Сборник стихов

Буря

***

Махровой черной пеленою,

как будто пеплом замело,

и солнца свет, словно рукою

закрыло черное крыло.

Неистово ветра бушуют

в верхушках средь листвы свистя,

капли дождя печаль рисуют

и вдруг, секундою спустя

дрожь по земле пройдет волной

ударившись о стены дома

и сотрясется мир земной

в раскатах яростного грома;

а океан серой горою

вздымается волною ввысь -

волной, что с гривою седою

когтями берег рвет как рысь;

а по земле столбом шагает,

вращаясь черною дырою,

вместе с землею вырывает

во мрак затянет за собою, -

грохочущий титан торнадо, -

во тьму, где пальцы урагана

играют шторму реквием,

стуча по клавишам органа,

словно по сердцу острием.

Секундным светом озаряя

падет огонь хрустальным древом,

на клочья мрак перерезая

удар грозы небесным гневом -

то там, то здесь сверкает блеском

лишь задевая рукой шпили,

и вспыхнут искры страшным треском

в глазах тех глупых храбрецов,

что вдруг поймать ее решили.

Но дождь зеркальною стеною

закроет все как занавес,

и шторм зловещею струною

как призрак эхом пронесется

между домами, что как лес,

и в диком реве изойдется

надежды смертных сокрушив.

***

2010 год.

(Силы природы всегда восхищали меня и страшили. Не нужно лишний раз напоминать, насколько они сильнее человека...)

Погожий весенний денек

***

Как хороши весной закаты.

И ветра нежные ласкают...

А ночи – черные гагаты

полночным шелком укрывают.

Трава зеленая в полях

под ветром клонится волнами,

и синий горизонт в морях

с вечернею звездой над нами...

Остановившись в чистом поле,

и миру руки распахнув,

душа поет, и ты на воле -

широко крыльями взмахнув,

взлетишь над чистым небосводом,

открыв глаза, увидишь вдруг,

как солнце яркое с восходом

теплом согреет все вокруг.

Там, за зелеными полями,

степь делит полотно реки,

под золотыми берегами

лазурью ласковой руки.

Как сладко холмики вокруг

цветут прекрасными цветами...

Весна, как милый, нежный друг,

прошепчет теплыми устами.

И словно соловьи поют

в душе и сердце не смолкая.

Дубы колоссами встают,

ветвями солнце закрывая.

Шумят себе, качаясь сосны,

березы гнутся до земли,

словно невесты в белых платьях

до слез, до боли умоляя,

чтоб к алтарю их повели.

Не видно миру сему края

За сединой высоких гор.

Там солнце, на ночь засыпая,

бросит на мир последний взор.

Небо под черною вуалью,

сияя множеством брильянтов,

Луной, красуясь как медалью

уснет под песни музыкантов.

Так, словно белая покрова,

ложится лунный блеск в полях, -

так тихо, словно длань Христова,

коснулась мира в его снах.

А ночка, сладкая как мед

теплом весны, любовью дышит,

тихонько мимо нас пройдет

своей рукою заколышет.

***

2010 год.

(Это полная версия стиха, который вы можете встретить во втором томе Легенды о Белом Таурене)

Ветер

***

Мое имя – символ свободы.

Нет для меня ни правил, ни рамок,

ведь я – дыхание природы,

и дом мой – заоблачный замок.

Я - художник, рисующий облака,

в которых рождается новая заря,

я тот, чьей нежностью рука,

ласкает золотистые поля.

Я молвлю шепотом листвы,

летаю птицей в поднебесьях,

я разжигаю вам костры,

и растворяюсь в ваших песнях.

В морях волнам рисую гривы,

воем койота по каньонам

как призраки мои порывы

промчатся по густым районам.

Ко всем я загляну в окошко,

и погощу у вас немножко.

Погревшись рядом с очагом,

я выйду тихим сквозняком.

Мои друзья – сезоны года,

а мать моя это погода.

Я осенью с дождем скучаю,

и в танце я листву качаю.

Я эхом теплого денька

танцую медленные вальсы,

быстрым потоком ручейка

играют тихо мои пальцы.

Зимой со Снежной Королевной

мы строим замки изо льда.

Бывает злой, бывает гневной,

не улыбаясь никогда,

пройдет она, роняя слезы, -

печалью медленной падут,

на окнах белые мимозы

в узорах дивных расцветут.

Но вот с красавицей Весной

кружимся в танце из цветков,

и взявшись под руку со мной

Раскрасим сотни лепестков.

Я в воздух их рукой вздымаю,

чтобы окутали ее,

ее я косы заплетаю,

и в них вплету тепло свое.

Она дыханьем моим дышит,

она – это моя душа.

Из моих уст весь мир пусть слышит,

и внемлет молча, неспеша,

ее слова и ее смех,

почувствует как мягок мех, -

густой, зеленый мех вокруг,

и станет ярче солнца круг.

Она лишь только улыбнется,

и радуга с небес прольется

приятным красочным дождем.

И снова за руки вдвоем

по свету дальше мы пойдем...

Я летом - мягкий свежий бриз,

самый желанный ваш каприз.

Закаты алые дарю,

восходы чистые творю.

Ночами я среди сверчков

играю с ними серенады.

И нет на мне цепких крючков -

я не цепляюсь за преграды.

Простому оку меня не видать,

и когтями цепкими не удержать.

Я – истинный мустанг свободы.

Я - тот, кто колышет тихие воды,

Время меня не обременяет.

Я не живу, а существую.

Законы и мораль не стесняет.

Я ветер, и я просто дую.

К моей усладе - весь видимый мир.

Захочу я веселья или же пир,

взмахну руками и отправлюсь

туда, где больше всех я нравлюсь,

туда, где нужен больше всех.

Мне не нужна цель, я не вижу помех.

Куда же я сейчас лечу?

Туда, куда я сам хочу.

***

2012 год.

(Не написать о родной стихии? Да как можно?!)

Дружба

***

Все шли мы разными путями,

друг друга зная лишь в игре.

Дороги серыми ветвями

нас привели к одной горе,

и мы карабкались все вместе,

цепляясь за крутые скалы.

Не ради гордости и чести

подымем наши мы бокалы

за встречу эту в большом мире,

за судьбоносный перекресток.

Лишь руки разведи пошире,

и мир покажется с наперсток.

Назад, тропинкою тернистой

мы с вами вместе шли домой,

Плыли речушкою волнистой

на встречу со своей судьбой.

Трактирщик пожилой в таверне,

увидав нас, нальет по чарке.

Мы засмеемся в лицо скверне

и выпив, уплывем на барке.

Ни шторм, ни смерть рукою цепкой,

ничто нам страха не вселит!

И узы нашей дружбы крепкой

никто и ничто не разделит!

И я без всяких там сомнений

скажу, что рад был встрече с вами.

Я счастлив был без сожалений,

когда делились мы мечтами.

Делили радость и печаль,

и я не вижу мир без вас…

Мне расставаться с вами жаль,

но, пока не пробил скорби час,

прощаться с вами я не буду,

и не заставит Бог-судья -

я никогда вас не забуду, -

вас - мои лучшие друзья.

И вновь, все вместе мы смеемся,

все вместе мы вперед идем.

Путями если разойдемся,

друг друга все равно найдем!

***

2010 год.

(В стихе говорится об "игре", и - да, в этот период я все еще играл в World of Warcraft, где и познакомился впервые со своими будущими друзьями, так что стих посвящается им)

Закулисье любви

Когда я болен был тобою,

любовь мне не была игрою.

Лишь приоткрыв ее завесу,

и за кулисы заглянув,

я увидал печали пьесу,

где был я куклою в руках,

а ты лишь дергала за нити.

Я погребен в твоих песках,

о, королева Нефертити…

Я образ твой обожествлял,

и все желанья выполнял,

я бросил все свои мечты,

лишь, чтоб со мною была ты.

Я раб любви, но что со мною?

Смерился со своей судьбою…

Манипулируешь ты мною,

а я в восторге, что с тобою

решил я жизнь свою связать?

Я не могу ей то сказать,

чего я сам не замечаю!

Тот яд любовью называю,

а любви нет, но я не знаю

ты ли за первою портьерой?

С тобою в клетке, как с пантерой,

что грациозно и опасно,

блуждает черным полотном,

и думает лишь об одном:

обворожить меня глазами,

заставить замереть словами,

и выбрав правильный момент,

вцепиться острыми когтями!

Но мне и это безразлично…

Ведь я влюблен в тебя навечно,

твой образ вижу бесконечно

то в небесах, то на земле.

А оказалось, что во мгле…

И сердце обливалось кровью

когда назвал это любовью.

Из-за кулис вскочил на сцену

реальный я, себе на смену,

чтобы открыть глаза обоим,

рассеять чары, наконец,

и показать любви венец;

что я напрасно так страдаю,

напрасно в темноте блуждаю,

лечу как бабочка на свет

и ничего не подозреваю...

не в свете, а в огне сгораю!

Я раны заживить сумею…

но когда сердце ты разбила,

ты все осколки раздробила.

Теперь его мне не собрать…

Ты добрым другом, претворяясь

помочь мне, даже не пытаясь,

заклятье вложишь на меня.

Теперь, когда любовь ушла,

я пленник твой еще навеки.

В слезах я закрываю веки,

и снова вижу там тебя.

Мысли мои лишь о тебе...

Я часто говорю себе,

что, несмотря на все страданья

на все забыть тебя старанья,

я не могу этого сделать.

И это не твое заклятье,

а лишь моей судьбы проклятье,

что вижу я тебя повсюду.

И даже будучи свободным

тебе всегда буду угодным.

Конечно, ты меня не любишь,

и только жизнь мою ты губишь,

а о тебе воспоминанья

лишь для души моей терзанья,

но я готов признаться вновь -

что никогда не покидала,

всегда надежду мне давала,

та настоящая любовь,

что в жилах разгоняет кровь.

2007 год.

(К сожалению, я не могу в сборнике устроить отдельную трилогию, но это стих первый: жертва и зависимость)

Прощай, любовь...

Пришла, знакомя мне боль:

на раны вновь "попала соль" -

вернулась с прошлого сюда,

чтоб не забыл я никогда

решенье собственной судьбы.

Порою слышу я мольбы,

что эхом в сердце раздаются ,

в волнах седых о берег бьются...

И вновь душа моя страдает,

как дитя без матери рыдает,

ведь чувство алое, как кровь,

уходит от меня – любовь…

Любовь, что мне тепло дарила,

своим же льдом его сгубила;

любовь, что говорила "не солги!"

пришла забрать свои долги;

любовь, что слезы утирала,

и тихие ночи даровала,

все повернула резко вспять,

и больше ночами мне не спать;

любовь, что жизнь в меня вдыхала,

теперь же вместе с ней пропала;

любовь, что счастье подарила,

сама его же и разбила.

