Рубаха кентавра. Древняя Греция в поэзии Новой Греции: К. Кавафис, Й. Сеферис, К. Димула

Константинос Кавафис, Йоргос Сеферис, Кики Димула

Рубаха кентавра. Древняя Греция в поэзии Новой Греции: К. Кавафис, Й. Сеферис, К. Димула

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО

В поэзии Сефериса, одного из самых замечательных поэтов ХХ века, есть замечательный образ – «пустая рубаха Елены». Речь идет о самой знаменитой Елене – прекраснейшей из всех женщин на земле, Елене Прекрасной (Елене Троянской, Елене Спартанской), ставшей одним из бессмертных великих образов. «Пустая рубаха Елены» – образ, заменяющий тот призрак Елены, которым пользовались еще в архаическую эпоху преобразователи древних сказаний, а один из них даже поплатился за это (правда, временно) своим зрением. Призрак Елены, т.е. идея непревзойденного женского очарования, уже отрешенного от конкретного «осязаемого» женского образа, пожалуй, не в меньшей степени присутствует в мировой культуре, становясь облачением (а может быть, и сущностью?) самых восхитительных женских образов.

Но есть в поэзии Сефериса и другой, весьма схожий с этим образ, и формально и по смыслу, но, пожалуй, еще более яркий, благодаря своей большей конкретности, большей известности знатокам античной мифологии. Это «рубаха Кентавра». Ее прообраз – знаменитый хитон, подаренный Гераклу по неведению его супругой Деянирой (если угодно, символом супружеской ревности, подозрительности и в еще большей степени символом преступно доверчивой женской глупости). Этот хитон, который в действительности Кентавру (Нессу) не принадлежал, был пропитан смертоносным зельем – смертоносной смесью из крови кентавра и «оружия» самого же Геракла – яда Лернейской гидры. «Рубаха Кентавра» (почему же «рубаха», а не столь известный изантичностихитон? – но нет, именносовременнаянам рубаха) непрестанно, хотя и не всегда ощутимо,рассеянанезримо в воздухе Греции, время от времени напоминая о себе. Ощущение ее может «возникнуть» вдруг не только в краю кентавров – на лесистом Пелионе, но пребывает в любом уголке Греции.Всюду, где я бываю…

Такова сама античность – иногда и зримо, но неизменно во всех остальных случаях незримо пребывающая всюду в Греции и приходящая иногда в самый нежданный момент. Тот, кто живет в Греции (пусть даже самое короткое время), может ощутить на себе это колдовское зелье, проникающее глубоко, проникающее насквозь, вовсе не из воссоздаваемого античного хитона, а из самой обычной современной рубахи.

Иногда это колдовское зелье ощущается мучительно: хочется сорвать с себя эту невыносимо жгущую рубаху, вырвать из себя куски собственного живого существа.

Всюду, где я бываю, Греция меня ранит.

Предлагаемая вниманию читателя небольшая антология (буквально «собрание цветов», «цветник» или «букет») русских переводов стихотворений греческих поэтов ХХ века – одна из попыток увидеть Древнюю Грецию глазами нашего или относительно недавнего времени. Константинос Кавафис (1863–1933) стал известен читающей публике Греции в 1903 году[1]. При жизни Кавафиса в свет вышло всего два небольших сборника его стихов (1904 и 1910 гг.), а вскоре после смерти поэта (1935) – первое их полное издание, включающее 154 стихотворения[2]. За два года до смерти К. Кавафиса выходит в свет «Поворот» – первый поэтический сборник Й. Сефериса (1900–1971), а первое появление в литературе Кики Димула, творчество которой продолжается до сих пор, относится к 1952 году[3]. Таким образом, творчество этих трех поэтов в общей сложности составляет хронологически «непрерывный» временной промежуток, занимающий немного более столетия – весь XX и прошедшие полтора десятилетия XXI века.

Без преувеличения можно сказать, что имена избранных нами трех поэтов принадлежат к числу наиболее значительных в новогреческой литературе. Действительно, К. Кавафис – один из самых общепризнанных великих поэтов ХХ века не только европейского, но и мирового уровня. Относительно Й. Сефериса ограничимся упоминанием того обстоятельства, что он был лауреатом Нобелевской премии в области поэзии в 1963 году. К. Димула – пожалуй, самое известное имя в современной греческой поэзии, лауреат многих национальных литературных премий и Европейской литературной премии (2009), член Афинской Академии наук (2002), почетный доктор Богословского факультета Аристотелевского университета Фессалоники (2015), кавалер ряда высших наград Греции. Однако, несмотря на все свои творческие достижения, Кавафис оставался практически в стороне от современного ему греческого литературного процесса и был признан величайшим мастером новогреческой поэзии только после смерти, а литературная слава и Й. Сефериса, и К. Димула, к сожалению, в большей или меньшей степени определяются парафразой знаменитой формулы «поэт в [этой стране]меньше, чем поэт». Поэтому оставим в стороне, насколько возможно, «величие» имен этих поэтов. Наша цель иная: посредством переводов помочь увидеть в их стихах Древнюю Грецию. Эти стихи предназначены не для чтения «запоем», но для чтения внимательного, вдумчивого, хотя, естественно, они не становятся неким научным осмыслением, но остаются искусством слова в его античном понимании –искусством логоса, то есть искусством смысла.

Древняя Греция в восприятии новогреческих поэтов – не только и даже не столько реальность, создаваемая работой ума и игрой воображения (несомненно, это тоже имеет место), реальность «того, что “три тысячи лет назад” построено»), но также образ непосредственного восприятия – зрительного при созерцании древних памятников в их нынешнем окружении и «интеллектуального» при вольном или невольном обращении к наследию веков уже в самом греческом языке, которыйиногдаслышится так, «как говорили на нем три тысячи лет назад».

