Русский Мир

Грибоедов

- Милый друг, ангелочек Нино!

Вспомнил вот – и неловко признаться! –

Как недавно – нет, очень давно –

Я учил тебя целоваться.

Сад,

беседка, где было темно,

Пальцев дрожь

и доверчивость взгляда,

И твоей белой кожи прохлада,

И дыханья хмельное вино.

Бесконечно теперь далеки

Смех и тени тифлисского сада;

Льётся кровь на мундир и награды

Из рассеченной камнем щеки.

Что тут скажешь? – я сам виноват,

В том, что больше тебя не услышу,

Пустяками четверостиший

Не ворвусь ни в твой дом, ни в твой сад.

И останется в память тебе

лишь венчание…

ты побледнела,

когда, словно в угоду судьбе,

По камням кольцо прозвенело.

Не успели мы счастьем с тобой

Насладиться, мой друг, в полной мере…

Разрастается рёв за стеной…

И вот с петель срываются двери!

Это сон! Это всё не со мной!

Разлетаются над головой

звуки вальсов всё выше и выше,

Внутрь комнаты рушится крыша,

На глазах погибает конвой.

Ах ты горе мое – от ума!

Лязг железа, и солнце, как рана,

Я плюю своей кровью в дома

Ненавистного мне Тегерана!

Кабы знать, где виток, где итог

Наших слов и надежд, жизни нашей!

Нина-Нина! Сердечный дружок!..

Будет сын, назови его Сашей…

Башлачевское

Я спрошу у тебя,

Капля дождя,

упавшая в землю и ставшая грязью,

я спрошу у тебя: - Разве?..

Разве любить нельзя

до самозабвенья, до забытья?

Разве нельзя раствориться

В лиловых твоих перелесках;

в озёрных, темнеющих рыбьим хвостом, всплесках?

Разве нельзя мне стать

Пригоршнью свежего сена?

Да треснуть под топором

звоном сухого полена?

Разве нельзя мне войти

В заброшенный храм осторожно?

и сердце свое найти…

- Ну что ты? Конечно, можно!

Ты хочешь любить? Люби!

Да только люби без остатка;

Люби не келейно, не гладко,

Без позолоченной лжи.

Ты хочешь дышать? Дыши!

Всей ненавистью, всей болью

Сливайся с великой любовью –

Вяжи свою нить, вяжи.

Люби хруст морозных снегов,

Люби босоногие косы,

И даже своих врагов! –

Старайся! – Хоть кровь из носа!

Люби, когда валят ножи

Кровавой оскаленной мразью,

Сливайся всем сердцем с моей

Великой неправедной грязью –

Вяжи нашу нить, вяжи!

Стекай с моего меча

Междоусобного боя –

Ты тоже рубил с плеча:

Себя и меня – с любовью…

Весенние грехи

В крике вороньем не слышно войны,

Неба просторы движенья полны.

Куда взгляд не кинь - гладь-распутица,

Ветер пахнет весной-распутницей.

Да ты сними треух,

Навостри слух,

Подними глаза – глянь

В эту синь, в эту рань:

Грудь облаков наполняет

Воздух;

Круглый колодец качает

Пальцы ветвей, гнезда.

Скучно на бревнах прелых,

Баня не манит жаром,

А ты поищи смелых,

А ты улетай с паром.

Не улетишь - грянешь! -

Листком распаренным наземь –

камнем, как в омут, канешь

В ересь и радость грязи.

Под ноги Святейшего мужа,

Без умысла - а упрямо! -

В весеннюю скользкую лужу,

К подножью облезлого храма.

Да радостно отряхнешься,

И не заметив иконы,

К грешной земле обернешься

И ей отобьешь поклоны.

Выбор

Ночь. Зима. Я читаю в ночи.

Над сказаньями Русского царства

Я склоняюсь. При свете свечи

О пожарах, боях и мытарствах

Узнаю. И медведем топчусь

На истории Ваньки Ворёнка:

Моя светлая, добрая Русь!