Мне двери настежь распахнула,

затем взяла и обманула,

со мной - игрушкою играла

и днем и ночью. Но, пропала...

Она уходит постепенно,

а мне казалось, что мгновенно.

Ее бы мог остановить,

но нету сил, чтоб говорить.

Бросаю взгляды молча вслед,

последний гаснет во мне свет...

Вокруг завянут все цветы,

я в цепких лапах пустоты.

Но жизнь вокруг не остановилась,

моя, однако, изменилась...

Распался мир неосторожно.

Собрать его еще возможно?

Ее я имя не кричу.

Признаюсь вам, и не хочу!

Теперь я в пустоте блуждаю,

и изнутри я умираю.

За мной закрылась громко дверь,

один остался я теперь.

Лишь в памяти любовь живет,

и изредка меня зовет.

Чтобы не слышать ее зов,

запер я сердце на засов.

2010 год.

(Стих второй: попытка самосохранения, ответная реакция, чтоб вновь найти покой)

Любовь моя, но не моя...

Ты каждый день проходишь мимо,

так близко, что невыносимо.

Огонь ты в сердце зажигаешь,

сгорать меня ты в нем бросаешь.

Глаз от тебя не оторвать...

Порою хочется сбежать,

но не могу – меня ты манишь,

хотя и знаю, что обманешь.

Подобна розе ты с шипами,

береза стройная с хрупкими ветвями,

стоишь, как ветер колыхаясь,

а я дотронуться пытаясь,

о шипы руку уколю,

с березы ветвь я обломлю.

Болит, как сердце при разлуке,

мне доставляет только муки...

Однажды вокруг ты оглянулась,

и вскользь, украдкой улыбнулась.

Но мне ли это? Иль кому?

Причуда сердцу моему?

Я так надеялся, что мне,

и жизнь казалась, как во сне...

Хотел я быть сейчас с тобой,

но там стоял уже другой...

Не я, а он тебя держал,

и словно острым льдом кинжал,

сквозную рану сделал в сердце,

замок повесил мне на дверце,

ведущей к сердцу твоему,

которое ты отдаешь ему.

Ты словно бабочка при свете,

попавшая в паучьи сети.

Не любит он тебя, как я!

Но ты не слышишь ни меня,

и никого – себя теряешь,

и все же ему ты доверяешь

свою любовь и свою душу.

А меня волною откидаешь,

любовь выносишь ты на сушу,

ничего слышать не желаешь.

Как слепо ты в его глазах

лишь в жизни следующий шаг,

где нет любви, и доброты,

которые в нем ищешь ты.

Твое сердце меня отвергает

но моя любовь не умирает -

лишь только горькими слезами

она рыдает, смотрит глазами,

которые не видишь ты, -

взяв и разбив мои мечты.

Боли моей не замечаешь,

меня навек ты покидаешь.

Прошли года, летело время,

но не легчало мое бремя...

Надеюсь, счастлива с ним ты,

Надеюсь, дарит он цветы.

Однажды вновь мы повстречались,

так, будто и не расставались,

промелькнешь рядом ты со мною,

но я к тебе не подойду.

Захочешь подать за мной рукою -

с порывом ветра – я уйду…

2010 год.

(Стих третий: финал истории. Возможно, возврат к прежним чувствам и отношениям и был, но человек уже совершенно другой)

Маски

***

Любовь, надежды и желанья,

и одиночество, страданья,

даже слезы или смех -

всего лишь маски среди тех,

что в жизни я надел однажды.

Но я обманывался дважды,

даже не будучи собой,

я все равно всегда с тобой.

Одно лицо среди толпы…

Влюбилась ты, но не в меня,

а в человека, что под маской.

Это не я, поверь не я!

Но ты живешь своею сказкой,

свою любовь ко мне храня.

Ко мне? Нет не ко мне…

Меня под маской ты не знаешь,

и ты блуждаешь в своем сне,

мною живешь, мною мечтаешь.

Лицо под маской это я,

но снять ее ты не желаешь,

и такова игра моя,

что ты сама себя не знаешь.

Но правду я тебе скажу,

себя реальным покажу:

Сердце мое давно разбито,

и нечем мне любить тебя.

Мечты как мифы позабыты,

и нет во мне больше себя.

Я лишь пустая оболочка,

блуждающая средь миров.

Во мне нет слов, а есть лишь точка,

и я не болен, ни здоров.

А изнутри сжигает холод…

Я для тебя навеки молод,

но нет, не я, а моя маска.

Слова пустые - твоя ласка…

Ведь я не знаю, как любить,

я не умею даже жить!

Я – кто угодно, но не я!

Но раз так любишь ты меня,

я маску подарю тебе,

и новую найду себе.

Не знаю, стоит ли здесь быть,

но наблюдая твои чувства

я, может, научусь любить…

Научусь? Придумал я себе отмашку?

Не научусь и не солгу!

Не надев правильную маску,

даже смеяться не смогу…

***

2010 год.

(Все мы с вами в жизни носим определенные маски. А какие носите Вы?)

Спасибо, мама.

Широкий мир ты подарила,

тропой по жизни повела,

меня взрастила и вскормила,

и всегда рядышком была.

От зла меня ты закрывала

светлейшим ангельским крылом,

И терпеливо призывала

дружить навеки лишь с добром.

Твой голос нежностью весны

свои ладони мне тянул,

и приносил на них мне сны,

в которых сладко я тонул.

Мой мир, от малой колыбели,

лишь на твоих плечах возрос.

То вверх, то вниз, словно качели,

и словно кубики – вразброс...

И ты была тем великаном,

с чьих плеч мне открывался мир.

Мне он казался океаном,

в котором я лишь пассажир...

Теряя путь свой впереди

пойти куда, больше не зная,

я обернусь, а позади…

стоишь ты, мне рукой махая.

К тебе смогу я возвратиться,

ибо я знаю, что ты ждешь,

и за советом обратиться,

Ведь ты меня всегда поймешь.

И слезы утирая мне,

словами теплыми утешишь,

на ручках, словно на волне,

ты покатаешь и потешишь.

Легко твое прикосновенье,

тепло, как летний ветерок,

прищурив глазки на мгновенье,

ты скажешь: "засыпай, сынок".

Пусть как бы было нелегко,

ты пустоту собой заполнишь,

неважно, как я далеко,

ты всегда любишь, всегда помнишь.

За все, что мне дано тобою,

я день и ночь благодарю.

Твой образ я ношу с собою,

и образ сей боготворю.

Я твердо на ногах стоять

учился в стенах твоего храма,

и не устану повторять:

"За все спасибо тебе, мама".

2012 год.

(Посвящается моей маме)

Немо

***

Забыты тени былой славы,

забыто то, что было ею.

В огне истлевшим пеплом главы

остались за спиной моею,

где в блеклом отблеске рассвета

завяло все, давным-давно,

канув в забвенье без просвета

тяжелым якорем на дно…

Отпеты строки длинных песен,

ночи развеяны огнем,

и мир вокруг вовсе не тесен,

когда стоишь один ты в нем.

В книге истории листок

стал лишь прочитанной страницей, -

ручьем, что потерял исток,

разлившись новою границей.

И стал он озером немым,

среди пустыни иссыхая,

наедине с собой самим,

иного ничего не зная.

Желанья все, коими грезил,

звездой с небес на землю пали,

лед равнодушья приморозил, -

они безвременными стали...

Погребены под суетою,

за жизнь не познаны никем,

оставшись каменной стеною

чужого очага затем,

чтобы в тени его сокрыться,

с фасадом новым тесно слиться,

закрыв ту надпись на стене,

хранившую память обо мне.

Возврата к прежней жизни нет,

ничто меня не вяжет с нею.

Лишь призраки прожитых лет,

затеряны судьбой моею.

Мне крыльев ангельских не дали,

и Дьявол душу не возьмет.

Зачем же вы меня создали,

если никто меня не ждет?

Дни одиноко прозябаю...

Семя в заброшенном саду.

Кто я такой и сам не знаю.

За одну жизнь я не найду

своим вопросам всех ответов.

Блуждая в темноте веков,

без помощи и без советов,

под гнетом собственных оков...

И нет ни завтра, ни сегодня,

когда вокруг и всем ты чужд.

Не помнит даже преисподняя

для коих был я создан нужд.

Гонимый всеми и презренный,

не числюсь в списке жизни я.

И даже смерти дух нетленный

Не нужен, ибо нет меня...

Имя мое, прошу, скажите!

Ведь быть никем – тяжкое бремя.

Хоть кем-нибудь вы нареките,

Чтобы пошло и мое время.

Чтоб смерть меня, в конце пути,

По имени смогла найти.

Досель я призрак меж мирами,

стою в пролете меж вратами.

Нет для меня добра и зла,

и нет меня рядом со мною.

Меня окутывает мгла

своей одинокой пеленою.

Дыханья ветра я не знаю,

воды журчанья на реке,

дара рожденья не познаю,

судьбы нет линий на руке.

Блуждаю по небытию

извечным путником неумолимо,

и проклинаю участь сию,

что стала мне невыносима.

Замкнутым есть это круг,

ведь как же вы, меня не зная,

не видя, не слыша, избегая,

имя мне сможете дать вдруг?

До окончанья дней Вселенной,

останусь я душой не бренной, -

презренным, странным, окаянным,

нарекшись Немо - безымянным.

***

2011 год.

(Никогда не забывайте, кто Вы)

Рисунок художника

***

Что днем лишь серые колонны,

пронзающие небеса?

Так одиноки, непреклонны,

блестят как ранняя роса...

Там между кронами деревьев

стоят затеряно дома,

и в их каминах треск поленьев...

По крышам острым дождик бьется,

На полках книг стоит тома.

Стекают капельки на окнах...

Вокруг так серо, одиноко...

Рисую по воде на стеклах

счастливый солнечный денек,

в котором робкий паренек,

освободившись от оков,

бежит возлюбленной навстречу,

держа в руке букет цветов.

Она лишь тихо повторяя:

«Прошу, приди, я жду тебя.

Я от любви к тебе сгорая

сей болью изведу себя!»

К ней путь ему я нарисую,

и он найдет свою любовь -

любовь горячую, хмельную,

что в жилах разгоняет кровь.

И нет сердец на белом свете,

что бьются громче, чем ее,

нет кары хуже на планете,

чем вечно жить, но без нее.

Встречать рассветы и закаты,

но одному, холодным взглядом...

и не пьянят больше мускаты,

когда с тобой ее нет рядом.

Я радугу согну над морем

прямым мостом с края до края,

чтоб парень, будучи героем

прошелся ею припевая.

И наконец, чтоб встретил ту,

что ждет его, глаз не смыкая,

я нарисую им мечту,

и будут жить они мечтая.

