послушай нас – корми кота.

Ведь преступление в быту –

не дать коту его еду.

Пришёл домой – корми кота:

он ждал, он верил, он мечтал.

Уходишь – миску ставь под стол:

ему страдать, а ты козёл.

Садишься жрать капустный суп?

А кот? Не, ты реально туп.

И что, что просто покурить?

Корми кота, твою едрить.

Забыл, зачем пришёл на кухню? –

Там кот от голодухи пухнет,

в его глазах – бездонный мир,

а ты его не покормил.

Цунами, вихри и тайфуны

обрушатся на шар земной,

когда пожлобишься коту на

тарелку мойвы провесной.

Из-за тебя, безмозглой феи,

несправедливость правит бал;

и был бы шанс спасти Помпеи –

ты и его бы продолбал.

Диеты – чушь, одно названье:

в здоровом брюхе дух здоров!

Даёшь кошачье пропитанье

в любое время, без часов!

И кот не даст тебе забыть,

зачем ты нынче утром встал,

а лучший повод покормить –

само наличие кота!

Призыв

Возьмём же кота

поперёк живота!

Не будет коту

невмоготу:

издревле коты

растят животы,

чтоб грелись об них я и ты.

Элегия

Тёмный свет в окошках гаснет,

людям светлый сон неся.

Лишь вздыхает кошка Ася,

вожделея карася.

Осеннее

Двадцать пятое ноября

Двадцать пятое ноября.

Рекламируют скидки на осень:

Минус тридцать процентов.

Не расходуйте время зря –

У нас наилучшие цены!

Взгляните, товарищи, просим!

Сентябрьское небо в банках;

Винно-красное счастье; для вас

Запах дождя, он запомнил лето!

Комья грязи в нарядных рамках;

Чёрные росчерки веток –

Как морщины у маминых глаз.

Сто четыре часа до зимы.

Распродажи! Идёт новый год!

Не возьмут эту осень, бросьте.

От памяти, как в тюрьму из тюрьмы,

Люди бегут, каблуками в коросте

Вминая прошлое в юный лёд.

***

Менеджер – височки прилизаны, с проседью –

Щедро отсыпал мне (бонусы! бонусов целый воз!)

За три месяца жизни – три пригоршни осени.

Продам, когда вырастет спрос.

Грустный месяц

Сорок четвёртый ноябрь – это сорок четыре печали,

это тяжесть короткого сна и багряная россыпь рябин,

это сорок четыре весны, что случились когда-то в начале,

это зыбкий в ложбинах туман и серебряно-блюзовый сплин.

Сорок четвёртый рубеж. В волосах я позёмку закрашу,

словно август со мной и лучей рыжеватых снопы.

Под ногами листва: умирать – это вовсе не страшно,

никаких докторов. Старой лошади топот копыт.

Сорок четвёртый ноябрь. Он такой же, как был сорок третий.

И давненько уже перестала я их различать…

По туману иду, в зябкой сырости всё-таки встретив

и серебряный сплин, и предзимнюю эту печаль.

Бессвязное

Три недели осени от роду,

три недели как лето предало,

ожидание телефонного

и по стенам мазки – портретами,

зеркала на асфальте вдребезги –

мы попали к дождю в окружение,

значит, небо, как я, до истерики

ненавидит своё отражение,

и сердечного доза – в четырежды,

и кому оно надо, господи?

Кто-то точно останется выжившим,

остальные пойдут на россыпи,

можно выдать любимым разницу:

никогда они не были зрячими,

но когда у дверей покажется,

я прошу тебя – не поворачивай…

О странных людях

Глупый стишок

Случилось, что в третий октябрьский четверг

Петра в меланхолию кризис поверг.

Не среднего возраста, не биржевой,

а личный, безвозрастный, свой.

С больной головой уже третью неделю

он ходит и в доброе больше не верит,

его раздражают соседи и гости,

давление, дети в какой-то коросте,

и серое солнце в шерсти облаков,

и не продохнуть от толпы дураков,

и хочет начальство любви церебральной,

и хочет жена ремонтировать спальню,

и кто-то на кухне гиеной хохочет,

а только заснул – кукарекает кочет,

и мысли дурные тревожат Петра.

Нет смысла ни к вечеру, и ни с утра

ни в чём. Всё постыло, всё было и было,

и мыло на шило, и шило на мыло…

Чудес не бывает, расчёты скучны,

и нет для нас лета, зимы и весны,

лишь осень унылая с нудным дождём.

И не с кем Петру поболтать о своём,

ну разве что с кошкой чужой на банкете,

когда уже выпито с тем, да и с этим.

Слушала кошка и скромно молчала,

всё понимала и не поучала,

и было Петру хорошо. Но недолго.

Зануда который-то счёл своим долгом

на то указать (хоть его и не звали),

что это не кошка, а крышка рояля.

Пётр уходил в темноту городскую,

тихо ругаясь и сильно сутулясь.