Новогреческие поэты так или иначе живут той страной, которая когда-то была Древней Грецией. Конечно же, это «живут» не всегда безотносительно. Так, Кавафис почти всю свою жизнь прожил в Александрии Египетской, которая также не просто наследница (и в этом немалая заслуга и самого Кавафиса), но и продолжение Александрии греческой – эллинистической и византийской[4]. Й. Сеферис много лет прожил вне Греции, став подлинным Одиссеем своего творчества – с постоянной ностальгией, с постоянной страстью возвращения и страстным переживанием покинутой родины. Что же касается Кики Димула, которая из представленных здесь поэтов в силу целого ряда объективных обстоятельств наименее известна и в самой Греции, и за ее пределами, ограничимся тем, что укажем год рождения поэтессы – 1931, а также следующим ее высказыванием: «Биографическая заметка после своего написания должна оставаться в течение длительного времени подвешенной в воздухе на крюке строгости, чтобы с нее сошли стереотипы, прикрасы, розовая производительность и прибавленное к ним самолюбование, кроме того, что существует в природе самопредставления. Только так получается “чистый вес” – стремление сохранить затребованный тобой характер»[5].

Тот, кто посетит Микены, Асину, Дельфы, Эпидавр не для того, чтобы поставить отметку в списке посещения всемирно известных

Говорливая водапоэзии и прорицаний из слов пифии, обращенных на исходе Древней Греции к Юлиану Отступнику, остается неумолчной. А Дельфийское святилище продолжает осязаемо жить благодаря не только своему археологическому фону бессмертной, многовековой славы, но и современным ненавязчивым ресторанным зарисовкам, сделанным на этом фоне.

Константинос Кавафис

Итака

Когда ты выходишь в дорогу к Итаке,

стремись, чтобы путь был долгим

и приключений, познаний полным.

Ни лестригонов тебе, ни киклопов,

ни яростного Посейдона не бойся:

их никогда ты в пути не увидишь,

коль мысль твоя высока и волненьем

изысканным дух твой и тело прониклись.

Стремись, чтобы путь был долгим,

и чтоб не единожды утром летним

испытывал ты наслажденье и радость,

входил в порты, неведомые дотоле,

бродил по базарам там финикийским,

прекрасные вещи на них покупая —

янтарь, эбен, кораллы и перламутры

и для услад благовонья всех видов —

да, для услад благовонья, как можно больше!

К египетским градам, которых так много,

свой путь направь. Учись, учись у тех, кто сведущ!

Но в мыслях всегда ты храни Итаку.

Достичь ее – пусть будет твоею целью.

И все ж не спеши свое странствие кончить:

пусть многие годы продлится оно – годы лучшие жизни, —

чтоб в старости к острову ты, наконец, причалил,

богатый тем, чего в пути добился.

Не жди, что Итака тебе принесет богатство.

Нет, прекрасное странствие ты получил от Итаки:

ты без нее не отправился бы в дорогу,

а больше она дать ничего и не может.

Пусть она и бедна, но ты не обманут Итакой!

Ты мудрым стал и опыт обрел огромный,

познав, что разные Итаки значат.

[1911]

Покидает бог Антония

Когда внезапно в полночь ты услышишь,

как мимо движется фиас незримый,

напевы дивные и голоса услышишь,

о милостивой доле не кручинься

и о трудах, свершенных безуспешно,

о цели жизни, что не смог достигнуть.

Нет, мужественно, словно был готов давно ты,

простись с Александрией уходящей,

но главное – не лги себе, сказав, что это

был сон пустой, что слух твой обманулся, —

отринь пустые, тщетные надежды.

Нет, мужественно, словно был готов давно ты,

коль ты такого удостоен града,

к окну, не дрогнув, подойди и слушай

взволнованно,

без малодушных просьб, без жалоб,

и наслаждайся до конца тем звуком,

игрою дивною чудесного фиаса,

с утраченной Александриею прощаясь.

[1911]

Смерть Антония

Но женщин слушая скорбящих,

рыдавших над его несчастной долей,

восточные движенья зря царицы,

он греко-варварскую речь рабынь услышал…

В душе его гордыня встрепенулась,

кровь италийская презрительно вскипела:

чужим, бесчувственным ему явилось

все то, чему он слепо поклонялся,

вся жизнь его безумная в Александрии.

И молвил он: «Не плачьте! Слезы неуместны!

Его скорее славить подобает:

сумел он стать великим властелином,

богатствами несметными владел он.

И, даже пав теперь, не пал он жалко:

ведь римлянином римлянин повержен».

[1907]

Фермопилы

Достойны чести-славы те, кто Фермопилы

определил себе и защищает,

не забывая ни на миг о долге,

кто праведен и прям во всех поступках,

но жалости не чужд и состраданья.

Щедры они, когда богаты,

когда ж бедны, щедры пусть даже в малом;

и всеми силами оказывают помощь,

всегда и всюду молвят только правду,

хотя без ненависти поминают лгущих.

Но более они достойны чести-славы,

предвидят коль (а многие предвидят),

что под конец увидят Эфиальта

и что в конце концов пройдут мидийцы.

[1903]

[Морская битва]

Подверглись мы разгрому там, при Саламине.

Увы, увы, увы, увы, увы, увы! – воскликнем.

Однако наши Экбатаны, наши Сузы,

Персеполь также наш – прекраснейшие грады.

И что там было нужно нам при Саламине?

Зачем вели туда мы флот? Зачем сражались?

Теперь назад к себе уйдем мы в Экбатаны,

уйдем в Персеполь наш и в наши Сузы.

Уйдем, но радостно не будет там, как прежде.

Увы, увы, увы, увы! Морская битва

зачем произошла? Зачем мы к ней стремились?

Увы, увы, увы! Зачем нам нужно было

в поход идти далекий, все оставив,

и в злополучный бой вступать на море дальнем?

Но почему же тот, кто стал владыкой

в преславных Экбатанах, получив и Сузы,

и град Персеполь, корабли немедля

собрав, на эллинов пошел сражаться в море?

О да, конечно! Что еще сказать мы можем?