Лишь только увидав друг друга,

сердца их вспыхнут от желанья.

Рисунок я потороплю,

закончив наконец страданья.

Он скажет: "Я тебя люблю" -

три слова, что всей жизнью станут,

навеки судьбы их связав.

Дни расставанья в бездну канут,

и я уйду, прощай сказав…

***

Ужин

***

По дому нежными парами

витает сладкий аромат.

В духовке курочка с грибами,

а на столе свежий салат.

Томится в собственном соку

так аппетитно и желанно,

и тая в плавленом сырку

дольки лимона долгожданно

Кислинкой плачут по мяску.

Златою корочкой укрывшись,

изнутри пахнет чернослив,

так сладко в соке приютившись,

смешался как дневной прилив.

Словно русалка в янтарном море,

прошепчет голосами в хоре...

Велит тебе себя достать,

и с пылу с жару да вкушать.

На ложе сочных листьев ляжет,

раскинувшись в горячей страсти,

тебя с собой навеки свяжет,

отдавшись в руки твоей власти.

И каждый маленький кусочек

пропитан нежностью, любовью.

Салата бархатный листочек

хрустит с томатом и морковью.

Картофель позолотой яркой ,

словно осеннею листвою,

щепоткой соли в душе жаркой

лежит приправленный тобою.

И даже сочный ломтик мяса

растает медленно во рту,

терпеливо ожидая часа,

чтоб окунуть тебя в мечту.

Но сказка только началась,

рано покой давать мольбертам!

Слеза от счастья пролилась

встречаясь трепетно с десертом:

В творожных белых облаках,

в морозных кремовых лугах,

фруктово-ягодный балет

спешит раскрыть нам свой дуплет:

Так сладким медом абрикос

слезою упадет в кокос,

так мягкий персик, нежный, сочный,

оденет шоколад полночный,

А дольки спелых апельсинок

сияют солнцем среди них, -

среди дождя карамельных пластинок

сплавляясь в ручьях разливных.

А снежною горой над ними

сияет жирненький пломбир,

сладкими сливками своими

в себе скрывает целый мир.

Тот мир по-зимнему холодный,

но снег его как сахар сладок,

в полете легкий и свободный

кусочком белых шоколадок.

Глянцевой патокою льется,

душа от радости смеется,

а кисло-сладенькая вишня

любовью алою налита,

красуясь на вершине пышно,

глазурным шелком вся укрыта.

Блестит хрустальным мягким блеском

пушистый вязкий мармелад,

а вафельки с нежнейшим треском

танцуют сливочный парад.

Словно вкусив частичку грез,

теперь цветет твоя душа,

прохладной свежестью мороз

в устах растает не спеша.

***

2010 год.

(Как сейчас помню: один из моих друзей как-то спросил, а смог бы я написать стих, посвященный еде...)

Титаник

***

Одним апрельским ранним утром

сияло солнце в синей глади,

и Океан казался шелком,

словно листочек из тетради.

Весенний легкий ветерок

кружил над оживленным портом,

где люди в сказку окунаясь,

на миг дыханье затаив,

встречались с роскошью, комфортом,

портовый трап переступив.

Хотел бы на мгновенье я

увидеть там внутри себя,

и лишь ладонью прикоснуться,

лишь погрузиться в этот сон, -

так глубоко, чтоб не проснуться,

так, чтоб остались я и он…

Замри мгновенье – ты прекрасно!

Я – раб твой на свою беду.

Мечтая о тебе напрасно,

в терзаньях жизнь свою веду.

Тебя не нужно представлять,

тобой лишь нужно восхищаться,

ведь ты умеешь удивлять,

а мы умеем искушаться.

Держа билет в своей руке,

в твоих дверях не задержался,

и в легком радостном рывке

в твоих объятьях оказался.

Волнующее ощущенье

качает сердце на «весах»,

приходит время отправленья,

ведь уже полдень на часах.

Уже пора, гудит гудок,

из труб клубами рвется дым,

и лайнер, покидая док,

скажет «прощай» местам родным.

Отпущен со своих швартовых,

словно на волю из оков,

он отошел от стен портовых,

с буксирами со всех боков.

И призрак той былой тщеты,

погрязший в собственной печали,

в жизни за гранью нищеты,

навек остался на причале.

Не оборачиваясь вспять,

в два места нужно нам зайти,

и курсом западным опять

продолжим снова мы идти.

Закрою вновь свои глаза,

скажу себе, что это сон.

Скупая скатится слеза,

ведь как прекрасен все же он, -

сей черно-белый пароход!

В котлах его бушует пламя,

и он плывет, ускорив ход,

на мачтах развивая знамя.

И океана мертвый штиль

форштевнем ровно рассекает.

Ты задаешь, и ритм, и стиль,

и вся эпоха тебя знает.

Наружу выйду прогуляться.

Пройдусь от бака до кормы.

Буду в шезлонге расслабляться

вплоть до обеденной сурьмы.

За честь почту вместе с тобою

сигару молча закурить.

Ты джентльмен, и горд собою,

и не о чем здесь говорить.

Надменен ты, богат, шикарен,

и гордо ты вперед идешь,

ведь знаешь, что ты уникален, -

Почетней гостя не найдешь.

Как прозвучит сигнал к обеду,

в свой черный фрак я облачусь.

К столу на лифте не поеду, -

роскошной лестницей спущусь.

И будет там меня встречать

несметность блюд, официантов,

за ужином не даст скучать

целый оркестр музыкантов.

Ты не иссякнешь в предложеньях,

ты можешь голову вскружить!

И день за днем я в развлеченьях

праздною жизнью буду жить.

Шампанское, икра, эклеры…

Всем есть о чем поговорить.

Дам приглашают кавалеры

в задорном вальсе воспарить.

И все здесь есть, о чем мечтал:

бассейн, корты и спортзал,

салоны, бары, рестораны,

на любой вкус, и все карманы!

А чтоб и ты мог удивить

друзей своих, да папу, маму,

он может всем нам предложить

отправить с борта телеграмму!

Эх, сладкая ты «западня»...

Погряз в сетях твоих интриг.

Но сказочных четыре дня

здесь, на борту, летят, как миг.

Последний для тебя закат…

Сердце тревогою нальется,

ведь празднеств радостных каскад

навеки на тебе прервется.

Жаль, время не остановить -

Считают стрелки не спеша.

Но не позволит мне тебя забыть

твоя бессмертная душа.

С одной я целью засыпаю -

во снах увидеть вновь тебя.

Я каждый раз, на борт ступая

счастливым чувствую себя.

И сердце рвется из груди

к тебе навстречу, морской странник.

Не уплывай, не уходи,

возьми меня с собой, Титаник.

***

2015 год.

(С малых лет я был очарован этим кораблем, и решил написать собственный "Трибьют" ему, вскользь упоминая катастрофу. Ведь это был корабль мечты - мечты, воплощенной в металле)

Слепая ярость

***

Вы цените, лишь теряя,

ревнуете, любви не зная,

не знаете, куда идти,

не знаете, кого спасти.

Вам невдомек, что жизнь одна,

и коротка весьма она.

А вам бы денег, да услад,

и все без меры, без преград.

Подай вам все – вам это много,

и не поймешь тебя, чудного…

Ты, человек, и сам не знаешь,

чего по жизни ты желаешь.

Ваша машина миром правит,

стремясь деньгами все исправить.

И вы вцепились за нее -

за монстра, чудище сие.

И вы, свободные рабы,

весь мир подняли на дыбы…

Где в мире кровь за грош пролита,

там была Я, не лыком шита.

На рынке "Жизнь" в цене упала,

была душа, и вдруг пропала.

О, люди, я вас так люблю!

Огнем люблю, и погублю.

Я научу ценить вас это,

лишив вас этого всего.

Зимой покажется вам лето…

Не будет больше ничего!

Вы забываете о том,

что все богатство – рядом с вами,

об этом мире золотом,

что вам ниспослан был Богами.

Но слепо вы летите вниз,

страдая от своих каприз.

И мир вдруг стал вам маловат.

А кто же в этом виноват?

Бог? Он даровал вам жизни эти,

и дом вам дал на сей планете.

Но вами обвиняем он,

что не прислал купюр вагон.

Все жалуетесь на то, да сё,

и все жалеете себя.

Прихожу я, говорю: "Все!"

и поглощаю вмиг тебя.

Когда же вы это поймете,

что вы уже в раю живете?

Вам смысл жизни так далек,

что стал уж хуже, чем намек.

Закуришь, молча сигарету,

а внутрь водочка упала…

Но смысла жизни в этом нету,

и нет его на дне бокала.

Иглы укол до полусмерти,

и на глазах резвятся черти.

Забыли вы, как светит солнце,

глазами глядя за оконце.

Сами того не понимая,

яму копаете себе.

А я, вас тихо подгоняя,

подкину вниз, к вашей судьбе.

Я вам не Дьявол и не Бог!

Чернее я, чем любой смог,

глаза мои огнем пылают

и изнутри вас пожирают.

Слова мои гремят, как гром,

а руки скоры на расправу.

Для вас я стану страшным сном,

на всех найдя свою управу.

Я копоть, жгущая сердца,

я пьяною рукой отца

наброшусь рысью на ребенка,

из тебя делая подонка

не потому, что так желаю…

Я лишь огнем внутри пылаю,

ведя вас узкою тропою

на встречу тет-а-тет с собою.

Ну, кто же я? Я - ангел смерти?

А моя армия – то злые черти?

О, нет, я - ваше зазеркалье…

Я - ваш уродливый близнец…

Когда терпению конец,

я выжигаю вашу жалость,

и наполняет тело ярость.

Мне все равно, что будет с вами.

Вы разбирайтесь в себе сами.

***

2019 год.

(Давайте жить правильно. Ярость - как солома, - загорается очень быстро, и так же быстро сгорает, оставляя человека разбираться с последствиями того, что он натворил под ее властью. У нее множество катализаторов)

В воскресенье, в беседке у реки...

***

Жизнь моя – повествованье,

как в шахматах – набор ходов.

Так же и истины познанье -

такой же труд, среди трудов.

Нет выдающихся медалей,

наград обычных – тоже нет.

Для меня мир – набор деталей

и математических сонет.

Как безопасны повторенья,

когда все правила ясны.

Единственные исключенья -

когда цветные видишь сны.

Для меня нет чудес вокруг,

которым мог бы удивляться,

ведь мир мой замкнут точно круг,

с него мне некуда деваться.

Признаться – я и не хочу.

Моя жизнь как-то устоялась,

за все спокойно я плачу.

Судьба моя не раз менялась,

но все ж стезю свою нашла,

и привела меня к порогам,

а сама дальше в путь ушла,

Отдавшись полностью дорогам.