Для чего ты убила ребёнка? –

Омрачив славу свежих побед,

Кровью выпачкав белое платье,

И себя подведя под проклятье,

Под бессчетное сонмище бед.

Эту казнь ты не вздумай забыть! –

У проклятий немалые сроки;

Так, проклятье царицы-сороки

Лишь столетья сумели избыть.

Будь, Россия, честна и проста;

И сурова будь, но не жестока,

И держись идеалов Христа,

Даже если тебе одиноко;

Даже если мир хочет вложить

В твои речи лукавое слово;

В этот мир ты пришла для другого,

Ты пришла, чтоб его изменить –

Отрицанием полумер,

Истребителем злобы и скотства;

Чтоб представить всем царствам пример

Милосердия и благородства.

Ну а если вдруг – может быть! –

Променяешь ты небо на бездну,

Что ж… Тогда тебе лучше исчезнуть!

И тогда тебе лучше не быть!

Дыхание грозы

С окраин русских видится острей

И лучше слышно, как, гудя в эфире,

Мир подгоняя, крутятся быстрей,

Колеса времени! –

И в этом новом мире

Меняется сознание людей.

…На нем сегодня

Все, кому не лень,

Играют с чувством,

Как на инструменте,

Мешая с грязью свет,

И с тьмою день;

И вот уже студентик

во френд-ленте

Лениво смотрит видеосюжет,

Где человека забивают в мясо...

Студентику примерно двадцать лет,

И он брезгливо новости с Донбасса

Листает, чешет сонно свой живот

И джинсы модные – в районе гениталий,

И если украинский патриот,

Оставит остроумный комментарий,

О том, как хорошо идет АТО,

О том, что с быдлом только так и надо;

Вот женщина убитая… И что?

Не женщина, а самка «колорада»!..

Типаж известный! Вы знакомы с ним?

В краях заморских не один волшебник

Старался, чтоб его создать таким,

И не один был выпущен учебник,

Чтоб он - мал разумом,

Зато числом велик,

И полон рвения,

Хоть обделен талантом,

Стал величать Россию - оккупантом,

И начал русский проклинать язык…

Он постепенно всюду станет власть,

Он примет людоедские законы,

И он успеет, перед тем, как пасть,

Раздать убийцам ружья и патроны.

Гроза идет не где-то вдалеке,

И шаг беды тяжёл и узнаваем,

Но мы живем,

И любим,

И мечтаем,

И видим сны -

на русском языке!

Есенину

Бурый ноябрь, мерзлая слякоть,

Пьяной берёзе хочется плакать;

Летом ей было привольно носиться

По разливаям горячего ситца;

Летом ей было привольно смотреться

В светлые воды, озеру в сердце.

Песни, подружки,

жмурки и прятки,

Голос кукушки,

Соседской лошадки

Теплый бочок,

Аромат сеновала,

Из лоскуточков цветных покрывало,

Ранней звезды голубой светлячок,

Неугомонный запечный сверчок.

Утро, роса под босыми ступнями,

Белой фатою туман над полями,

Солнце приветствует кочет с насеста;

Солнце-жених, и земля, как невеста.

Где оно, лето? - промчалось сторонкой,

Кухня хрущёвки, жбан самогонки.

Дождь начинается, ломит колени,

Спит на диване старый Есенин.

Земля

Там, где небо покрывало

Мощь распаханной земли,

Птица чёрная летала,

Нарезая кругали.

Как был скуп пейзаж унылый,

Переполненный собой,

Лишь огромной тёмной силой

Пахло от земли сырой.

Эту чёрную землицу

Разотру в своих руках,

Эту траурную птицу

Потеряю в облаках.

Стану пареною глыбой,

Перевернутым пластом,

Стану хлебной свежей скибой,

Небом, пашней да крестом.

В ожиданьи безмятежном

Расстилаются поля,

Под покровом ранним, снежным

Чутко дремлет мать-земля.