Увы, увы, увы, увы, увы, увы нам!

О да, воистину: что молвить нам осталось?

Увы, увы, увы, увы, увы, увы нам!

[1899]

Ионийское

Поскольку мы их статуи разбили,

поскольку мы изгнали их из храмов,

нет, не погибли боги, но живут и ныне.

Земля Ионии, они тебя все так же любят,

их души о тебе все так же помнят.

Когда свет брезжит над тобою августовским утром,

твой воздух полнится их жизненною силой.

А иногда воздушный образ юный,

неясный, поступью поспешной

проходит над вершинами твоими.

[1911]

Возвращение из Эллады

Итак, Гермипп, конец

«Прибудем послезавтра», – капитан сказал.

Ведь мы уже плывем по морю нашему:

Египта это воды, Кипра, Сирии,

земель родимых наших воды милые!

Но что молчишь ты? Сердце вопроси свое:

тому, что от Эллады удалились мы,

не рад ли ты? К чему себя обманывать?

Не подобает это вовсе эллинам!

Давай же, наконец, признаем истину:

мы – тоже эллины (иначе кто же мы?),

однако с чувствами, с любовью Азии —

с любовью той и теми чувствами,

что чужды эллинам порой так кажутся.

Ведь не пристало нам, Гермипп, философам,

царькам уподобляться нашим мелочным.

Ты помнишь, как над ними потешались мы,

когда они пришли к нам на занятия?)

Их вид был явственно эллинизирован

и македонский (что за выражение?!),

но проступала некая Аравия

иль Мидия, столь неумело скрытая:

бедняги смехотворными уловками

припрятать это неказисто силились.

Нет, вовсе не пристало нам подобное:

ведь чужды эллины таким тщеславиям.

А крови – и сирийской, и египетской,

что в нас течет, – стыдиться нам не следует,

о ней с почтеньем вспоминая, с гордостью.

[1914]

Сидонские юноши (400 год н.э.)

Актер, который вызван был для развлечения,

им избранные эпиграммы декламировал.

Зал возвышался над роскошным садом,

откуда легкий аромат цветов струился,

сливаясь с ароматом благовоний,

которыми для пира умастили

свои тела пять юношей сидонских.

Сначала Мелеагра, Кринагора и Риана слушали.

Но вот затем актер продекламировал:

«Эвфорионова сына Эсхила Афинского скрыла»

(возможно, слишком выделив

«отвагу славную» и «рощу марафонскую»),

вскочил немедля отрок темпераментный,

который страстно увлекался чтением:

«Какое мерзкое четверостишие!

Слова такого рода – малодушие.

Я призываю: силы все – для творчества

и все старанье! Не забудь о творчестве

средь испытаний и когда твой час придет:

вот ожидаю я чего и требую!

Нет, не по мне из мыслей вовсе выбросить

Трагедии Слова великолепные

об Агамемноне, о Прометее выспренном,

Ореста и Кассандры вещей образы,

и «Семерых вождей», оставив в памяти

одно: как средь толпы, в рядах воителей

ты с Датисом и Артаферном тоже в бой вступил».

[1920]

Йоргос Сеферис

Товарищи в аиде

νήπιοι, οἳ κατὰ βοῦς Ὑπερίονος Ἠελίοιο

ἤσθιον· αὐτὰρ ὁ τοῖσιν ἀφείλετο νόστιμον ἦμαρ.

[Гибель они на себя навлекли святотатством,] безумцы,

Съевши быков Гелиоса, над нами ходящего бога, –

День возврата у них он похитил…

“ОДИССЕЯ”

Хлеб оставался ведь! Не надо

рассудок было нам терять,

на бреге телок чтобы жрать

ленивых – Гелиоса стадо.

5. В нем телка каждая – как крепость:

хоть сорок лет такую брать,

героем звездным чтобы стать.

Признайся, друг – что за нелепость!

10. Без мяса жутко мы страдали:

нажравшись в мире без стыда,

мы пали низко так сюда,

бездумные, но глад прогнали.

Из цикла «Мифисторема»

«Дать этому произведению такое заглавие побудили меня две его составные части: МИФ, поскольку я весьма явно использовал здесь определенного рода мифологию, и ИСТОРИЯ, поскольку я пытался выразить более-менее связно состояние, независящее ни от меня, ни от персонажей мифисторемы».

(Примечание Й. Сефериса к первому изданию.)

[IV.] Аргонавты

И душе,

чтобы познать себя,

в душу

надлежит смотреть:

5.      чужака и недруга увидели мы в зеркале.

Отличные парни были товарищи: не роптали

на труд, на жажду, на холод,

вели себя, как деревья и волны,

приемля и дождь, и ветер,

10.      приемля и ночь, и солнце,

не меняясь при перемене.

Отличные парни были: все дни напролет

выкладывались за веслами, взгляд опуская,

ритмично дыша,

15.      а кровь их краснеть заставляла покорную кожу.

Пели они иногда, взгляд опуская,

плывя мимо скал-островов и опунций

на запад, за мыс, на котором псы

лаяли.

20. «Чтобы познать себя», – говорили они,

«в душу надлежит смотреть», – говорили они,

и весла взбивали злато морей

на закате.

Множество мысов оставили мы позади

и островов множество,

25.       море несло нам море иное, тюленей и чаек.

Несчастные женщины рыдали,

пропавших детей оплакивали,

тогда как другие искали яростно Александра Великого

и славу, в глубины Азии погруженную.

30.       Мы причаливали к берегам, полным ночных ароматов

и пения птиц, где вода на руках оставляла

воспоминание счастья большого.

Но не кончались странствия.

Души стали единым целым с веслами и уключинами,

35.      с серьезным ликом корабельного носа,

с бороздкой кормила,

с водой, разбивавшей их облик.

Один за другим скончались товарищи,

взгляд опуская. Их весла

40.      стали знаками упокоения их на бреге.

Никто не помнит о них. Справедливость.

[IX.]