Виски со льдом после работы,

сигару выйду, закурю,

а в одинокие субботы

я телевизор посмотрю.

Погожим солнечным деньком

пойду я парком прогуляюсь.

Присев на лавку, я тайком

обзором дивным умиляюсь.

Над головою облака

плывут себе куда-то вдаль.

Не смея глянуть свысока,

скажу, что мне немного жаль,

что не могу летать я с ними…

Не птица я, лишь человек,

и с тяготами мне земными

не воспарить в выси вовек.

Покинуть сей привычный мир

затем, чтоб вновь хотеть обратно?

Скорее я, простой банкир,

стану работать за бесплатно!

Другие пусть в мечтах летают,

а мне и так вполне нормально.

Когда иллюзии растают,

Поймут – ничто не идеально.

За мнимым идолом гоняться,

чтоб ничего там не найти -

лишь над собою посмеяться,

назад, домой, ни с чем прийти.

За это циником зовут,

хоть я обычный реалист.

А сами же как я живут!

Вон мой сосед – минималист,

так с него спросу вовсе нет

за то, что куб рисует кубом,

по вечерам дудит в кларнет,

хоть в музыке просто дуб дубом…

Да как по мне – одно и то же,

что вижу я, что видит он,

но повседневность мне дороже,

чем его дудки пустой звон.

Я музыку люблю безумно,

но вот один мой аргумент:

Сдается, это неразумно

открыто мучить инструмент.

- "Тебе бы лишь критиковать,

а он искусство постигает!" -

любят меня атаковать,

хоть правды всей никто не знает.

А правда в том, что дара нет,

он без души вовсе играет.

Все эти долгих десять лет

его, как будто, заставляет

сам Дьявол брать эту дуду,

в обмен на душу, что забрал,

и играть на нервах ерунду,

ах, черт его бы там побрал!

Если б стремился, тяготел,

давно освоил ремесло.

Я все ему сказать хотел,

боялся, чтоб не занесло…

Вернусь, пожалуй, я с небес

к своей сиесте на природе.

В язык, словно, вселился бес…

Давайте лучше о погоде!

Погодка нынче – благодать!

А сидеть дома – преступленье.

В душе порыв, ни дать ни взять,

словно весною обостренье.

Под щебетанье певчих птиц

возьму я почитать газету,

и скрывшись от пытливых лиц,

вновь закурю я сигарету.

Бегло читаю между строк:

Политика и криминал…

А вот кому-то дали срок,

кто-то кого-то опознал…

А вот финансовый раздел.

В нем деньги, банки и счета.

На бирже снова беспредел.

Кругом одна только тщета…

Довольно плохих новостей!

По самые мы «не хочу» все сыты

некомпетентностью властей,

чьи обещанья лыком шиты.

Не надо быть экономистом,

чтоб знать куда деньги девают,

нужно на миг стать реалистом,

увидеть, что от нас скрывают.

Насчет политиков задорных,

что якобы не спят ночами:

Те держат все в счетах оффшорных,

сокрытых за семью ключами.

Ночами спят они прекрасно,

мысли отнюдь не о народе.

Под них копаем мы напрасно,

ничего нет в их огороде.

Медленно тлея на ветру,

на землю пепел опадает,

словно слеза тумана поутру,

что под лучами солнца тает.

Сделав последнюю затяжку,

тревоги прочь я прогоню,

и словно лошадей упряжку,

листву с собою погоню.

***

К закату приближалось время,

покрывшись алою нугой.

Сим днем накопленное бремя,

перейдет плавно в день другой.

Домой бездумно возвращаясь,

бросаюсь взглядами вокруг.

Безлюдностью я умиляясь

заметил некую персону вдруг.

Спиной ко мне она сидела

одна в беседке у реки,

и радостно на голубей смотрела,

кормив их прямо из руки.

Обеспокоен был я тем,

что ночи темной пелена

вскоре накроет нас совсем,

а она здесь сидит одна.

И к ней решив я подойти,

чтоб мысли не обуревали,

от взгляда не сумел уйти,

ее глаза меня очаровали.

В них утонув, как в океане,

слова свои я потерял…

Их отыскать в своем кармане

я попытался, но застрял.

Она смотрела улыбаясь,

и как зовут, затем, спросила.

Но видя, что стоял теряясь,

своей улыбкой подбодрила.

Вся моя жизнь, домик из карт,

внутри разбилась за мгновенье.

И Смит, и Энгельс, и Декарт

ушли неведомо в забвенье.

В глазах ее резвятся дети,

гуляя изумрудным садом.

Да что там изумруды эти…

Они поблекнут с нею рядом.

Их глубину мне не измерить,

так же, как душу – не познать.

Хотя, не стану лицемерить,

поближе хочется узнать.

Мне нравятся ее запястья,

изгибы ее нежных рук,

способных разогнать ненастья,

залечить раны адских мук.

Словно ее прикосновенье,

единственное, что я в жизни ждал.

Вдруг это божие знаменье?

И случай этот Он создал?

Хоть в Бога я вовсе не верю,

и причащаться не хожу,

встречи исход Ему доверю,

и домой даму провожу.

Вокруг уже почти стемнело,

зажглась вечерняя звезда,

но мое сердце пламенело

и с ней хотело быть всегда.

- Благодарю, что провели, -

Шепнули ласково уста.

И словно розы расцвели

на ветви мертвого куста.

Ты, словно, поступью весны,

ноябрь забрала с собою,

и подарила ему сны,

в которых грезит он тобою.

Постой, постой, не уходи!

Давай растянем расставанье.

С рассветом вновь ты восходи,

развей души моей страданье.

Последний мне ты бросишь взгляд,

и улыбнешься мне украдкой.

Увижу вновь тебя навряд,

навек останешься загадкой.

Как только ты закрыла дверь,

все вновь обыденностью стало.

Я снова стал собой теперь,

и сердце биться перестало…

Пора пришла нам попрощаться,

разбить мечту о мостовую.

О, как же грустно возвращаться

в свою рутину бытовую…

Прощай, прощай же незнакомка.

Я даже имени ее не знаю…

Встреча с ней – головоломка.

Иду себе и все гадаю…

Что же со мной произошло?

Я – реалист поверил в сказки?

Как же до этого дошло,

что, поглядев я в ее глазки,

разделся, словно, догола,

защиты всяческой лишившись?

Мой разум одолеть смогла

в некую нимфу превратившись.

Нимфа? Нет, это не ее рук дело.

Я мысль не туда завел…

В порядке было мое тело.

Мой разум – он меня подвел!

Я грезил и не мог проснуться.

Там силам был моим предел.

В дурман сей сладкий окунуться

еще разок я бы хотел…

***

Домой вернувшись, сел я в кресло.

Стаканчик виски, кубик льда.

Воспоминание о ней воскресло,

став пред глазами навсегда.

Золотым солнцем поутру

пряди волос ее сияли,

и, развивавшись на ветру,

с листвой осеннею играли.

Зажгу подле себя свечу,

сижу о них я вспоминая.

Как устремлялись по плечу,

златыми реками спадая.

Не думать я о ней пытаюсь.

Мысли ее лишь созидают.

И чем сильней забыть стараюсь,

тем крепче они наседают.

Зачем же вовсе спать ложиться?

Ведь что во снах, что наяву,

тобой могу я насладиться.

Тебя с собою позову…

Но перечить не могу судьбе,

как бы мы оба не хотели.

Светлую память о тебе

по себе развеют дни недели.

Грядет рабочий понедельник,

тянет четверку остальных,

в которых я банкир-бездельник,

без всяких образов чудных.

Как безопасна повседневность,

как предсказуема она.

В бокалах горькую душевность

вкушаю я со льдом до дна.

Целую смерти я уста

сквозь фильтр белой сигареты,

вдыхаю дым, но жизнь пуста,

а дни лишь мыслью согреты.

Исчезла тень жизни привычной…

Проклятье! Что со мной творится?

Все из-за встречи необычной…

Пусти, позволь мне возвратиться!

Довольно твоего мне яда,

что я по глупости вкусил.

Горю теперь, как в муках ада!

Сопротивляться нету сил.

Срываю дни календарей,

покрытых серою рутиной,

и в желтом свете фонарей

сливаюсь с городской картиной.

Я словно межи двух миров,

погряз в сомненьях и мольбе.

Но кто из них ко мне суров?

И с кем из них сойдусь в борьбе?

Соединить их невозможно,

ходишь по лезвию клинка.

И очень, очень осторожно,

ведь между ними грань тонка.

Но вот настанет воскресенье,

я соберусь и в парк пойду,

в надежде, что свое спасенье

вновь в той беседке я найду.

Коней кареты буду гнать.

Бежать, трястись, словно невротик.

Не стыдно мне это признать:

Ты – новый для меня наркотик.

***

Дождик субботою прошел,

деньком погожим обратившись.

и солнца круг уже взошел,

с теплом осенним возвратившись.

Но этот день – всего лишь день,

что призван испытать терпенье.

И скрасить в нем досуг мне – лень.

Ах, поскорей бы воскресенье…

Оформил парочку кредитов,

и дебет с кредитом я свел,

пара звонков, пара визитов,

вот как-то так я день провел.

Я даже раньше спать улегся,

чтобы зря время не тянуть,

но мыслями о "ней" увлекся,

едва сумев вообще уснуть.

Мне ночи темной сей длина

тянулась хуже, чем резина.

Хоть виски, хоть бокал вина,

а тело – сжатая пружина.

Мне нет покоя, нет и сна,

я – узник власти предвкушенья.

В закрытых веках лишь она,

и без нее нет сновиденья.

Почти к обеду я проснулся,

из-за того, что плохо спал.

На время глянув, ужаснулся:

Ох, неужели я проспал!

Эспрессо залпом опрокинул.

Бегом! Скорее умываться!

Я все вверх дном так и покинул,

ведь пора было одеваться.

В карете кучера просил,

чтоб гнал быстрее дилижанс,

ведь я себе бы не простил,

если б упустил свой шанс.

Как к парку стали приближаться,

то спрыгнул прямо на ходу.

Мальчишкой глупым пробежаться

решил у всех я на виду.

Немного дух переведя,

в беседку прямо я пошел,

но вдруг руками разведя,

я никого в ней не нашел.

Парень и девушка сидели,

но дама эта – не она.

Сквозь них глаза мои глядели.

Скорби натянута струна…

Неужто я такой наивный

думал ее предугадать?

Эх, был тот случай эксклюзивный.

Другого нечего и ждать.

Упал на лавку, загрустил.

Пришла пора себе признаться:

Ее я все же упустил.

Тщетно назад вернуть пытаться.

Мечты исчезла светлой тень,

в голове мысли истощались,

так же как в тот двоякий день,

когда с тобою мы прощались.

Летят минуты бесполезно,

а мне ни холодно, ни жарко.