Завершенье всем дорогам

И начало всех дорог -

Спит земля в молчаньи строгом,

Без волнений, без тревог...

Капель

Где-то

кончилась зима,

ледяные терема

все растаяли,

расползлись тараканьими стаями.

Повылазили из нор:

день –

на пареный двор,

А столетняя лень –

на берёзовый пень.

Прилетев издалека,

зацепились облака

за деревья вековые,

И, задумавшись слегка,

на веревки бельевые

опустились. И пока

там повисли простынями.

За околицей река

вздулась, треснула,

и льдины

поползли за поворот,

серые горбатя спины.

От конюшни, из ворот

лихо выкатились сани,

и большой сибирский кот,

проводя те сани взглядом

прямо тут же, в полный рост

на поленнице у бани

развалился, свесив хвост.

Снег набрякший, лужи, лужи!

Только ноги береги!

Больше валенок не нужно,

Доставай-ка сапоги!

Свет дробился и ломался,

И вовсю шумел капель.

Март кончался,

приближался

Светлый, радостный апрель.

Коловрат

В ту зиму вороны легко

И всюду

Находили пищу,

И разносился далеко

Грай над рязанским пепелищем.

В тот день,

вернувшись в мертвый град,

На место давешнего боя,

Поникнув грозной головою,

стоял Евпатий Коловрат.

Среди развалин, мертвых тел,

Недвижный и окаменелый,

Он, ко всему глухой, глядел

На остов храма пустотелый,

На трубы, на ощепья стрел,

На колокол оледенелый…

Где площадь шумная жила,

где торговали пирогами,

теперь лишь ветер да зола,

да псы с безумными глазами!

Всё было мёртво! - но он жил,

Дышал, смотрел – был жив и молод!

Он чувствовал январский холод,

И страшно он себя казнил.

- О, сёстры!..

Братья!..

В скорбный час,

Когда вы смертью погибали,

Я к вам спешил из дальней дали!

Я мог спасти вас,

но не спас!

О, ветер-ветер!

Разноси

Теперь призыв мой страшной вестью

По всем окраинам Руси!

И на святое дело мести

Мужей неробких пригласи!

Идём в погоню – на коней!

Пусть нас самих ничтожно мало,

Но мы накормим до отвала

Степных непрошенных гостей!..

Что ж было? – нынче без труда

Вы и найдете, и прочтёте,

Как устрашенная Орда

На Берендеевом болоте

Боролась с горсткой удальцов,

как в снег валились исполины,

как камнемётные машины

исход борьбы, в конце концов,

определили, кончив брань.

И смерть взяла свое – навеки;

Как, утомившись местью, веки

Сомкнула гордая Рязань.

Но шла среди людей молва

О неподвластной смерти рати,

Молва о том, что жив Евпатий,

Молва о том, что Русь жива!

Михайловское

Привет, герои Лукоморья! –

Вчера вы были далеки,

а нынче мчит в Пушкиногорье

К изгибам Сороти-реки

Меня железная повозка

(Не запряженная конем),

И я осенним ясным днём

асфальта серую полоску

утюжу быстрым колесом.

***

Осенний воздух невесом,

Напитан отзвуками лета…

Оно закончилось, а это

Сентябрь, осень! – Может быть,

Вот-вот дожди раскинут сети!..

Но нынче ярко солнце светит,

И значит, стоит поспешить!

***

И я спешу,

спешу на север –

Мелькают мимо города;

Туда, где доцветает клевер,

Туда, где воды, как слюда,

Туда, где листья золотые,

Туда, где ели вековые,

спешу на Псковщину: туда,

где за полями, за долами,

За древней Савкиной горой

Пирует, с няней и друзьями,

В Михайловском, в глуши лесной

Мой Пушкин –

В доме над рекой.

***

Я нынче здесь – где глас поэта

Окреп, где отточился дар.