Пристань стара, и больше ждать не могу я

ни друга, который на остров сосновый отправился,

ни друга, который на остров платанов отправился,

ни друга, который отправился в море открытое.

5.      И ржавчины пушек, и весел касаюсь я с нежностью,

чтоб тело мое ожило и решение приняло.

Но только лишь запах соленый исходит от паруса,

что некогда буря иная оставила.

Когда бы желал я остаться один, то стремился бы

10.      обресть одиночество, жить бы не стал я с надеждою

обрывки души разглядеть там, где море и небо встречаются,

не стал бы желать

А звезды в ночи увлекают меня к ожиданию:

усопших так ждал Одиссей на лугу асфоделовом.

15.      Приплывши сюда, к асфоделам, желали увидеть мы

лощину, где ранен Адонис смертельною раною.

[XVI.]

ὄνομα δ ᾿Ὀρέστης

… по имени Орест…

Вновь по ристалищу и вновь и вновь…

О, сколько поворотов, кругов кровавых, сколько черных

рядов людских. И люди, на меня смотрящие

и ранее смотревшие, когда на колеснице

5.      я длань воздел, ликуя, вскрикнули.

И клочья конской пены, что в меня летят:

коням-то передышка будет?

Ось затрещала, накалилась, о когда ж вспыхнет ось?

Когда ремни порвутся? Когда уже подковы

на землю ступят во всю ширь,

10.      на мягкую траву средь маков, где весной

ты сорвала ромашку?

Глаза твои прекрасны были, а куда глядеть, не знала ты.

Не знал и я, куда глядеть. Лишенный родины,

я тут и там борюсь: о, сколько ж поворотов?

15.      Я чувствую, как у меня над осью дрожат колени,

поверх колес, в ристалище свирепом.

Коль боги захотят, легко колени дрогнут.

Никто того не избежит: к чему тут сила, коль не можешь

уйти от моря, что тебя качало в колыбели,

которого так хочешь

20.      в сей час борьбы, средь конского дыханья,

и камышинок, певших осенью на лад лидийский,

от моря, что не обрести, как ни спеши, ни мчись кругами

близ черных Эвменид, что так неторопливы,

но беспощадны.

[XVII.] Астианакт

Теперь ты уйдешь, так возьми же с собою дитя,

узревшее свет под этим платаном

в день, когда трубы звучали, сверкало оружье,

а потные кони, склоняли главу, чтоб коснуться

5.      зеленой поверхности водной

ноздрей своей влажной внутри водоема.

Маслины с морщинами наших отцов

и скалы с познаньями наших отцов,

и брата нашего кровь живая на тверди

10.      были радостью мощной и чином богатым

для душ, которые их молитву познали.

Теперь ты уйдешь – теперь, когда день расплаты

уже занялся, теперь, когда никому неизвестно,

кого он убьет и сам как погибнет,

15.      возьми же дитя с собою, которое свет увидало

под этим платаном, под этой листвою:

его научи познавать деревья.

[XX.] [Андромеда]

Снова в груди моей открывается рана,

когда опускаются звезды, роднясь с моим телом,

когда тишина падает людям под стопы.

Эти тонущие в годах камни докуда меня увлекать будут?

5.      А море, море-то?Кто исчерпать его сможет?

Я вижу руки, каждое утро дающие знак и соколу, и орлану,

прикованная к скале, которая стала моей от боли,

вижу деревья, которые дышат черным покоем усопших,

а после – улыбки статуй, не проходящих дальше.

ГИМНОПЕДИИ

Фера в геологическом отношении состоит из пемзы и фарфора, в заливе же ее … появились затонувшие острова. Это был центр древнейшей религии, здесь проводилось выступления лирических хоров строгого и тяжелого ритма, называемые гимнопедии.

ПУТЕВОДИТЕЛЬ ПО ГРЕЦИИ

I. САНТОРИН

Склонись над темным морем, если можешь, и забудь

свирели звук над обнаженными ногами,

которые на сон твой наступили в иной, утопшей жизни.

На черепке своем последнем, если можешь, напиши

5.      день, имя, место

и в море брось – пусть он утонет.

Нагими встретились мы на скале из пемзы,

глядя, как острова всплывают,

глядя, как алые острова погружаются

10.      В свой сон и в наш сон тоже.

Нагими встретились мы здесь, держа

весы, что опускались

одною чашею к неправде.

Пята силы, желание незатемненное, любовь рассчитанная,

15.      под солнцем полдня зреющие замыслы,

и путь судьбы с ударом молодой ладони

по плечу.

В краю, рассеявшемся, в краю, не выдержавшем,

в краю, что был когда-то нашим,

20.      тонут острова – ржавчина и пепел.

Алтари повержены,

друзья забыты,

пальмовые листья в грязи.

Позволь рукам, коль можешь, странствовать

25.      здесь, в уголке времен на корабле,

плывущим к горизонту.

Когда о плиту игральная кость ударилась,

когда копье ударилось о панцирь,

когда око узрело чужого

30.      и иссохла любовь

в продырявленных душах,

когда ты смотришь вокруг и видишь

круг – ноги скошенные,

круг – руки умершие,

35.      круг – глаза темные,

когда не остается даже выбора

собственной смерти, которой ищешь,

слыша крик,

пусть даже волчий крик —

40.      твою правду.

Позволь рукам, коль можешь, странствовать,

от времени неверного отринь

и утони:

Тонет тот, кто поднимает большие камни.

II. МИКЕНЫ

Дай мне руки твои, дай мне руки твои, дай мне руки твои.

Я видел в ночи

острую вершину горы,

видел вдали равнину, затопленную

5.      светом луны какой-то незримой,

видел, повернув голову,

сплотившиеся камни

и жизнь мою, натянутую, как струна.

Начало и конец.

10.      Последнее мгновение.

Руки мои.

Тонет тот, кто поднимает большие камни:

эти камни я поднимал, сколько было сил,

эти камни я любил, сколько было сил,

15.      эти камни – мою судьбу,

израненный моей землей,

измученный моею рубахою,

осужденный моими богами —

эти камни.