Реальность обняла любезно,

послав все к черту и насмарку.

Внутри рыдал я и смеялся.

Мне больше нечего терять.

Но я пока и не сдавался,

решив немного подождать.

Сидел я со стеклянным взглядом,

ровно рассеянным вокруг,

и тут внезапно кто-то рядом

ко мне на лавку подсел вдруг.

Я игнорировал сначала,

лишь глядя, как течет река,

Но вдруг мне на плечо упала

чья-то беспечная рука.

- Я рада вновь вас видеть здесь -

голос сие промолвил нежный,

- А почему дрожите весь?

Здоровы ли? Вы белоснежный…

Здоров ли я? Тобой я болен.

Считал, что не увижу вновь.

Все хорошо, теперь доволен!

В жилах быстрей струится кровь.

Так много я хотел сказать,

но вновь забыл я все слова.

Их не могу сплести, связать,

ведь опустела голова…

Руки твоей прикосновенье

согрело меня своим теплом,

и защитило на мгновенье

от мира ангельским крылом.

- Сегодня очень я боялся

вас здесь в беседке не найти.

Внутри я над собой смеялся,

уже было хотел уйти…

- Значит, я вовремя поспела, -

улыбнулась она мне.

- Моя душа словно горела

в аду на медленном огне.

Но я в порядке, уверяю.

- Рада, что снова вы со мной,

и вам всецело доверяю

вновь проводить меня домой.

- Пока лишь только вечереет,

а мир уже остыл совсем.

- С восходом солнце всех согреет,

и новый день подарит всем.

Мы говорили о высоком,

о циклах вечных бытия,

о мире, созданном с пороком,

о жизни инобытия.

Я в разговоре пессимист,

которому вся жизнь – страданья.

Она же – ярый оптимист,

которому все – испытанья.

И среди множества идей,

что в разговоре проявлялись,

всплыла одна - вера в людей.

Другие, наверно, б рассмеялись.

На этот счет я лишь подумал:

"Пущай летает в облаках".

Но вскоре быстро передумал,

ведь правда - все в наших руках.

Многое, о чем она толкует,

на первый взгляд смешным сдается,

но она ничем ведь не рискует,

и, собственно, ведь не смеется.

Ее слова подобны пулям,

летящим сразу точно в цель.

Сравнимы лишь с ночным патрулем,

что выбивает твою дверь.

О патрулях, к слову сказать:

В стране ведь нынче неспокойно.

Идет к нам кризис, кто мог знать?

Хоть выражайся непристойно.

Я слышал это в новостях,

и незнакомка это знает.

Все говорит мне о властях,

их ненавидит, обзывает.

Да, я их тоже ненавижу,

и проклинаю каждый раз.

Во снах я их в аду всех вижу,

но вовсе не ловлю экстаз.

Ведь сколько их не убирай,

а ты не можешь быть фриволен.

Хоть выбирай, не выбирай,

довеку будешь недоволен.

Ты дай нам полную свободу,

и мы как звери будем жить.

Ведь не обманешь ты природу,

над нами должен кто-то быть.

А тормошить осиные ульи,

чтоб затем бегать в панике,

все равно, что двигать стулья

на тонущем Титанике…

Мы спорили и обсуждали,

что было б лучше для страны.

В конце концов, оба устали

просиживать свои штаны.

Вот и решили мы пройтись,

немного парком прогуляться.

К несчастью, пора разойтись

и вновь друг с другом попрощаться.

- Позвольте вновь вас проводить.

- Очень признательна вам буду.

Позвольте отблагодарить.

Я доброты сей не забуду.

- За дерзость вовсе не сочтите,

ведь встреча с вами так желанна,

свое мне имя назовите.

- Зовите меня просто Анна.

Сошедший ангел ты с небес,

на крыльях мне принесший свет,

сорвавши темный занавес,

под которым я так много лет

блуждал бесчувственным слепцом,

на ощупь ползая по кругу.

Был лишь банкиром и купцом,

себе лишь доверял, как другу.

Хоть устоявшийся мой мир

с большим успехом ты ломаешь,

но ты – искусный ювелир,

его собою заполняешь.

Теперь же у него есть цель,

у корабля, что компас потерявши,

неосторожно сел на мель.

Вновь паруса свои поднявши,

он устремится курсом смело,

летя сквозь штормы и снега,

чтоб под ним море аж шумело.

И вновь в родные берега,

хоть и немного запоздало,

но все же радостно вернется.

Для него время вновь настало,

и больше он не ошибется.

- Анна, я рад знакомству с вами, -

сказал я, руки опустив.

- Теперь представьтесь и вы сами.

- Меня ж зовите просто Стив.

Улыбками мы обменялись,

крепко пожав друг другу руки,

и у порога распрощались,

судьбе отдавшись на поруки.

***

И так в конце каждой недели,

в беседке мы друг друга ждали.

Дни очень медленно летели,

и в серых буднях мы страдали.

Словно пытаемы огнем,

оба молили о спасенье,

и жили лишь одним мы днем,

и этот день был – воскресенье.

Дни были долгими, как годы,

а ночи вовсе, как века.

Но уносила все невзгоды

по себе времени река.

Анна профессором была

в одной из школ, очень небедных.

Там философию вела,

дворян учила очень вредных.

Но, как она сама считала,

им знанья ее не нужны.

Любовь и дружбу в них вплетала

но они вовсе не дружны.

Но пыл она свой не умерит,

молвит: «Им нужно подрасти»,

и так же твердо, свято верит,

что можно их еще спасти.

Наивная моя глупышка,

им доброту нельзя внушить.

Нужна звезды огромной вспышка,

чтоб изнутри их иссушить,

и лишь потом наполнить всем,

что ты хотела бы в них видеть.

Они, как мы, жертвы систем.

Можно ли нам их ненавидеть?

Не вправе мы, ни их судить,

ни их родным грехи писать,

ведь как ребенка им растить,

родителям его решать.

***

А тем временем в стране

гуляла по народу смута.

Так, словно призрак в стороне,

ибо лишь на словах раздута.

Правительство заботит прибыль,

да все полощет нам мозги.

Несут для бизнеса погибель

непопулярные шаги.

Предприниматели горят,

стараясь на плаву держаться,

работники с работ летят,

не успев опыта набраться.

Довольно радикальным было

отмена всех тарифов льготных.

И уже в городе уныло

томятся толпы безработных.

Средь них есть и мои коллеги.

Как я – такие же банкиры,

экономисты и стратеги,

стали излишни, как транжиры.

Все резко экономить стали,

боялись бедности вкусить.

Банковские вклады забирали,

чтоб как-то себя прокормить.

Зима тяжелою была,

суровою и затяжною.

Страна потери понесла,

простившись со своей казною.

И вот весной, в начале мая,

явился дефицита лик.

И экономики кривая

упала в самый нижний пик.

Повсюду забастовки, страйки

из-за невыплаты зарплат.

Всюду неистовствуют шайки,

вернувши мафиозный блат.

И все полиции старанья

лишь масла в пламя подливают.

Повсюду массово восстанья

лишь кровь народа проливают.

Введен был комендантский час,

и в города вошли войска,

да всюду требуют сейчас

особого рода пропуска.

И зверь-народ с этим смирился,

на время злобу затаив.

Он побежденным притворился,

все подозрения отбив.

Но нашей с Анной в парке встрече

никто не смог бы помешать.

Ни взмахи шпаг, ни свист картечи,

никто не мог за нас решать.

В мечты мы с нею воспаряли,

рукою в небе звезд касались,

время, пространство искривляли,

и лишь вернуться опасались…

Назад вернуться в ту реальность,

где порознь будем мы опять,

туда, где правит тривиальность,

и не считают часы вспять.

Туда, где смертные простые,

где есть страдания и боль.

Там души и глаза пустые…

- Не думать мне о них позволь,

освободи меня от гнета,

скорей на волю отпусти,

туда, где чудесам нет счета.

- Летим же вместе, не грусти!

И не бери с собою боли,

что душу держит на цепях.

Сними оковы сей неволи,

разбей и разбросай в степях.

В степях бескрайних, словно в море,

где разнотравье зеленеет,

отдай там ветру свое горе,

пусть по себе его развеет.

Яркому солнцу улыбнись,

позволь ему утереть слезы.

Если не веришь, оглянись,

не видишь больше свои грезы?

За тобою волочились,

покрытые сумбурной пылью.

Теперь же они воплотились

вокруг тебя, и стали былью.

- Без вас я их не вижу, Анна.

Без вас, как без поводыря.

Но даже с вами, как ни странно,

я словно в центре пустыря.

Не знаю я, куда идти,

слишком просторно здесь вокруг.

Границ я не могу найти

ведь мир мой замкнут был, как круг.

Смогла ты его разровнять

и я в нем вовсе растерялся…

- Тогда позволь тебя обнять,

чтоб больше ты не потерялся.

И словно солнышко пригрело

сердце, покрытое смятеньем.

Что серым было – подобрело,

что умерло – зашлось цветеньем.

Вместо пустыни каменистой

теперь зеленые луга.

Там среди местности лесистой

речушка делит берега.

Там дождик – радости слезинки,

а солнце – это только Анна.

И утром на траве росинки -

небом ниспосланная манна.

Боюсь ее я отпускать,

ведь сразу канет все в безвестность,

и даже мысли допускать,

что между нами есть нечестность.

Проклятье, я сошел с ума,

раз так подумал о ней скверно!

Ведь симпатична мне весьма,

и я... люблю ее… наверно.

Эх, не могу я в том признаться,

в чем сомневаюсь лично сам.

Но я за правдой привык гнаться

и верить собственным словам.

И в наше время-то лихое

все нужно дважды проверять.

Когда вокруг лишь все плохое,

кому тут можно доверять?

Кто долго жил в кромешном мраке,

отвергнет яркий дневной свет.

Вот так же я, живя в бараке,

сперва увижу лишь просвет.

Себе глаза чтоб сохранить,

слегка прикрою свои веки,

ведь свет же может опалить,

и вновь во мрак вернуть навеки.

Но пока Анна здесь, со мною

я света вовсе не боюсь.

Смирюсь с преградою любою,

пока руки ее держусь.

Вновь бытие нас разделит,

разгонит по своим лачугам.

Лишь скорбь внутри утяжелит

и все вернет к скучным досугам.

***

О ней я часто беспокоюсь.

Она совсем не здешних мест.

Ради нее я хоть раздвоюсь

и на себе поставлю крест.

А прибыла она сюда

за своим дядей приглядеть,

и не уедет никуда,

сказала, будет с ним сидеть.

Ее родителей отняла

судьба лихая навсегда,

и в шторме жизни пошпыняла.

Суровой жизнь была тогда.

Но ее взяли под опеку

дядюшка с тетей ей родные.