И где от ночи до рассвета,

В тиши, во мраке кабинета,

Он, чтоб унять души пожар,

Бросал на чистые страницы

Ряды звенящих, острых строк…

Где коротал он ссылки срок;

Где завтракал да шёл гулять;

Куда потом желал бежать –

Бежать людей, дворцов и света:

Таков

капризный нрав поэта!..

***

И я бегу толпы людской,

И я скрываюсь от туристов,

И всё ищу в аллеях мглистых

Возможность говорить с тобой.

Вода в пруду легка, чиста,

Но в чёрном зеркале движенье:

Я ясно вижу отраженье –

В очках Учёного Кота.

Так я гуляю

меж теней,

И подступает тихо вечер,

А с ним и ты идёшь навстречу,

Под руку с нянею своей.

***

Приятно посвятить друзьям

Нечастые часы досуга.

Мы улыбаемся друг другу,

И ты ведешь меня к холмам,

И дальше.

Мы идём по лугу

К речным отлогим берегам.

Непринужденна и легка,

Как быстроногая девица,

Как резвая твоя строка,

Беседа наша вдаль стремится,

Бежит, как синяя река…

***

Я так гулял бы до утра,

Но! – тени стали удлиняться;

Уходит солнце, и прощаться

Пора…

и ехать мне пора.

Как в юности моей – опять

всплывает глупое желанье:

с твоею силой дарованья

свою хоть как-то уравнять!

И (словно можно разгадать

Чужую блажь и жажду славы),

Ты улыбаешься лукаво

И просишь

чаще приезжать...

Мы

Я проснусь от свиста плети

и от топота сапог,

и отправлюсь на рассвете

поджигать соседский стог.

Я каликой перехожей

покачусь по деревням,

по шелкам да по рогоже,

по дорогам да полям.

Я – загадка иноверцу,

я – славянская гроза,

я растерзанное сердце,

оловянные глаза.

Покачусь на тройке-птице,

Словно с горки на заду –

Мы на этой колеснице

Любим быструю езду.

С бубенцами, резво, бойко

Уж какую сотню лет

Мчится, мчится птица-тройка,

И – куда? – не даст ответ!

А в заплеванных подъездах

И в позорище больниц –

Не столичных, а уездных:

Не до троек, не до птиц.

Зная это, умник бойкий

Всё расставит на места,

Что не та –

та птица-тройка,

Да и Родина – не та!

Тут же в унисон ответят

Ещё большие умы:

- Мы – мерзавцы, сучьи дети;

Виноваты только мы!

Мы – бездельники и воры,

мы – привычны к топорам,

мы былинные просторы

растащили по дворам!..

Сердобольный человече!..

Не печалься, не грусти!

Не бери себе на плечи,

Что не сможешь унести.

За конкретные деянья

Не слагай с себя вины,

Но забудь о покаяньи

за историю страны.

Может, где-то отставали,

Может, медленно росли,

Может, мало отдавали,

И кого-то не спасли.

Но и в бунтах, и в гоненьях,

Кроме крови и свинца,

Были блики откровенья,

Был и замысел Творца.

А за кривды да несчастья –

С виноватых будет спрос.

Ну а ты назло напастям

Знай живи, не вешай нос!

Будь загадкой иноверцу,

Будь, как русская гроза;

Пламенеющее сердце,

Светло-синие глаза.

Очарованный странник

Мне приснился странный сон:

чёрные болота,

совы,

неба тихий звон,

листьев позолота.

Речка в омут тишины

Распускает косы,

И раскинулись, пьяны,

Травы-буйноросы.

Шелест тихих голосов

Источает дрёму.

Изумрудный бархат мхов.

Силуэт знакомый.

На замшелых пнях лежат

Дорогие фляги,

Льют на землю сладкий яд

Бражные корчаги.

Я склонился головой

до лесной постели,

и сомкнулись надо мной

Вековые ели.

Спал.

Но сердце: стук да стук,

Вдруг забилось чаще;

Беспокойный глупый звук

Растревожил чащу.

Веретень дремучих лет,

Холодец тревоги,

Я ушел, ушел на свет

По кольцу дороги.