20. Я знаю, что они не знают, однако

я проследовал столько раз

по пути от убийцы к убитому,

от убитого – к расплате

и от расплаты – к убийству новому,

25.      искал на ощупь

неисчерпаемую порфиру

в тот вечер возврата,

когда начали шипеть Почтенные

в скудной траве:

30.      я

сплетающихся над родом злым, —

судьбу нашу.

Голоса от камня, от сновидения

более глубоки здесь, где мир темнеет,

35.      память изнурения, коренящаяся в ритме,

бившем землю ногами

забывшимися.

Тела, погрузившиеся в основы

иных времен, обнаженные. Глаза

40.      устремленные, устремленные к знаку,

которого не разглядеть, как ни старайся.

Душа,

пытающаяся стать твоей душою.

Даже тишины нет у меня более

45.      здесь, где жернова остановились.

Октябрь 1935

Из цикла «Тетрадь упражнений». 1928–1937

По поводу одного чужого стиха

Элли, Рождество 1931 года.

Счастлив проделавший странствие Одиссея.

Счастлив, если в начале пути он чувствовал, что в теле его простерты снасти крепкие любви, словно жилы, гудящие кровью.

Любви в неисчерпаемом ритме, неодолимой, как музыка, и непрестанной,

потому как родилась она с нашим рождением, но когда мы умрем, умрет ли она – про то ни мы, ни кто другой не знает.

5. Молю бога помочь мне высказать в минуту великого блаженства, какова она – эта любовь.

Иногда, возвратившись с чужбины, я слушаю ее далекий гул, словно шум моря, сочетавшегося с неизъяснимой бурей.

И тогда вновь и вновь является мне призрак Одиссея с глазами красными от соли морской

И от страсти созревшей сполна видеть снова дым, идущий от тепла его дома, и пса, одряхлевшего у ворот в ожидании.

Он стоит, огромный, шепча из поседевшей бороды слова нашего языка так, как говорили на нем три тысячи лет назад,

10.      Протягивает ладонь с мозолями от канатов и руля, с кожей, выделанной сухим северным ветром, зноем и снегом.

Он словно хочет изгнать из нас сверхчеловека – Киклопа, видящего одним глазом, Сирен, слушая которых забываешься, Скиллу и Харибду —

Чудовищ столь сложных, что мы даже не можем подумать, что он был человеком, боровшимся в мире, обладавшем

душою и телом.

Одиссей огромен: он тот, кто сказал, что нужен деревянный конь, и ахейцы овладели Троей.

Мне кажется, что он приходит советовать, как мне тоже смастерить деревянного коня и овладеть моей Троей.

15. Потому что говорит он спокойно и просто, без напряжения, словно знает меня, как отец

или как старые моряки, которые, прислонившись к своим сетям, в час, когда наступала зима и свирепел ветер,

Пели мне в годы моего детства песню Эротокрита со слезами на глазах:

тогда я вздрагивал во сне, слушая о супротивной судьбе Аретузы, спускавшейся вниз по ступеням мраморным.

Он рассказывает мне о тяжкой боли чувствовать, как паруса твоего корабля наполнились

воспоминаньями, душа твоя стала рулевым веслом,

20.      А сам ты – одинок, покрыт мраком ночи и не можешь управлять собой – как на току солома;

Рассказывает о горечи видеть, как товарищи тонут в бурном море, разбросанные порознь, один за другим.

И как странно исполняешься ты отваги, разговаривая с мертвыми, когда живых, оставшихся с тобой, уже не достаточно.

Он говорит… И еще я вижу, как его руки, умевшие проверить, хорошо ли изваяна на носу корабля сирена,

дарят мне лазурное море без волнения в самый разгар зимы.

В манере Й.С.

Всюду, где я бываю, Греция меня ранит.

На Пелионе, среди каштанов рубаха Кентавра

скользила меж листьев, пытаясь обвить мое тело,

когда поднимался я вверх по дороге,

а море следовало за мною,

5.      тоже поднимаясь, словно ртуть термометра,

пока мы не пришли мы к горным водам.

На Санторине, когда прикасался я к островам утопающим,

слушая игру свирели где-то средь скал из пемзы,

руку мою пригвоздила к борту

10.      стрела, вырвавшаяся вдруг

из дальних пределов угасшей закатом юности.

В Микенах я поднял огромные камни и сокровища Атридов

и спал с ними в гостинице “Елены Прекрасной,

жены Менелая”,

и лишь на рассвете исчезли они,

когда прокричала Кассандра,

15.      повесив петуха себе на черную шею.

На Спецции, Поросе, Миконосе

изводили меня баркаролы.

Что нужно всем тем, кто говорит,

что они в Афинах или в Пирее?

20.      Вот приехавший саламинский приезжий спрашивает

другого – может быть, он “из Омонии шествует”,

“Нет, я из Синтагмы шествую,

– отвечает другой довольно. —

Встретил Янниса, и он угостил меня мороженым”.

Греция между тем в пути:

Мы ничего ведь не знаем:

не знаем, что все мы сошли с корабля,

25.      Не ведаем горечи порта, когда все корабли в пути,

и высмеиваем тех, кто ее изведал.

Странные люди, говорящие, что они в Аттике,

но нет их нигде.

Они покупают “куфеты” себе на свадьбу,

Имеют “власоспас”, фотографируются:

30.      сегодня я видел, как человек, сидя на фоне

с птичками и цветами,

позволил руке старика-фотографа распрямлять морщины,

оставленные на его лице

всеми небесными птицами.

Греция между тем в пути, в пути непрестанно.

35.      И, если “мы зрим Эгейское море мертвецами зацветшее”,

то это – пожелавшие попасть на огромный корабль вплавь,

уставшие ждать кораблей, которые не могут двигаться, —

“ЭЛСИ”, “САМОФРАКИЮ”, “АМВРАКИЙСКОГО”.