Анна благодарна им до веку,

и шлет поклоны им земные.

И от меня низкий поклон

за то, что ею опекались.

Они – душевный эталон,

не зря ж мы с Анной повстречались

во многом, им благодаря,

и по событьям истеченью,

ведь это новая заря,

что пахнет для меня сиренью.

Сиренью, что лишь зацветает,

но маем полноправно дышит,

и пряно в воздухе витает,

в своих объятьях ночь колышет.

Но мне покоя вовсе нет…

Грядут конфликты и война.

И стоит всем взять пистолет,

как крови захлестнет волна.

Отсюда нужно убираться,

Скорее вещи паковать.

Даже не думать возвращаться,

и свою честь перековать.

За правду драться, умереть?

Посмертно памятник поставят,

других заставят все презреть,

и они рвение оставят.

Пусть схватят и меня пытают,

я как-то с этим примирюсь.

На Анну пусть не посягают,

иначе вряд ли я сдержусь.

Мне главное ее спасти,

на поезде иль пароходом,

и следы вовсе замести,

чтобы забыли с обиходом.

Молю, чтобы не оправдались

все мои страхи, подозренья,

и вещи прежними остались,

как наши с Анной воскресенья.

***

Помню, в ночи это случилось.

Дядюшке очень плохо стало.

С сердечком что-то приключилось,

и биться оно перестало.

Пред этим завещать успел

и Анне кой-какие доли.

Она ж презрела свой удел,

из-за большой душевной боли.

На погребенье стоя с ней,

глядя на то, как горько плачет,

не смог сдержать слезы своей.

Так много для нее он значит…

Не было множества людей,

одетых в смерти одеянья,

как не было его детей,

чтоб с нами разделить прощанье.

Тетя Анны, жена его,

годами раньше умерла,

оставив его одного,

но затем Анна прибыла.

Детей же они не имели,

Анна им дочерью была.

Ее растили, как умели,

и их она не подвела.

При жизни никого не ценим,

как, собственно, и никогда не плачем.

Посмертно лишь переоценим,

увидим, как же он был значим.

Но человека больше нет,

и стал он лишь воспоминаньем,

которое, сквозь призму лет,

гранитным станет изваяньем.

Мы склонны что-то забывать,

на жизни длинном марафоне,

и остается нам повествовать

лишь эпитафия на сером фоне.

Вкратце покажет жизни даты,

и пару на прощанье фраз.

Но эти мелкие цитаты

ничего не говорят как раз.

Чьи-то глаза по ним пройдутся,

частично вспомнят на мгновенье.

Фразы истлеют, распадутся,

и канут глубоко в забвенье.

***

С тех пор немало времени прошло,

но слезы Анны не иссохли.

В стране все слишком далеко зашло.

Реки терпенья пересохли.

Начался массовый террор,

чтоб подавить в стране восстанья.

Войска произвели фурор,

стреляя всех, без замечанья.

И палачам было раздолье.

Рубили, вешали, пытали.

Сопротивленье и подполье

все больше членов набирали.

Цены взлетели до небес,

меня на службу призывают.

Чтобы пойти наперевес,

в армию граждан набирают.

«Если не с нами – ты против нас»

Такой вот лозунг выдвигали.

И множество свободных масс

из зол сих двух и выбирали.

Нет никому из них пощады

среди повстанцев и вояк.

Друг другу делают засады,

но у обоих план двояк.

Пытался с Анной я связаться,

но в доме дяди не нашел,

и очень стал я волноваться.

С ума чуть вовсе не сошел!

Ведь состоял я в гос. войсках,

следуя четкому приказу:

зажать повстанцев, как в тисках,

и истребить всех, как заразу.

Запрос послал скорей на базу,

чтоб списки всех перешерстили,

и мне ответ прислали сразу,

ежели ее где-то схватили.

Ведь зная ее бойкий пыл,

она б пошла в сопротивленья,

и не жалела б вовсе сил,

собой обороняя убежденья.

Ею горжусь и восхищаюсь,

ведь трус я, что примкнул к другим.

Внутри я четко разобщаюсь,

и служу целям лишь своим.

Прошу судьбу ее найти,

и вновь увидеть невредимой,

и не позволь с пути сойти!

Веди меня к моей любимой.

***

Вот на запрос пришел ответ,

которого я так боялся.

Ни в каких списках ее нет,

куда бы я ни обращался.

Дивизия тяжелых танков

на днях с востока прибыла.

Громили, не лишив останков,

аж рыба на реке всплыла.

А я лишь с грустью наблюдал,

как рушат мой любимый город.

Военный зверь все обглодал,

стоял от пороха лишь смород.

Вся моя жизнь пала в руины,

дотла сгорела, истекая кровью.

Нет шумной городской картины,

все словно отдалось безмолвью.

Лишь одинокая беседка,

как жизни прошлой отголосок,

стоит, как босая соседка,

и нет на ней даже обносок.

Врагов назад мы всех теснили,

сгоняя всех в глухой тупик.

Стреляли в них, и слезы лили,

а в снах являлся нам их крик.

Средь них и те, кого я знал,

с кем я дружил, и с кем смеялся.

Теперь могилы им копал,

душою дьяволу продался.

Тряслись при этом мои руки,

а вместо снов – одни кошмары.

Терзали сердце мое муки,

как я сажал кого на нары.

Мы здесь единые злодеи,

и тюрьмы плачутся за нами.

Повстанцы гибнут за идеи,

а мы их топчем под ногами.

Кто я такой, чтобы решать,

кто прав здесь, а кто виноват?

Приказ нельзя нам обсуждать,

даже если он открыто глуповат.

Думаем, нет на нас управы?

Что все легко нам с рук сойдет?

Но не уйдем мы от расправы,

нас правосудие найдет.

В далеком облачном грядущем?

Нет, сразу в этом поколенье,

и далее – за ним в идущем,

да мировое осужденье.

И это будет справедливо,

никто им и не возразит.

А мы стоять будем стыдливо,

и я, весь взглядами, прошит.

Я сам себя бы расстрелял,

и извинялся б на прощанье,

чем на глазах у них стоял

под обвиняющее молчанье.

И многие об этом заявляли,

отказываясь идти в бой.

Их в дезертирстве обвиняли,

и отправляли на забой.

Вот так вот, движимые страхом,

мы в бой беспрекословно шли.

В войну с невиданным размахом,

где мы до ручки все дошли.

Одна единая страна

теперь делилась на две силы:

Враги и наша сторона.

И первых брали мы на вилы.

***

А вот, согласно разведданным,

повстанцев бункер мы нашли.

Последним был он, долгожданным.

мы его вскрыли и вошли.

Внутри, на группы разделяясь,

по лабиринтам разбрелись.

Все ниже в бункер углубляясь,

мы на преграду нарвались.

Преграда та была дверьми,

к себе заманчиво тянула.

И наша группка из восьми

наивно ручку потянула.

Я слишком поздно догадался,

что может быть ловушка там,

и громкий взрыв тотчас раздался,

нас разбросавши по углам.

Бабах! И шестеро легло.

Остались двое, я и Ник.

Нас чудом лишь уберегло,

и внутрь первым он проник.

Сразу же выстрелы раздались,

а вслед за ними детский плач.

Все ж остальные сразу сдались,

но Ник взбесился, как палач.

Хотел он порешить людей,

без устали им угрожал.

Среди напуганных детей

свою я Анну увидал!

Я вовремя туда примчал,

уже стрелять он в них хотел.

- Нет! – ему я громко закричал,

и тут же выстрел прогремел…

Секунды мертвой тишины,

в которой время растворилось,

и грань длины да ширины

исчезла в том, что здесь творилось.

Не дрогнула рука при этом,

простой я выбор совершил,

и собственным же пистолетом

безумца Ника уложил.

Как только к Анне я подался,

она детей собой закрыла,

будто стрелять я собирался,

или совсем меня забыла.

- Спокойно, Анна, это я!

Я вас не трону, обещаю!

- Не смей же подходить, свинья!

Я вовсе вам не доверяю!

- Неужто вы меня забыли?

- Прекрасно помню я вас, Стив,

но вы не тот, кем раньше были.

Мне не понятен ваш мотив…

- Смущенье ваше понимаю,

но я на вашей стороне.

Добра и только вам желаю,

скорей, идите все ко мне!

- Как можно мне вам доверять?

Вы друга своего убили!

- Он ведь хотел по вам стрелять!

- А сколько вы всех погубили?

- Зачем сейчас весь этот спор?

Я знаю, что я трус, предатель,

но с вами не искал я ссор,

и вовсе я не ваш каратель!

Со мной пойдемте, умоляю!

Времени нет, они идут…

И вас я точно уверяю,

что мимо они не пройдут.

- Ни вам, ни им мы не сдадимся!

Пускай нас хоть огнем пытают!

- Мы с вами просто поддадимся,

иначе всех нас расстреляют!

Мне ясен пыл ваших затей

хоть перспективы мрачноваты,

но не решайте за детей,

они ни в чем не виноваты.

И вам не нужно умирать,

я всех вас вытащу отсюда,

однако вам лишь выбирать,

если какого ждете чуда…

А из тоннеля голоса

уж доносились совсем близко,

как смерти острая коса,

что опустилась к шее близко.

Анна в глаза мои смотрела,

и в них я прочитал отказ.

Не допущу ее расстрела,

и выставленью напоказ!

Слышны шаги из коридора,

выныривая с поворота…

Ох, не поймет меня контора,

стоящим тут вполоборота.

Нет времени у нас теперь!

Они не дураки – поймут,

как только через эту дверь,

все вместе дружненько пройдут.

Внезапно Анна отвернулась,

и, пользуясь таким раскладом,

рука моя к ней замахнулась,

и стукнула ее прикладом.

Она упала без сознанья,

а деткам я лишь подмигнул,

чтобы не выбили признанья,

хотя я их и припугнул.

А в сей момент зашли солдаты,

тотчас начавши разбираться.

Хоть мои фразы были сжаты,

пришлось мне долго объясняться,

отчего умерли ребята,

как Ник погиб, а я остался.

Хоть крепость эта была взята,

в ней много с жизнью кто расстался.

Тела погибших мы забрали,

как вывели наверх всех пленных.

Где их потом искать – не знали,

знали, что в камерах тюремных.

Проблема заключалась в том,

что этих тюрем, лагерей

стояло за любым углом,

как экспонатов галерей.

***

И после долгих разбирательств,

и обвинений в Ника смерти,

им не хватило доказательств,

и отпустили меня, черти.

Время мое они тянули!

Тянули, как кота за хвост!

Но мысли все мои шагнули

вперед за край, и за помост.

Туда, где Анна пребывала,

туда, где взаперти, как в клетке,

меня кляла и проклинала

за то, что встретились в беседке.