За ним устремлялся в неясную даль

мурлычущий глянцево-чёрный рояль.

В преддверии Олимпийских игр

В четвёртом подъезде нашего дома (если считать от левого крайнего)

живёт неопрятная женщина – чемпионка мира по пролетанию.

Она пролетела мимо замужества, сказала, что ей это не по маршруту;

она пролетела мимо карьеры в недрах безвестного института.

Мимо неё пролетели дети (только с шестого аборта отстали),

наследства она вообще не заметила, летела как раз мимо чьей-то прúязни.

Она пролетала над миром этим, теряя приличия и сандалии

(по следу упавших с неё предметов составлен курс «Как устроиться в жизни»

для читательниц журнала «Наташа»). По средам же, как обычно,

с визгом она пролетала над распродажей бывших в употребленьи товаров,

успевая схватить то пыльное чучело, то коробку горелых спичек.

И её абсолютно не мучило, что ею схваченное никто не взял бы и даром.

Неопрятная тётка вчера пролетела вдоль своего ненавистного счастья,

подтвердив чемпионство на сложной дистанции от подоконника до асфальта.

В доме нашли среди хлама и лома гору квитанций с погашенным сальдо;

был там последний взнос по кредиту за право больше не возвращаться.

Голем

С пластиком в венах, со струнами вместо жил,

С кожей из воска (в ней угри из сальной сажи),

Он не притворялся, он просто играл как жил,

Выставляя себя на кукольном вернисаже.

Невидимый средь манекенов, ярмарок старожил

С муляжным сердцем, пришитым к аорте наживо,

Скроён по чужим лекалам, он врал как жил,

Женщинам он не платил – привораживал.

Выходя из-под света софитов, во тьме кружил,

Выбирая дорогу со знанием дела бродяжьего.

Возвращаясь домой, он всегда умирал как жил.

Или не умирал. Об этом никто не спрашивал.

Кантри & блюз

Банджо

1. Кантри

Эй, в оба смотри за своей девчонкой! –

я уже вышел в круг.

Эй, ты должно быть, чокнутый,

если тебе недосуг.

Банджо скрипит, как телега с прицепом,

голос певца – под стать.

Эй, Джимми-бой, я дам десять центов,

если отправишься спать.

Бешеным взором, чёртовым вздором –

разве не кончен бал?

Эй, Джонни-бой, я дам целый доллар,

если ты мне не соврал.

Бьют каблуки, а лихие аккорды

с боем врываются в зал.

Эй, Бадди-бой, я дам тебе в морду,

если ты правду сказал.

Банджо тревожит… Эй, аллилуйя!

Это ещё не – аминь!

Господи-бой!.. в час полнолунья

не остави, не покинь…

Не остави, не предай, не покинь.

2. Ричмонд

Отчего-то сквозит. И балконные двери закрыты, и внешние. И разит, до чего нестерпимо разит снами, не столько скверными, сколько вещими. И какой-то мерзавец из Ричмонда, надрываясь, кричит: «Не могу больше, вешайте! Ради господа нашего – вешайте!» Не повесят, кому он нужен, чтоб идти под расстрел на рассвете не столь розовоперстом, сколь неизбежном. И в прорехи лезет раздутая плоть. «Жрать надо меньше!» – да что вам известно о смерти, переполняющей бренное естество – даже не страхом, а просто неспетой песней? На площади мерзавец из Ричмонда терзает банджо, а полицейский стажёр всё пытается записать слова, но что он услышит, кроме дребезга и молчания пропавших без вести?.. Жги, пижон! Ох, лучше бей каблуками в пол, стреляй навскидку и не думай, не думай, не думай, зачем полез на рожон! На пороге стоят хуже некуда вести, а дверные запоры трещат под напором воды. Той воды, что не смыла греха с небес, не оставив земле неомытого брега. Той беды, что сумела сейчас и здесь, без пары прорвавшись на брёвна ковчега.

Простите, это всё мерзавец из Ричмонда – убийца, фальшивомонетчик и психопат. И его банджо – дырявое, неспособное сыграть три ноты в лад, просто рвущее души, ищущие покоя.

Простите, иногда мне снится такое.

Блюз (Подражание БГ)

Туман над домами, туман под ногами,

и запил сантехник в кредит.

Но я не желаю дискуссий с богами,

могу только ждать и любить.

Знамений покровы летят во все стороны,

срываем мы их во всю прыть.

Но не разбираясь в градациях порно,

умею лишь ждать и любить.

Когда-нибудь наши бесшумные дети

научат, как правильно жить.

Но мне ещё важно, но мне ещё светит,

умею я ждать и любить.

Без чуда поверят соседи едва ли

и пальцем крутнут у виска.

Но мы им и раньше-то повод давали…

и не проиграли пока!

Трилобит-блюз

Это даже не зависть, потому что закрыты глаза.

Это даже не праздник, поскольку не против, а за.

Мои птицы на севере, город в дыму,

то, что было на всех – теперь самому.

