Щенок! (гл. III)

№ девятый

Впиться бы языком в живот любимой

и

спуститься вниз

до предела эмоций.

Жаль, что она так далеко...

28 сентября

Аморальность

...Я проснулся в «два тридцать»

по московскому времени,

судорожно раскрывая липкие веки.

Мне причудилось, что я лежу в облаке,

а мысли изверглись –

и все лишь об одном человеке.

Комната сужена, сдавлена; потолок

касается носа.

Я смотрю в одну точку, подавленно

перебирая концы разорванного троса.

Мне на шею накинули стальную петлю,

но

не

так давно рукам удалось её перерезать –

теперь лежу,

безразлично изучая сухими пальцами

куски распушившихся прядей

(откровенная мерзость).

Встал.

Разорвал лапищами суженный контур.

Вышел сквозь тьму к двери,

затем на балкон.

Открыл окна – все на распашку.

Стою...

Из-за улицы, дороги и леса

завывает сухой баритон.

Звук лучист,

он мчится сквозь время, в небо,

к начальным этапам войны,

перерезая скользкий закон.

«Победителями здесь будем не мы!» –

скандируют тысячи ртов,

отдавая серой блевотиной.

Их ум стал проволочным и трезвым!

Им уроки патриотизма заменили

понятие

Родины!

Их тело стало дымным!

Они обезображены до мозга костей!

Из-за угла стройным маршем

по улице-змее

выкатываются вязким фаршем

обрюзгшие в позолоченной струе.

Каждый с отвисшим ртом,

с мочками ушей до пола,

со вздернутым носом, большим животом.

Так и трещат от желания террора!

Гул и смрад стоит от кончика хвоста до

морды.

Я не думал никогда,

что и до меня доберутся эти форды.

У каждого за спиной тучи денег,

власть,

девушки,

цели,

но ни совести, ни смелости, ни трели,

которой так чудно пользуется соловей.

А ему что надо для жизни?

Даже на голодный желудок

будет трещать свою песню,

не думая не о каких-либо приблудах.

Толпа вонюче и вязко тянется дальше.

Мимо глаз моих течёт караван,

но вместо специй и духов дамских

в нём везут немыслимый товар:

детей, псину и скот;

деньги, варежки, медь;

прокуренный ум и селёдку,

начиненную кишками зверей;

людей тащат в копытах

на привязах и без одежды;

книги пепелятся – в штакетах –

и в нос суются медали:

«Смотрите! Смотрите! Смотрите!

Вам бы такую не дали!»

Люди ползут, умирая,

к пыли и вратам загробного мира,

не на секунду не представляя,

что делают своими силами;

что руки их воротят,

в какую яму они шагают стопáми.

Люди! Люди!

Одумайтесь!

Вспомните заветные заповеди!

Среди толпы проезжает карета –

высокая деревянная площадь.

На ней

возвышается к чёрному небу

палатка из львиной кожи.

Прямо на моих глазах

из тёмного, как смог, отверстия

наружу выползает длинная нога –

и по всей видимости, женская.

Ступня становится твёрдо, за ней

выходит

вторая.

И вот,

я вижу,

как мёртвым хватом наружу вырывается

девушка

из своего кожаного сарая.

Моему удивлению нет предела.

Глаза лезут в душу,

в кишечник.

Эта дама – воплощение отвратного эга.

Эта дама – убийца всех пешек.

Чёрный кудрявый локон

стекает с бледных и гладких плеч.

Ухоженная кожа и тонкая талия –

всё для интимных встреч.

Толстые ляжки, средняя грудь,

длинные и элегантные ноги.

Она телом своим решила блеснуть?

Для чего вышла на пороги?

«Оденься, дура!

Смотреть на тебя нагую противно!» –

не выдержав, вопль кидаю в толстую тьму.

Этот крик не был услышан,

и тёмный зал продолжил свою

нервную

службу.

Голая девушка, красуясь формами,

проходится по деревянным брусьям.

На животе её,

плоском и с родинкой,

высвечиваются крупные буквы:

«Аморальность» –

гласит надпись вокруг пупка.

Сука!

Сука!

Сука!

Я убегаю в квартиру,

хватаю дробовик

(сам не знаю, откуда он взялся у

меня

на кровати),

возвращаюсь обратно

и уже готов было палить, но улица...

пуста и необъятна.

Необъяснимое событие...

Только что здесь проходил сброд

под предводительством голой женщины,

а теперь всё пусто –

от этого неприятно крутит живот, как

во время бурных месячных.

Окна закрыл.

Проморгался.

Ушёл.

Вот она, сволочь! Лежит!

Заметили все-таки!

Значит, я прав был:

мысли подсказали, что придут по мою душу.

И вот, лежит, манит пальцем –

не зря свою больную голову послушал.

Я делаю шаг, другой, и третий.

Эта кикимора, голышом, улыбаясь,

лежит

и раздвигает свою кибитку,

пошлостью изгаляясь.

«Ты думаешь,

что я поведусь?

Что я коснусь твоего нагого тела?