Ночами я недосыпал,

в кошмарах мне тот день являлся.

Разок один – ее спасал,

разок другой – лишь издевался.

Знаю, что меня она ругает,

что предпочла б там умереть,

но Анна ведь совсем не знает,

что я слежу за нею впредь.

Наши враги получат дулю,

у них ее я отниму.

Судьбой ей посланную пулю

на себя радостно приму.

Ведь я люблю тебя, глупышка!

Лишь не сдавайся, верь в себя!

Ты позови меня, малышка,

я сразу же найду тебя.

Нити, ведущие к тебе,

довольно быстро я нашел.

И благодарен я судьбе,

что сквозь опасности прошел.

Камера восьмая,

второй тюремный блок.

Дорога там прямая,

и стражник – наш стрелок.

Я с ним договорился,

и он меня впустил.

Надеюсь, зверь в ней усмирился,

ибо ругаться с ней нет сил.

Как только скрипнула решетка,

тьма камеры назад подалась.

Стояла с боку там кушетка,

а с нее речь ко мне раздалась:

- Идите прочь, я же сказала!

Вам не добыть с меня ни слова!

- Еще бороться не устала?

Я рад вас видеть, Анна, снова.

Стражник ушел, оставив нас,

Анна сего как раз ждала.

- Ох, как я ненавижу вас!

И мне пощечину раздала.

- Я благодарности не ждал.

Вы живы, и я рад вас видеть.

Слово свое я все ж сдержал,

за что ж меня так ненавидеть?

- Я сидя в камере ждала,

что вы появитесь однажды…

Я б с потрохами вас сдала!

И сделала бы это дважды!

- Но вы не сдали. Почему?

- Должна была вам отомстить,

но больше это ни к чему,

смогла я это отпустить…

Ох, как сердечко мое билось

в тот самый искренний момент,

ведь наше чувство укрепилось,

сильнее, чем любой цемент.

Теперь я знаю, что взаимно

любовь питаем мы друг к другу,

хоть и веду себя наивно,

зато не бегаю по кругу!

Ох, Анна, как я вас люблю!

Мне на исход войны плевать!

Желаньем страстным я горю

тебя сейчас поцеловать.

Ее за руки взял,

мы взглядами сошлись.

Покрепче я ее обнял,

нежно губами мы слились.

Растаяло меж нами время,

стерлись реальности границы,

воспарило войны суровой бремя

на крыльях сказочной жар-птицы.

Каждый из нас повсюду ищет рай,

а я за ними не пошел…

Но я Земли Обетованной край

вот в этой камере нашел.

Здесь, в этой тесной комнатушке,

пространство с Анной разделяя,

смеюсь в лицо судьбе-простушке,

ее за дверью оставляя.

И вот, я поцелуй прервал.

С небес на землю возвратились,

будто бы Бог нам крылья оборвал,

чтоб за грехи мы расплатились.

Реальность очень холодна…

В ней мало света, доброты.

Словно колодец, что без дна,

внутри кромешной темноты.

Пришла пора о том подумать,

как Анну вытащить отсюда.

Я ничего не мог придумать,

и ждал мистического чуда.

Побег отсюда исключался,

ведь далеко не убежим.

В идеях я своих кончался,

не зная, как обмануть режим.

Решение всплыло внезапно,

в словах, что Анна мне сказала.

И план мы строить поэтапно

взялись с того, что она знала.

Ее с детьми, что мы поймали,

в город другой перевезут.

Куда конкретно – мы не знали,

как и когда их повезут.

Я это выяснить сумею

у нужных, правильных людей.

Ведь я хитер, играть умею,

и дело это пары дней.

***

Без подозрений и сомнений,

узнал я дату и маршрут.

А из особых дополнений

даже узнал, куда запрут!

Я, без особого труда,

сам пленных вызвался везти,

чтобы отдать в руки суда.

Хоть на край света, без вести!

А мотивация была простой:

за Ника смерть им отомстить.

Якобы, жизнь была пустой,

и ярость нужно утолить.

Но был у них уже водитель,

сержант какой-то, как назло!

Так что я был сопроводитель.

Можно сказать, мне повезло.

Пленных вдвоем будем везти,

не поездом, в грузовике,

За нами конвой будет ползти

на небольшом броневике.

С водителем я разберусь,

после чего сяду за руль.

От бронетанка оторвусь,

и от его тяжелых пуль.

А там – веди меня дорога,

прямо в прибрежный городок,

туда, до пристани порога,

где корабельный прозвучит гудок.

В запасе есть еще пять дней,

не вижу я нигде просчета.

Я поднапряг нужных людей,

все деньги снял со своего счета.

Кого купил, кого продал,

но мои планы все шли гладко.

За Анной тоже наблюдал,

ведь ей в тюрьме было не сладко.

Узнал я, что через семь дней,

в тот городок прибудет судно.

Но на него толпа людей…

Добыть билеты очень трудно.

Пришлось потратиться солидно,

но не жалел я вовсе денег,

ведь перед Анной будет стыдно,

если придем на пустой берег.

Мой друг достал нам всем билеты,

на Анну и на всех детей,

Словно на счастье амулеты,

и путь на волю из сетей.

Я дважды план перепроверил,

ища в шкафах его скелет,

и, Анну навестив, заверил,

что поводов для беспокойства нет.

***

Служба тянулась день за днем,

я плохо спал и плохо ел…

О плане думал, о своем,

часы с минутами терпел.

Из безопасности соображений,

я Анну больше не видал.

Однако друг, без возражений,

передавал все, что я ей слал.

Лежа в казарме вспоминаю

беседку нашу…мы одни…

и время злобно проклинаю

за то, что не вернуть те дни.

Помню, как встретились впервые,

как вовсе был я сам не свой,

все ее фразы волевые,

как провожал ее домой.

Куда же все это девалось?

Сгорело в пламени войны.

Так, будто это все казалось,

как будто это были сны…

Я помню теплый ветерок,

что нам ноябрь подарил,

и тихий звездный вечерок…

Ох, я сейчас бы закурил…

***

Как только пять дней миновало,

я у тюрьмы стоял, как штык,

а солнце лишь едва вставало,

свой за туманом пряча лик.

Автомобиль наш уже ждет,

и броневик сопровожденья.

Время застряло, не идет,

во власти этого мгновенья.

А вот и пленников ведут,

толкая в спину автоматом,

будто они вот-вот сбегут.

Еще и обзывались матом.

Смейтесь, смейтесь, вы, болваны.

Посмотрим, что вы запоете,

как воплощу я свои планы,

а вы все под шумок умрете.

Мы с Анной обменялись взглядом,

в последний раз, и лишь мельком.

Но ничего, ведь я же рядом,

с тобой и с ними, но тайком.

Как только пленных погрузили,

никто ни стал время тянуть.

Врата тюремные открыли,

и мы пустились в долгий путь.

Два дня в запасе остается…

И мы ползем, словно улитки,

ведь броневик следом плетется,

будто на крыше две зенитки.

Водитель тихим оказался,

на разговор не подобью…

Хотя, на кой он черт мне сдался?

Я все равно его убью.

Проходит день, настанет ночь,

и солнцу спать вскоре ложиться.

Лихие мысли гоню прочь,

ведь скоро мне за руль садиться.

Куда дорога нас ведет?

Говорят, время знает только.

Что если время пропадет?

Тогда блуждать мы будем сколько?

Наверно, вовсе бесконечно,

как на конвейере – вперед.

Лишь материальное не вечно,

и знает вещь, когда ее черед.

Дождик стучится по капоту,

роняя капли на стекло,

и задает мне грусти ноту,

с ним мое время истекло.

Пришла пора нам поменяться,

водитель первый подустал.

Машина стала замедляться,

и броневик наш сзади стал.

Он дверь открыл и сразу вышел,

а я схватил в руки глушитель,

чтоб выстрел мой никто не слышал,

как только обойдет водитель.

Лишь с дула резкий свист раздался,

с моей он стороны упал,

а я за руль бегом подался,

и тотчас резко газу дал!

- Пригнитесь, Анна! Будет жарко! -

я тут же в створку прокричал, -

- Не бойтесь, мне себя не жалко!

Айда в тот город, на причал!

И увидав такое дело,

по нам огонь сзади открыли.

Все затрещало, засвистело,

едва нас вовсе не накрыли.

Змеей я по шоссе виляю,

чтоб от обстрела нам уйти.

Огни машины выключаю,

чтоб нас трудней было найти.

Покрова ночи нас спасла,

и оторвались мы с лихвой,

дорога по себе несла,

зовя нас дальше за собой.

- Никто не ранен? Все там живы?

- Мы живы все. Дети боятся…

- Они малы еще, пугливы,

не нужно страха им стесняться.

Хоть броневик давно отстал,

я чую едет он за нами…

- Наверно, ты очень устал.

Без тебя не справились бы сами…

- Бодрит свободу вам дарить.

Я не устал и полон сил.

- Не знаю, как благодарить…

- Спасибо я ведь заслужил?

- Не только это, Стив, не только,

но низкий до земли поклон.

- Ох, я уверен, не настолько…

- Не надо, Стив, ты эталон.

Пример ты храбрости для всех.

и, не жалея ты себя,

пошел на самый страшный грех…

- Я это делал для тебя.

Мне все равно, что со мной будет,

я для себя давно решил.

но знаю, Анна того не позабудет,

что для нее я совершил.

Мы вместе все страну покинем,

и заживем в краю чужом.

А там, куда захочешь двинем,

да отдохнем зарубежом.

На блокпостах меня пускают,

я с документами ездок.

Но с подозреньем отпускают,

ведь у машины еще тот видок.

Я всем историю плету,

что в перестрелку я попал,

водитель выпал на лету,

а весь конвой – вовсе пропал.

И верят мне, куда деваться,

попробуй только не поверь!

Но тихо стала закрываться

за нами отходная дверь.

А путь назад для нас закрыт,

ведь они скоро все поймут.

Как только план будет раскрыт,

кольцо вокруг они сожмут.

Тогда уж будет слишком поздно

нам поворачиваться вспять,

с ними сражаться будет сложно,

нас переловят всех опять.

А уж, что будут с нами делать,

мне даже и помыслить страшно.

Отправят мяснику разделать,

пройдясь по ребрам в рукопашном.

***

Последний на пути блокпост,

и мы въезжаем в городок.

Проехавши широкий мост,

свернули мы за уголок.

Весь день я ехал и всю ночь,

без остановок, передышек.

Едва себя смог превозмочь,

но это все ради детишек,

и ради Анны, однозначно.

Я лишь немного подустал,

хотя провез нас всех удачно,

против правительства восстал.

Вот и пристань, вот и порт,

да и корабль наш на месте!

Уже я вижу, как на борт,

взойдем с детьми и Анной вместе.