Корабли дают гудки теперь, с наступлением вечера в Пирее,

40.      Дают гудки, то и дело дают гудки,

но не заработал ни один брашпиль,

ни одна мокрая цепь не блеснула в последних

лучах заходящего солнца.

Капитан стоит, окаменев, между белым и золотом.

Всюду, где я бываю, Греция меня ранит.

Занавесы гор, архипелаги, нагие граниты…

45.      Плывущий корабль называется “АГОНИЯ 937”.

Пароход “Авлида”, в ожидании отплытия. Лето 1936 года.

Из цикла «Бортовой журнал, Ι»

Царь Асины

…Ἀσίνην τε…

…и Асину…

ИЛИАДА

Все утро мы осматривали, обходя, крепость,

начав с тенистой стороны, где море

зеленое, без проблесков, как грудь убитого павлина,

нас приняло, как время без расселин.

5.      Жилы скалы спускались сверху,

витые лозы пышнолистые, нагие оживляя

в прикосновенье вод, а взгляд, за жилами следящий,

томительного усыпленья избежать пытался,

теряя силу непрестанно.

10. Со стороны же солнца – брег, распахнутый просторно,

и свет, алмазно трущийся о мощные стены.

Живого – ничего. Лишь горлицы летают.

И царь Асины, которого мы ищем вот уже два года,

безвестный, позабытый всеми: только у Гомера

15.      одно лишь слово в “Илиаде”, да и то небрежно

здесь брошено, как погребальная златая маска.

Ты прикоснулась к ней, – ее звучанье помнишь?

Пустое среди света,

словно в земле раскопанной иссохший пифос.

И тот же звук от наших весел в море.

20.      Царь Асины, пустота под маской.

Он всюду с нами, с этим именем он всюду с нами:

“… и Асину… и Асину”. И дети его – статуи, —

и страстные его желания – порханье птиц, – и ветер

в пространствах его раздумий, и корабли его,

25.      причалившие в незримую гавань:

пустота под маской.

За большими глазами, за гнутыми губами, за кудрями —

рельефами на златом покрове нашего существования

темный знак, словно рыба, странствующая

30.      в рассветной безмятежности моря, и ты видишь его:

пустота всюду с нами.

И птица, пролетевшая минувшей зимою

со сломанным крылом —

обитель жизни —

35.      и молодая женщина, ушедшая играть

с клыками лета,

и душа, искавшая с писком мир потусторонний,

и земля, словно огромный лист платана,

уносимая бурным потоком солнца,

с древними памятниками и современной печалью.

40. Поэт медлит, глядя на камни, и задается вопросом:

есть ли

средь этих изломанных линий, вершин, остриев,

пустот и изгибов,

есть ли

здесь, где встречаются пути дождя, ветра и разрушенья,

45.      есть ли движение лица, очертания любви

тех, что так странно поредели в нашей жизни,

тех, что остались тенями волн и раздумьями

с беспредельностью моря?

Или, может быть, нет, ничего не осталось, кроме тяжести,

ностальгии по тяжести некоего живого существа

50.      там, где мы пребываем теперь, бестелесные, изгибаясь,

словно ветви жуткой ивы, сваленные вместе

в длительности отчаянья,

тогда как желтый поток опускает медленно

вырванный с корнем тростник в болото:

картина образа, окаменевшего по решению вечной горечи.

Поэт… пустота.

55. Щитоносное солнце поднималось, сражаясь,

а вылетевшая из глубин пещеры испуганная летучая мышь

ударилась о свет, как стрела о щит:

“… и Асину … и Асину”. Должно быть, это и был

царь Асины,

которого мы так усердно ищем здесь на акрополе,

его прикосновение к камням трогая иногда пальцами.

Асина, лето 1938 года – Афины, январь 1940 года

[АВТОРСКИЕ НАБРОСКИ]

1.

Рапсоды не дошли сюда, трагики обо мне забыли, а затем

поздно было уже для буколик и идиллий.

Люди Сивиллы с глазами изумрудными,

с родниковым голосом и алыми личинами

5.      предпочли моих соседей – Микены, Аргос,

преступных жен, царей-убийц, наследовавших кровь,

словно алую нить, которая не может разорваться.

Камни мои вне времени, а берег мой,

протяженный мой берег вечером и рассвет однотонный

10.      с нетленным волн колебанием.

вне времени – вне ритма тел

слепых: истории Клитемнестры или Фиеста,

уставшая плоть, убитая жизнь —

ее прожили, и души сошли в аид,

15.      пища тонко и робко, как летучие мыши,

а справедливость порождала навек преступление.

Я пошел другой дорогою – бесчеловечною.

Я отрекся от гневных рук, влажных уст, слез

и неистовства существования с телами безумными,

20.      ужаса солнца, когда умирает юноша,

ужаса ночи, когда рожает женщина.

Я распростер душу мою на великом круге пустом, —

камней я не чувствовал: знал, что они меня чувствуют,

звезд не видел: знал, что они меня видят,

25.      а море трепетало вокруг моей плоти.

Я был пустотой, с которой враждует природа,

и многие люди из-за меня страдали.

Когда ничего не ищешь, становишься удивительно

жестоким.

И все же, однажды…

2.

Рапсоды не дошли сюда, не обратили внимания трагики,

поздно было уже для буколик и идиллий.

Люди Сивиллы с глазами изумрудными,

с родниковым голосом и алыми личинами

5.      предпочли моих соседей – Микены, Аргос,

преступных жен, царей-убийц, наследовавших кровь,

словно алую нить, навек размотанную.

Они прошли у моих камней, не увидав их:

это были для них корабли без моряков, а взморье мое

10.      протяженное, с нетленною скачкой волн,

было для них вне искомого ритма тел

слепых: истории Клитемнестры или Фиеста,

угнетенная плоть, опозоренная жизнь, —

ее прожили, и души сошли в аид,

15.      пища тонко и робко, как летучие мыши,

а справедливость порождала без конца преступление.