Трижды обогнул кольцо,

Никого не встретил,

Только в кровь разбил лицо

Мне бродяга-ветер.

Бродскому

Наверное, это шутка:

Стена во дворе за углом,

На ней телефонная будка,

Надпись «Фонтанный дом».

Вывернуто наружу

Беспомощных туч нутро,

Что-то разлито по лужам,

Что-то налито в ведро.

Невское небо уныло,

Но в мокрых разбитых очках

Есть непреклонная сила,

И на бетонных щеках,

Сработанных быстро и грубо,

Борозды.

Только слёз

Нет;

Твердо сложены губы,

С горбинкой еврейский нос

Подобен кривому кинжалу,

Что достают по нужде.

Он тянется длинным жалом,

Тянется вниз к бороде.

Смотрит поэт из-под плитки,

А рифмы - думаю вдруг! -

Висят, как утюг на нитке…

Хотя!.. Почему утюг

Должен висеть?

И при чем здесь

Нитка? - хотелось бы знать!

Может быть, это попытка

Образно передать

Идею судьбы, над которой

Дамокловым грозным мечом

Свисает утюг тяжелый,

Хотя он вообще ни при чем.

Утюг лишь предмет быта,

И здесь он вмурован в цемент

Приметой полузабытой

Эпохи,

И как элемент

Декора

Не смотрится хуже,

Чем лампа и кафель печи,

Почтовые ящики, лужи,

стекло, что кусками торчит

В раме облезлой и старой;

Рисунок мечты-корабля,

Джинсы, коньки и гитара…

И - завершенности для:

Патрицианок стОлы.

А это, скажите, кто?

Никто - рукава и полы

Вросшего в камень пальто…

Пустые, без ног, галоши.

Будущее в дыму.

Всем ты не станешь хорошим -

Это еще никому

не удавалось и прошлым

Проще питаться уму.

Поэтому так спокоен

Плешивый наш супермен.

Листьев осенних обои

Отваливаются от стен.

Что вы хотите - бумага;

Ноябрь уходит, и с ним

Тает

звук тихого шага

И сигаретный дым.

Русский Мир

Я думал рассказать про Русский Мир,

Увы, о нем я знаю крайне мало…

Быть может, рассказать вам для начала

Про старый двор? Про сталинский ампир

В снегу сокрытого Смоленского вокзала? –

Там на стене висит «Совет в Филях»,

И отдыхает Тёркин после боя;

Про то, как с горки едут на санях

мальчишки, и с лохматой головою,

Румяный, мокрый, шапку потеряв,

Задиристый, я сам лечу со склона,

И бабушка, внучку кричать устав,

Сердясь, уходит в комнату с балкона?

И про горячий бабушкин обед,

Про варежки на жаркой батарее,

Про то, как мой могучий, добрый дед

Пыхтит цыгаркой? А когда темнее

Становится, и ночь идёт на двор,

И кот-мурлыка призывает звёзды,

И тихо цепенеет сонный бор,

Под одеялом – ибо очень поздно

И спать пора – читать запрещено! –

Фонарик свет бросает на страницы?..

Морозный месяц смотрится в окно,

Я не дышу, я словно вижу лица

Героев книг – о, сколько было вас,

Богов войны и Прометеев мира!

Я рос, переходя из класса в класс,

И вы росли… Варяжскую секиру

И острый меч оставив до поры,

Как завершенье векового спора

Вы возносили в горние миры

Кресты и маковки Покровского Собора.

С собой взяв лишь топор да каравай,

Вы раздвигали горизонтов стены;

Я вместе с вами шел и плыл за край

Вам ставшей слишком тесной Ойкумены.

Где спит Луна? Зачем ревет норд-ост?

Сколь много не отвеченных вопросов! –

И наблюдал за бездной, полной звёзд

Пытливый, беспокойный Ломоносов.

Температура.

ШпрИцы-и-врачи.

Февраль. Рёв ветра. Белые метели.