Нет, дорогуша,

ты попала не на ту Русь,

на которой все бросаются с крышь,

чуть что нужно делать!»

Я поднимаю дуло – целюсь наверняка.

Палец приятно скользит по курку.

Одно нажатие! Немеет рука...

Выстрел!

И нет человека...

От предводителя мразей и куриц

на стене остались одни ошмётки.

Лишь на животе, всё так же

смачкуясь,

выделялась надпись

и

алеяли строки...

«Аморальность» –

гласили жирные, чёрные буквы.

А чуть ближе к паху располагались

другие,

более мелкие:

«Приглашаю вас с собой в собственный мир!

Здесь нет ни порядка, ни хаоса.

Здесь

прав тот, кто бóльшим ублюдком прослыл,

кто обладает бóльшей длинною фалоса!»

Откровенная мерзость...

И мне с этим жить!

И вам!

И другим!

И всех их знакомым...

Мы сами себя завели в эту жизнь –

самим теперь и убирать эту нагую корову.

Я отложил оружие в сторону

и вышел на кухню,

чтобы выпить полстакана воды.

От чего люди стали такие мразотные?

Почему они всё больше и больше

ведутся

на

её

дары?

Ведь каждый выбирает сам:

слушать Бога или эту проклятую грязь.

Но почему тогда всё чаще

наша цивилизация

стала к оголённой даме свой взор обращать?

Неужели человечесво умирает?

Или, может, оно уже умерло?

Просто я

и такие, как я,

у которых ещё осталась хотя бы одна совесть,

не заметили этого тяжёлого события?

Мысли мучают меня,

разрезая мозг на два полушария.

Я снова в комнате.

Снова около мёртвого тела –

и это единственный предмет

моего

внимания.

Я не пойму

и не смогу понять,

что стало с людьми,

что их так раздразнило?!

Что могло их ветром сюда занести:

в этот край пошлой измены...

Измены жизни!

Себе!

Порядку и чести!

Нет больше в человечестве ничего,

кроме сахарной лести...

А она же такая тянучая,

как сосновая смола в жаркую пóру:

попадёшь ногой –

затянет по самую голову.

И будет тянуть... тянуть за собой до удушья...

Грязное, липкое, вонючее...

Тлеет женское тело на постели.

Кровь застыла ручьями.

Я... сижу –

меня приковало цепями.

На шее вновь петля из стальных прутьев.

Это не перейти...

Я застрял на циклическом перепутье.

Песок из отверстий посыпался.

Тело тает на моих глазах.

Это Аморальность умирает

или все-таки я погибаю во снах?

Куда-то проваливается мозг,

руки немеют,

отпадают пальцы.

Хочется выть от испуга

и вскочить, но моё тело не в моей власти.

Всё меркнет кругом,

хотя и без того поглащено толстым мраком.

Я

уже разбираю с трудом очертания предметов.

Помещение становится грязным бараком.

Я!

Я!

Я!..

...Проснулся в «час тридцать»

по московскому времени,

судорожно раскрывая липкие веки.

Мне причудилось, что я лежу в облаке,

а мысли изверглись –

и все лишь об одном человеке.

Комната сужена, сдавлена; потолок

едва касается носа.

Я смотрю в одну точку, подавленно

перебирая концы разорванного троса.

Мне на шею накинули стальную петлю,

но

не

так давно рукам удалось её перерезать –

теперь лежу,

безразлично изучая сухими пальцами

куски распушившихся прядей

(откровенная мерзость).

Встал.

Кое-как протиснулся чрез

суженный контур.

Вышел сквозь тьму к двери,

затем на балкон.

Открыл окна – все на распашку.

Стою...

Из-за улицы, дороги и леса

завывает сухой баритон.

Звук лучист,

он мчится сквозь время, в небо,

к начальным этапам войны,

перерезая скользкий закон.

Гул и смрад стоит от кончика хвоста до

морды.

Я не думал никогда,

что и до меня доберутся эти форды.

Набрав воздуха в грудь и выдохнув громко,

я не стал дожидаться представления

истерической ломки.

А в комнате тем временем

она уже ждала меня...

Встала у порога,

осмотрела.

«Негодяй!.. –

пленительным голосом оглашает. –

Кто же дробью девушек ублажает?»

Подошла ближе, коснулась,

на плечо прилегла.

Хрустнула кость!

Как

тебе

свидание

переносицы

и

моего

кулака?!

«Ты мне зубы заговорить не сможешь, –

подбежал к ней я, хватая её за плечи, –

будешь мучить меня вечность?

Мучай!

Будешь умирать раз за разом,

поганая сволочь!»

Наше человечество так слабо,

оно не в силах устоять

перед своими желаниями.

Но я – не оно,

я буду бороться

с их паскудными делами.

Жмётся в углу. Закрывается.

Лихо!

Как же ночью в этом чëртовом городе тихо...

«Дробь не понравилась на вкус?

Попробуй рукопашный бой!

Власть, пошлость, бесчестие, ложь

и прочее – всё на убой!»

В этом мире менять только силой,

как бы ужасно это не звучало.