человеком остаться,

остаться в любви, коль от любви ты рожден, —

к чему?

Сын умерших, сей смерть каждым движением,

20.      окаменевшую уже у тебя за спиной, —

ряд ужасающих статуй.

Я отказался войти в их фантазию – в пещеру,

полную мерзостей, готовую схватить, как псица,

в ужас ночи, когда рожает женщина,

25. в ужас солнца, когда умирает юноша.

3.

Рапсоды не дошли сюда, трагики обо мне забыли, а затем

поздно было уже для буколик и идиллий.

Камни мои тесаные и скалы мои укутали меня

от людей Сивиллы с глазами изумрудными.

5.      И все же крепость моя, знавала некогда

прекрасных жен и храбрых юношей,

тела живые, как волна морская, сияющие, как галька,

а

– так стучали они,

и не медлили руки

вершить смерть или любовь.

10.      Я – древний царь, очень древний: еще до войны Троянской

сошла душа в аид, летучая мышь,

с писком тонким, робким – так вот сошла, —

и все же я помню ночью и днем в стенах моих

и в моих пещерах.

Персефона того пожелала, Персефона,

15.      чтоб остался косой полет памяти

во мне, в первом царе, потому что не было

ничего вспоминать мне – живых, родителей, историй.

Но когда умирает все, кто-то должен помнить – таков закон.

все погружается, но не теряется ничто, —

20.      глубины, но не человек меняются.

Из цикла «Бортовой журнал, ΙΙ»

Июньские дни 41-го

Взошла молодая луна в Александрии,

держа в объятиях старую.

Мы шли ко Вратам Солнца

во тьме сердечной, три друга.

5. Кому теперь хочется омыться в водах Протеевых?

К превращенью стремились мы в юности

с желаньями страстными, игравшими, словно

большие рыбы

в морях, внезапно высохших:

мы верили во всесилие тела.

10.      А теперь взошла луна молодая в обнимку

со старой, кровавясь прекрасным островом

израненным – островом спокойным, сильным, невинным.

Тела – как ветви изломанные,

как корни, из почвы изъятые.

Жажда наша —

15.      Конный страж, окаменевший

у темных Врат Солнца,

который ничего не может требовать, – они охраняются

чужбинные где-то здесь вокруг

близ усыпальницы Александра Великого.

Крит – Александрия – Южная Африка, май – сентябрь 1941 года.

Из цикла «Дрозд»

δαίμονος ἐπιπόνου καὶ τύχης χαλεπῆς ἐφήμερον σπέρμα

τί με βιάζεσθε λέγειν ἃὑμῖν ἄρειον μὴ γνῶναι;

Демона боли и грозной судьбы кратковременный отпрыск,

Молвить зачем принуждаешь о том, что вам лучше не ведать?

(СИЛЕН МИДАСУ)

[II.] Любострастный Эльпенор

Я увидел, как он остановился вчера у двери

под моим окном: было, думаю,

около семи. С ним была женщина.

Он вел себя, как Эльпенор, до того незадолго,

5.      как упасть и разбиться, хоть пьян он не был.

Он говорил очень быстро, а она

рассеянно смотрела в сторону граммофонов,

прерывала его время от времени какой-нибудь фразой,

а затем смотрела нетерпеливо

10.      туда, где жарили рыбу: словно кошка.

Он шептал с потухшим окурком во рту:

– Еще скажу тебе вот что. В лунном свете,

бывает, статуи, словно камыш, колышутся

среди живых плодов, статуи.

15.      А пламя становится олеандром свежим:

Я имею в виду пламя, которое жжет человека.

– Это свет… Тени ночи…

– Может быть, ночь, что раскрылась голубым гранатом,

темное лоно, наполнила тебя звездами,

Рубя время.

20.                        И все же статуи

иногда колышутся, разделяя страсть

надвое, словно персик, а пламя

становится поцелуем на теле и всхлипом,

а затем – свежим листом, который хватает ветер.

Они колышутся, становясь легкими, весом с человека.

25.      Того не забывай.

– В музее статуи.

– Нет, статуи тебя преследуют. Ты что, не видишь?

Преследуют телами своими разбитыми,

преследуют видом своим былым, тобой невиданным,

30.      Но все же тебе известным.

Так, когда

ты на исходе юности полюбишь

женщину, что осталась прекрасной, и все боишься,

владея ей в нагою до полудня,

воспоминанья, в объятьях твоих пробужденного:

35.      боишься поцелуя, чтоб он тебя не предал

другим, уже минувшим ложам,

которые во призраки могли бы

легко так обратиться, воскресить могли бы

виденья в зеркале – тела былые,

40.      испытанное ими наслажденье.

Так, бывает,

с чужбины воротясь, сундук откроешь

старинный, столько времени закрытый,

и там увидишь ветхие одежды,

которые на празднике носил средь многоцветья

45.      огней, сверкавших в зеркалах: сникают

все более они, – лишь аромат отсутствия остался

от молодого образа.

Но правда в том, что не они

лохмотьями, а сам ты стал руиной.

Они преследуют с предивной чистотою

50.      тебя повсюду – дома, в кабинете, на приемах

великосветских, в страхе сна невыразимом —

и говорят о том, что для тебя не мило в прошлом

иль пусть бы совершилось после смерти,

но это сложно, потому что…

– В музее статуи.

55.      Спокойной ночи!

– … не осколки больше статуи,

Но сами мы. Бывает, статуи колышутся…

Спокойной ночи.

Тут они расстались. Он пошел

вверх по дороге, что ведет на север,

она ж направилась на брег светообильный,

60.      где в шуме радио морские тонут волны.

[III.] Свет

С теченьем лет

все больше судей тебя осуждает:

с теченьем лет, с уменьшеньем числа голосов,

с которыми ты в разговор вступаешь,

30.      ты смотришь на солнце другими глазами.

Оставшиеся обманывали тебя, и ты про то знаешь.