Меня лечили черные грачи

негромким звоном мартовской капели.

Я вскакивал, и не включая свет,

выглядывал в холодное оконце,

и в небе наблюдал парад планет,

Протуберанцы, ядерное Солнце.

Мой Русский Мир шёл в новые века –

Из войн, из голода, разутый и раздетый,

Поднялся он – и вдруг за облака

ушёл грохочущей ступенчатой ракетой.

Он лирику и физику смешал,

в научном поиске себе найдя отраду,

И в мыслях уже время покорял

в ускоренном режиме Темпограда.

И мы изменим

времени полёт,

чтоб Пушкин мог отметить тридцать восемь.

Хотя и без того я каждый год

К нему летаю в Болдинскую Осень.

И возвращаюсь к Рождеству – всё спит,

Я Гоголя читаю пред лампадой,

И Русский Мир вокруг меня звенит

Непостижимой сказочной громадой.

Сны о Руси

Не сон, не явь:

в тиски зажат

мой мозг - больной и беспокойный,

и в нетерпении дрожат

слова и рифмы. Ветер вольный

мне снится, манит за собой

полынным горьким ароматом,

глаза мне травит синевой,

ведет по каменным палатам,

и просит, чтоб я описал,

то, что увидел: гул набата,

и пост, и крест, и злой металл,

и смуту... смуту и расплату.

Он просит... я же не могу;

не втиснуть в рифмы и размеры,

никак не уложить в строку

босую не монашью веру!

Ну как бы мне сорвать замки,

свернуть с дверных петель запреты:

чтоб слово берегом реки

влетело в жар донского лета.

Тогда всё повторится вновь:

тогда, невинна и сурова,

падет младенческая кровь

на лик державный Годунова.

Тогда малинный перезвон

коснется свежих губ молодки,

тогда раздастся хриплый стон,

и татя закуют в колодки.

И снова атаман Ермак

тряхнет ковер земель угрюмых;

Степан в сердцах сожмет кулак,

кручиня душу в чёрных думах.

И Игорь вновь положит рать

в степях враждебных, половецких.

Да нам не страшно умирать! -

Нам просто жалко

жен стрелецких.

Тверская быль

Внук!

Мой послушай рассказ –

я расскажу преданье:

страшное наказанье

по нашим грехам на нас

Упало!.. Внемли же и верь

Рассказу,

как гнали нас волки!

Как шли мы к верховьям Волги,

Туда, где грозная Тверь

Башен своих «костры»

Вздымала! –

Где были остры

Ещё наконечники копий;

Кружили мы среди топей –

А может быть, нас кружила

Лесная нечистая сила,

но всякий раз выводило

из чащи нас Божие слово! –

шли мы в предел Михаила,

Могучего князя Тверского.

Все мы стремились к нему,

в сердцах согревая надежду!

И мира не видя между

Князьями,

ему одному

Довериться были готовы –

Ему, Михаилу Тверскому!..

Силён он был, широкоплеч!

Храбёр и в спине не гибок –

Прямая и смелая речь

Была в череде ошибок

Не главной; ещё была честь,

И веры Христовой ясность;

Его не могла взять лесть,

Его не страшила опасность.

Любой без труда мог прочесть

Во взгляде спокойную гордость.

Его непреклонная твердость,

Казалось, толкала на месть

Клеветников и червей;

Доносы писались не сами! -

И разжигалось сильней

Неугасимое пламя

Пощады не знавшей вражды:

Мужество Михаила

Несло в себе то, что страшило

Хозяев огромной Орды –

Несло в себе зёрна свободы,

Те, что из русской земли

Вытоптать не смогли

Лихие и долгие годы

хищных ордынских нашествий…

Примета такая есть:

Перуны не бьют в низины:

Как будто не могут снесть

Того, что среди равнины –

Виден на вёрсты кругом,

Нескромен в своем величьи,

Не тронут ни топором,

Ни ветром;

Как крылья птичьи,

Ветвей распростерши длани,

И не боясь ничего,

Дуб небу мозолит глаза –

Пока, наконец, гроза

Не бросит огнём в него!