Сверху никто не полюбит нас –

им плевать,

что из наших ртов промычало.

Весь устой,

всю систему, политику, власть

навязанный патриотизм и

ложные учения –

уничтожить собственными руками.

И вся жизнь их разорвалась

от одного человека-мучения.

В этом голом женском теле

всё ужасное собралось, что

так охотно и дерзко

заполнило наш мир и разум.

К этому ни в коем случае нельзя примыкать...

Нужно бороться с ним ясно

и сразу!.. Сразу...

В окнах шум – стучат, хотят пробиться внутрь.

Они лезут за своею кормилицей.

Что теперь?

Теперь снова на шею кнут...

Пытаются из последних сил управлять мной.

Ничего... потерпим!

Бороться, так бороться:

до последней страницы!..

Стëкла с дребезгом сдали оборону.

На меня, натыкаясь на осколки,

давя друг друга,

со всех сторон

рвётся бурлящий людской кисель.

Я ничего не делаю в ответ.

Просто жду, когда они подберутся ко мне,

как к заветному литру самогона,

и избавят после от моего существования

этот чудесный и кроткий свет...

...Я проснулся в «два тридцать»

по московскому времени

и решил отдохнуть, пока

часы не покажут «два сорок пять».

Я лежал неподвижно,

перекатывая какие-то незначительные мысли

о своём бремени,

когда она неожиданно вскочила на меня.

В ту же секунду я отправил её в нокаут –

в ответ моим действиям

стены сжались в комок,

меня раздавив...

...Я проснулся в «час тридцать»

по московскому времени и подумал,

устало переживая одно и то же мгновение

в тысячный раз подряд:

«Как следует лучше ударить?

Как раз и навсегда сорвать их обряд?

Я борюсь с привидением,

борюсь в одиночку...

Этот цикл рано или поздно меня сожрет.

Она катит на человечество смóльную бочку –

и когда-нибудь ею и меня пришибет...

Но когда это будет?

И будет ли, если я ей не сдамся,

если я не прогнусь под эту ужасную власть?»

Тишина...

...Я проснулся... в «три тридцать»?

Со мной...

перестали играть?

30 ноября – 22 декабря

Слякоть

Это место...

Эта мокрая улица...

Варёной капустой пропахший озноб...

Тело стоит у подъездной двери,

а над ним рыхло сутулится

обрюзгшая жизнь

(держится руками за исчесанный столб).

10 декабря

Параноик

Кажется, кажется, кажется, кажется...

Новое, новое, новое, новое...

Через секунду мысль пропадёт

и

навяжется

что-то более сумасшедшее

и

суровое.

Сон растворится

и

желудок скукожится

до размеров взрослой фантазии.

Всё вокруг станет масштабным

и

сузится;

стены будут корчиться в бумажной

и

клейкой гря́зи.

Рожи уродов смотрят мне в душу,

зарываются всё глубже в сердце.

Я не хочу думать,

не хочу рассуждать,

но мне от этого некуда деться.

Остаётся только смотреть

в тёмный потолочный омут,

надеясь,

что мысли перестанут течь из ушей

и просто выйдут к кому-то другому...

Выбить бы их, да нечем!

Сводит с ума канитель.

На костлявых плечах в голове дует ветер.

По шкафам блуждает многообразие теней.

23 декабря

Это всё мелочи

Сегодня мы пишем стихи.

Есть какое-то странное вдохновение...

Непривычное,

но приятное чувство,

как сладких духов дуновение.

Причём духов, желательно, купленных

на твои же деньги.

И дуть обязательно с любимой девушки.

Бредни в головах

у старшего поколения, изумительные бредни!

А за окном тем временем снег...

Такой склизкой слякотью покрыта

серая

улица.

У гитары в углу гнется гриф –

под тяжестью стальных струн сутулится.

Верхний свет на глаза надавил.

Мне стало немного не по себе.

Мне казалось,

что я некоторым людям счастье дарил,

а на деле ...

23 декабря

Числа

Двадцать восемь, два, восемьдесят.

Пятьдесят, двадцать девять, шестнадцать.

Четыре, двести десять, один.

Девяносто, одиннадцать, двадцать.

23 декабря

Комната

И все-таки...

Что

же

такого случилось

за

это большое, но быстрое время?

Много что изменилось:

я понял, что тоже старею,

пусть жизнь ещё вся впереди

и тело молодо чувствует,

но многое уже позади...

хотя никто и не верит, что жизненный опыт

в моей судьбе присутствует;

дом был найден и начат,

чему я благодарен своей любимой Нелличке;

стало ясно,

что ничего просто так не исчезает

и не даётся через истерики;

среди тысячи слов

и миллиарда затей

сказалось и исполнилось то,

что считалось выше любых

поставленных целей.

Конечно же, это не всё.

Естественно, произошло куда больше...

Я,

кажется,

даже итоги прожитых лет подвёл,

а не двухлетнего отрезка времени.

В этом искристом полёте сквозь пальцы

песком утекает невозвратное время,

я устремляюсь вдаль...

и знаешь...

23 декабря