Я грузовик остановил

неподалеку от причала.

Сам вышел, всех освободил,

Анна растерянно молчала.

- Что-то не так, моя родная?

- Предчувствия меня терзают…

Судьба ведь наша заказная.

Мне кажется, и дети знают…

- Что вы такое говорите?

Уже нам поздно сомневаться.

Свои вы страхи усмирите.

Скорее, нужно отправляться.

- Уверены вы в этом, Стив?

- Вас, Анна, что-то не пойму.

У нас не много перспектив:

или бежать, или в тюрьму.

Наш грузовик заметят вскоре,

повсюду будут нас искать.

Доложат все своей конторе,

тогда нам счастья не видать.

Я в руки каждому раздал

билеты в новое начало.

Теперь я больше не страдал,

в душе немного полегчало.

Мы стали в очередь на судно,

смешавшись с общею толпой.

Хоть пробираться было трудно,

мы шли вперед одной тропой.

Я оборачивался часто,

к машине взоры обращая,

не подошел ли кто злосчастно,

глазами нас разоблачая.

Очередь медленно ползла,

будто на нас сто кандалов,

пока совсем не замерла

из-за каких-то стариков.

Его пускали, ее – нет,

я подошел спросить, в чем дело.

Бабуля не нашла билет,

и за душу меня задело…

Они, обнявшись перед нами,

готовы были здесь остаться.

Рыдали горькими слезами,

зная, что придется им расстаться.

Вот так жестокая судьба

куском бумаги разделяет,

и твоя слезная мольба

ее лишь только забавляет.

Но сердце мое подсказало

судьбу-злодейку наказать,

и в вечность путь мне указало,

билет, велевши, свой отдать.

Себя, клянусь, не пожалею!

Пусть старички взойдут на борт,

а я уж как-нибудь успею…

Другое судно придет в порт.

Я краем глаза увидал,

что пристань эту оцепляют,

и тотчас даме свой билет отдал,

пускай спокойно уплывают.

Меня вдвоем они обняли,

благодарив, как только можно,

к мессии меня приравняли,

хоть на душе было тревожно…

- Ну, а как же теперь вы?

Ведь без билета вас не пустят.

- Это еще не конец главы.

На следующий меня пропустят.

А вы ступайте лишь скорее,

и за меня не беспокойтесь,

нет никого меня хитрее.

Ни вы, ни вы, Анна, не бойтесь…

Но Анна вся оцепенела,

уразумев, что я не еду,

в лице своем позеленела,

верить не веря сему «бреду»

Солдаты все же нас догнали

по нашим, по моим следам,

думая, что в угол нас загнали,

но Анну я им не отдам!

- Стив, что ты делаешь?! Не надо!

- Анна, бери детей и уплывай!

Я задержу солдат сих стадо!

Помни меня, не забывай…

Гудок последний прозвучал,

и с корабля нас подгоняли.

по ней уже я заскучал,

и слезы нас переполняли.

Мы бросились в последний раз

друг другу в крепкие объятья,

но никаких прощальных фраз,

словно простые мы собратья…

Сдавило грудь, слова иссякли,

а сердце скорби льдом покрылось.

Глаза от слез вовсе набрякли,

но все плохое – позабылось.

Хочу тепло ее запомнить,

забрать себе его хоть часть.

Я дам ему себя наполнить,

чтоб согревало мою страсть.

Я не увижу Анну больше,

не прикоснусь к ней никогда.

Хочу побыть я с ней подольше,

хочу остаться навсегда…

Ее улыбка на лице

навеки в памяти застынет.

Не важно, что будет в конце,

моя любовь к ней не остынет.

А губ ее нежнейших, алых,

мне в поцелуе не коснуться.

Не будет вечеров бывалых…

Ох, черт, скорее бы проснуться.

Я не смогу больше тонуть

в глазах ее, таких глубоких…

Ночами больше не уснуть

без ее крылышек широких,

которыми от мира закрывала,

словно ребенка своего.

Как солнце, ты тепло давала,

для всего мира моего.

Я посмеялся над судьбою,

и правила ее призрел.

Против нее я вышел к бою,

в ответ я гнев ее узрел.

Смирюсь с ее я страшным Роком,

хотя признаюсь, очень больно…

И буду жить, словно с пороком,

сгнию на нарах я безвольно…

Анна рыдала на груди,

пока матросы не забрали.

Кричала мне: "Не уходи!"

но трап давно уже убрали…

Украдкой вижу ее лик

сквозь двери малое окошко.

Хочу запомнить этот миг,

и постоять еще немножко…

Меня солдаты окружили,

а я с улыбкой их встречал.

Хоть многие со мной служили,

для них теперь я одичал.

Суденышко быстро уплыло,

о большем стыдно и просить.

Одно мне интересно было:

сможет ли она меня простить?

Меня схватили и избили,

но боль терпеть я научился.

Затем на землю повалили,

прикладом дали – отключился.

***

В допросной камере проснулся…

Как долго был я без сознанья?

По мне же кто-то замахнулся…

Нужны ему мои признанья?

Я связан и прикован к стулу,

сижу напротив коменданта.

Ох, знаю эту я фигуру…

Не занимать ему таланта

калечить и пытать врагов.

Бесчувственный он человек.

Он не жалеет батогов,

ни на детей, ни на калек.

Начальник мой сидел с ним рядом,

печальный и одновременно злой.

Меня сверлил он своим взглядом,

пославши все к чертям долой.

- Стив, как же так? Тебе я верил,

а ты так подло поступил…

Может, тебя кто разуверил?

- Нет, просто я Анну полюбил…

- Вот ту вот дерзкую девчонку?

За нее ты родину продал?

Жаль, не поймали мы шпионку.

Ее бы голову тебе отдал…

Я усмехнулся со всех сил,

хотя мне больно очень было.

Он смех мой быстро погасил.

От слов его сердце заныло…

- Смейся, пока можешь, Стив,

недолго тебе жить осталось.

Вижу, ты до конца строптив,

- Простите, от отца досталось…

- Посмотрим, как будешь смеяться,

когда увидишь наш отчет, -

велел он коменданту взяться,

- Пусть комендант его прочтет.

В нем они нагло заявляли,

что два эсминца вслед пустили,

и судно они расстреляли,

а после – просто потопили.

Никто не выжил и не спасся.

Когда котельная взорвалась,

весь океан вокруг сотрясся…

А с глаз моих слеза сорвалась…

Сначала я им не поверил,

ведь я сидел у них «на вилах»,

но, когда все перепроверил,

застыла кровь у меня в жилах.

Дар речи тотчас потерял,

и мысли канули во тьму,

так, словно я их расстрелял,

и положил конец всему…

Каждый раз, делая вдох,

для боли жизнь я продлевал.

Не слышу ничего, оглох,

и на углях я дотлевал…

Я сам ее туда отправил…

ее и всех этих детей.

Если бы можно – все исправил,

и вырвал из судьбы когтей.

Лучше б билет свой сохранил,

и в ту минуту был бы с ними.

Но, даже если б я их обронил,

смерть вручит лапами своими…

Судьбою все предрешено,

и ничего тут не изменишь…

Ирония… и мне смешно.

Лишь смертью ты судьбу заменишь.

Лежу, смеюсь сам над собою,

за то, что так произошло.

Но вскоре буду я с тобою,

скорее время бы пришло…

Скорее бы страданья прекратились.

Не ем, не сплю, едва дышу…

Воспоминанья возвратились,

о них карандашом пишу…

Разбито сердце на осколки,

но еще медленно стучит,

а душу истерзали волки,

теперь она кровоточит…

Истечь бы кровью поскорей,

чтоб смерть меня к тебе вернула,

сорваться с плоти якорей,

пойти туда, куда она шагнула.

Анна, прости меня, прости!

Ты не ответишь, знаю, не ответишь…

И крест мне до конца нести,

Ведь солнцем больше ты не светишь.

А я хожу в словах по кругу,

себя живым не ощущаю…

Скоро вернемся мы друг к другу,

тебе я это обещаю.

Ведь, несмотря на приговор,

надеюсь, что мы будем вместе.

Помнишь наш давний уговор?

В парке том, на старом месте…

Хочу, чтоб мы туда пришли,

хочу, чтоб ты меня простила.

Земные дни наши прошли,

я не хочу, чтоб ты грустила.

А стены камеры так давят…

Здесь пытка временем идет.

Страхи в покое не оставят,

но вскоре все это пройдет…

И, наконец, сей день настал.

Признаться честно, я заждался…

Ждать свою смерть я так устал,

и лишь теперь я наслаждался.

Сегодня ведь мой день рожденья!

Не нужно тортов и свечей.

Отправьте вы меня в забвенье,

и поскорее, без речей…

Я расскажу, как будет дело,

в реальном времени пишу,

покуда живо мое тело.

Но, извините, я спешу:

Как палачи за мной пришли,

я обнимал их и смеялся.

Сказали коротко: "Пошли…"

и с радостью я им отдался.

Я эту повесть оставляю

тем, кто ее найдет однажды.

В одном вас точно уверяю -

судьбу нельзя обмануть дважды.

Увы, я вовсе не писатель,

так что простите за помарки.

Меня заждался мой каратель.

Пошел я получать подарки!

***

«Стива казнили отдельно от всех, на глазах у многочисленной публики. Для всех он был простым предателем, который предал свою страну, совершил черед убийств ради того, чтобы спасти девушку по имени Анна. Он стоял улыбаясь, радостно ожидая последних в его жизни выстрелов. Все недоумевали, считая, что он свихнулся в своей камере-одиночке, но он никогда еще не был в большем здравии ума, чем сейчас. Последним его желанием стал стаканчик виски со льдом и сигара. Он был расстрелян, не захотев даже закрыть черной повязкой свои глаза, как это было принято. Улыбка на его лице не исчезла даже после того, как он упал бездыханным.

Вопреки сказанному военными, чей официальный рапорт подтверждал полную гибель всех диссидентов при потоплении лайнера, Анне и детям удалось чудом выжить, как и еще с десятку пострадавших. Им повезло быть подобранными кораблем другой страны, который увез их за океан, где они и нашли приют и политическое убежище. Все это время Анна пыталась разыскать Стива, но безуспешно. Вскоре, военная разведка подтвердила, что он был расстрелян за содействие в побеге и преступлениях против страны. Преодолев горе и отчаянье, Анна поклялась себе, что имя героя, спасшего ее и детей, не канет в лету. Она издала роман, в котором и запечатлела все те радостные и горестные события ее жизни. Весь мир узнал, благодаря Анне, о деяниях той далекой страны, и о банкире Стивене, который не пожалел себя, спасая ее, и ни в чем неповинных детей».

2013 год.

(Эта поэма и завершила мою, так сказать, поэтическую карьеру)