И словно на поле брани

Воин, стрелой пронзенный,

Не рухнет он в дикие травы…

Свои у судьбы законы,

Свои у неё забавы.

Так говорят слова

Старой народной приметы…

Слишком была заметной

Гордая голова!

Слишком он был хорош

Для нашего подлого века!

И в ставке хана Узбека

Острый готовили нож

На Михаила Тверского –

Неправедный суд, оковы,

Пытку, и, наконец,

Мученика венец,

Принятый им во спасенье

Русской земли.

И решенье

Испить до конца эту чашу

За жизнь и свободу нашу,

Сам Михаил принимал,

Ибо еще не настал

Срок для решающей битвы.

- Жертва моя и молитвы

Нужное время дадут,

И от Руси отведут

Новое разоренье.

Это его слова…

И что ж,

что не мы, а Москва

(Давний соперник и враг,

Тихо копивший силы,

Чтобы ярём постылый

Сбросить), нынче свой стяг

поднимает,

Русь призывая на бой? –

Будь я не стар, то с тобой

Пошёл бы, забыв о спорах

С Москвой – о тех спорах,

которых

И не должно было быть! –

Под Дмитрия встав знамена,

Да, я пошёл бы испить

Водицы из синего Дона!..

Нынче же с ним,

Защитой святого

Архистратига храним,

отправишься ты! – и сурова

Не будет судьбина твоя.

Так говорю тебе я…

Ибо теперь понимаю

Слов и событий связь,

И снова тебе повторяю:

Дмитрий Московский – тот князь,

О ком полтора столетья,

всё чёрное лихолетье

Русь Бога усердно молила! –

О том, кому будет по силам

то, что ни Михаилу,

Ни Дмитрию Грозные Очи;

А также и многим прочим,

Не удалось… Тёмной ночи

не вышел тогда еще час!

Срок наступает сейчас!

Дело идет к перемене,

Победу вещуют ветра,

О ней возвещают знаменья,

И прорицанья Петра

Сбудутся!..

В общей победе

(Как буквицы в книжной строке

Или ручьи в реке)

сольются живое сверканье

сжимаемого в руке

клинка,

русских баб ожиданья,

кузнечных мехов дыханье,

гудящие вдалеке

колокола. Ликованье

живых. Причитанья

над мертвыми.

Кровь на песке.

Старцев святое слово.

…И жертвенное деянье

Отважного князя тверского.

Чёрная Муза

Чёрный клен.

Небо мрачно.

Полпятого.

Никого в целом городе, кроме

беспризорниц-ворон

И

Ахматовой,

И табачного дыма в проеме

неприкаянного окна,

расположенного на третьем

этаже,

где, закрывшись, одна

в своей келье –

едва «в кабинете»

не сказал! –

то-то было б смешно;

не спеша, она пишет при свете

слабой лампы –

и в келье темно,

неуютно;

на улице ветер,

или дождь,

или снег,

или чёрт,

да следы трубочистов с наганами;

папиросная струйка течёт,

чтоб смешавшись с дождем и туманами,

и впитав ленинградскую грязь

и студеную темень Фонтанки,

превратиться в чернильную вязь,

превратиться в печатные гранки;

и в страницы,

Что, говоря,

Будут руки жечь

и дымиться

То словами угрюмой блудницы,

То – насельницы монастыря;

То надменностью королевы,

То невнятицами рабы,

Что вплетает в свои напевы

Боль и слёзы горячей мольбы.

В горе гордая чёрная Муза,

Она верит, что не умрёт;

как под взглядом Горгоны Медузы,

Начинающий экскурсовод,

Что влюблен в её профиль и плечи,

Будет снова и снова убит,

Будет вечно сбиваться с речи,

и тогда механический гид

(безотказная гарнитура!)

его сменит,

и будет он

во дворе неподвижной фигурой

опираться на чёрный клён.