Это даже не зависть, для зависти есть тормоза.

Мой внутренний мир примитивней церковной свечи.

И фитиль по прямой, поворотов крутых не ищи.

Есть только кошка, черней темноты,

есть только прорва, где прячешься ты,

а мой внутренний мир белой ниткой на чёрном торчит.

Я пойду к трилобитам – залечь вместе с ними в грунты.

Трилобиты просты, но отнюдь не чужды красоты.

Я совсем как они, только вымер не весь,

зато принесу им добрую весть:

красота не нуждается в зрителях, это понты.

Опять вместо блюза подсунули долбанный джаз.

Ещё и сказали с улыбкой: «Специально для вас».

Ну что же, собаки, горите в аду,

а я возьму трилобитов и тоже пойду...

Погодите минуту! Я доразложу пасьянс.

О жизни

Круг

Мы не знаем – когда,

мы не знаем – за что,

но приходит беда

в сарафане простом.

Мы не знаем – зачем,

нам никто не сказал,

но за нами следит

полный зрительный зал

неизвестных людей,

ни хороших, ни злых,

тихо счастливых тем,

что беда – не у них.

И, почти не вспотев,

они выключат звук,

чтобы нянчить детей

или трахать подруг,

осторожно тянуть:

«Доживём до зимы»,

в то не веря ничуть.

Как до этого – мы.

Качели

Качели взлетают в небо и рушатся с визгом детским.

Тебе этот колющий миг был главным, решающим действием,

причиной толкнуть планету для нового главного взлёта,

для сладкого пережидания, пока оттолкнётся кто-то

с противоположного края и будет ловить руками

ему только видные звёзды, чтоб сызнова землю толкая,

лететь, задыхаясь восторгом. Позже, и став умнее,

выведя вечную формулу, твердящую о сохранении

всего, что может быть дорого, раскачивать не рискуя,

балансировал в равновесии. Срывался. Падал. Выруливал.

Гнался и куролесил, боясь потерять опору.

Не спорил. Ни с кем не спорил.

Тебе говорили люди, что всё уберечь не получится,

что зависит всё не от нас, а от самого подлого случая,

что нет никаких качелей, что каждому по заслугам…

Ты молча кивал и верил, что, жизнь отмотав по кругу,

уже после сотни смертей и сотни миров за плечами

мама просто откроет дверь и не спросит, был ли ты счастлив.

И качели замрут в зените, в мерцающем звёздами космосе,

которому наше счастье – не больше, чем точка на плоскости.

Минутка слабости

Мы все шагаем по своим дорогам.

Но как же хочется нам, сирым и убогим,

особенно когда от боли слеп,

чтоб кто-нибудь решительный и смелый

явился бы, понятен и всеблаг,

и ввёл бы окружающий бардак

в значенья общепринятых пределов.

О себе

Напролом

Или – вперёд, или вниз, как куль,

когда за строчку и душу вынут.

Зато никаких застревающих пуль –

навылет, сука, только навылет.

Мне бы домой, но одни виражи.

Всё на бегу и все на бегу…

Я не упрекаю друзей во лжи.

Возможно, поэтому часто лгу.

Крутит, как в пропасти стрекозу,

плетью из серых неласковых гроз;

кто это выдумал: зуб за зуб?!

…Прости, я когда-то ловила стрекоз.

Чайник и плед давно не смешны.

Что бы ты выбрал, если бы знал?..

Как страшно видеть златые сны,

всё время помня, что не засыпал.

Так в чьём хвосте я – пустой репей?

А с кем об руку пойду на слом?

Всю жизнь ищу обходных путей,

но получается – напролом.

Пуповина

Куда бы ни шла я – с горы или в гору,

на запад, на юг или просто кругами –

тащу за собой безобразную свору,

и лязгает цепь у меня под ногами.

Привычны как пыль, как тоска и усталость,

волочатся твари за мною парадом.

Хоть нам друг от друга всегда доставалось,

нам надо идти – и идём, раз уж надо.

Привычно держусь, да и твари не сдались:

ни Похоть, ни Смерть, ни Отчаянье душное…

Недавно подохла кульгавая Зависть;

ошейник её подошёл Равнодушию.

И нету азарта того, что вначале

нас в драку бросал. Ах ты, цепь-пуповина!..

Братишка, что был в этих драках отчаян,

успел уже сдать крепостей половину

врагу. Так сдают догорающий город,

в котором уже ничего не осталось.

По пеплу донжонов, под оханье своры мы вместе бредём в бесконечную старость.

Спорно

Серое небо стоит стеной,

и никуда не денешься.

Между безденежьем и чумой

выберу точно безденежье.

Трудно не морщиться, мой родной,

от тявканья стаи брешущей,

но между посмешищем и войной

выберу всё же посмешище.

Весело – смейся, а грустно – пой,

правильных нет ответов.

Но между ненавистью и тоской

выберу что-нибудь третье.