Бред плоти, прекрасный танец,

Завершающийся наготою.

Так ночью, свернув на пустынный путь,

35.      ты видишь вдруг, как блеск звериных глаз,

уже ушедших: так ты чувствуешь свои глаза.

Ты смотришь на солнце, затем исчезаешь во тьме.

Дорийский хитон,

которого пальцы твои коснулись, и выгнулся он,

словно горы,

40.      из мрамора, светит коль свет, но глава в темноте.

А тех, кто на луки палестру сменил,

марафонский свершавшего бег добровольца сразил,

(тот, увидел, что круг беговой плывет уж в крови,

что пустеет мир, словно луна,

45.      что в победных садах увядает листва),

тех на солнце ты видишь за солнцем.

И юноши, нырявшие в глубины с корабельного носа,

движутся, словно веретена, еще прядущие,

погружая нагие тела в черный свет,

50.      еще плывя с монетой в зубах,

когда солнце

паруса, древесину мокрую и морские цвета:

еще и теперь опускаются наискось

к камушкам на глубоком дне

55.      лекифы белые.

Ангельский и черный свет,

смех волн на путях морских,

смех в слезах,

тебя старец-проситель зрит,

60.      идущий переступить плиты незримые,

свет, отраженный зеркально в крови его,

родившей Этеокла и Полиника.

Ангельский и черный день:

горько-соленый женщины вкус, отравляющей узника,

65.      из волн выходит свежая ветвь в украшенье из капель.

Пой, юная Антигона, пой, пой…

Не о прошлом тебе говорю – о любви говорю.

Украшай свои волосы солнца терниями,

мрачная дева.

70.      Скорпионово сердце зашло,

изнутри человека тиран ушел

и все дщери морские – нереиды и грайи —

мчатся в сверканьях Анадиомены.

Кто не любил никогда, полюбит

75.      На свету.

А ты

в доме большом, где много открытых окон,

спешишь из комнаты в комнату, не зная,

откуда сперва глянуть,

потому что уйдут сосны и зеркально

отображенные горы, и щебет птиц.

Опустеет море, искрошенное стекло, на севере и на юге,

80.      опустеют твои глаза от света дневного,

как умолкают вдруг и все вместе цикады.

Порос, “Галини”, 31 октября 1946.

Из цикла «Бортовой журнал, III.»

Народу Кипра Память моя и Любовь

… Κύπρον, οὗ μ’ ἐθέσπισεν …

… в морскую землю Кипра: там предсказано…

“Все стихотворения этого сборника, кроме двух (“Воспоминание, I” и “Воспоминание, II”), возникли осенью 1953 года, когда я впервые побывал на Кипре. Это было открытием некоего мира, а также познанием человеческой драмы, которая, какими бы ни были цели повседневных отношений, определяет и оценивает нашу человечность. В 1954 году я снова посетил этот остров. Но даже теперь, когда я пишу это, находясь в совсем старом архонтиконе в Варосии, который вот-вот обратится в развалины, мне кажется, что все выкристаллизовалось вокруг первых, сырых переживаний той запоздалой осени. Вся разница в том, что с тех пор я стал более своим, более обвыкшим. И еще думаю, что я сподобился на Кипре столь великой милости, возможно, потому, что этот остров дал мне то, что только мог дать в рамках весьма сжатых, чтобы не улетучилось, как в столицах большого мира, какое бы то ни было ощущение, и вместе с тем вполне свободных, чтобы вместить чудо. Сегодня это прозвучит странно, но Кипр – место, где чудо еще свершается. Чувствую, что здесь могут возникнуть возражения, а для объяснения потребовалось бы слишком много слов. Но я не ставлю перед собой такой цели…”.

Варосия, сентябрь 1955 года.

(Из примечания Й.Сефериса к первому изданию.)

Взываю к богине…

Елей на тело.

Запах, возможно, прогорклый,

как здесь, в маслобойне

маленькой церкви,

5.      в широких порах

остановившегося жернового камня.

Елей на кудри

Увенчаны шнуром,

возможно, и благовонья иные,

10.      нам не известные,

убогие и роскошные,

и статуэтки в пальцах,

крохотные сосцы дарующие.

Елей на солнце:

15.      листва задрожала

с остановкой пришельца.

Отяжелело молчание

между колен.

Монеты упали:

20.      “Взываю к богине…”.

Елей на плечи

и на стан изогнувшийся.

Стопы смуглые на зелени,

и эта рана на солнце,

25.      когда зазвонили к вечерне,

когда я во дворе разговаривал

с калекою.

Куклия, ноябрь 1953 года.

Елена

ТЕВКР: … в морскую землю Кипра, где предсказано

Мне Аполлоном жить, названье острова

Родного Саламина утвердивши там.

……………………………………………………

ЕЛЕНА:Не я была в Троаде – только образ мой.

……………………………………………………

ВЕСТНИК:Что молвишь ты?..

Труды все наши были ради облака?

ЕВРИПИД, “ЕЛЕНА”

“Соловьи не дают тебе уснуть в Платрах”.

Соловей застенчивый, средь дыханья листвы

дарующий музыкальную леса прохладу

разделенным телам и душам

5.      тех, что знают: не будет возврата.

Слепой голос, на ощупь в ночью покрытой памяти ищущий

шаги и жесты, – не дерзну сказать поцелуи —

и горькое бушевание разъяренной рабыни.

“Соловьи не дают тебе уснуть в Платрах”.

10. Но что есть Платры? Кто знает этот остров?

Я прожил жизнь, слыша имена дотоль неслыханные:

новые страны, новые безумия людей

или богов:

доля моя, что волнуется

между последним мечом некоего Аякса

15. и неким иным Саламином,

Сюда меня занесла – на это побережье.

Луна

Вышла из моря, как Афродита:

скрыла она звезды Стрельца, а теперь движется

к Скорпионову сердцу и все меняет.

20.      Где же истина?

И я был на войне стрелком:

участь моя – участь промахнувшегося мимо цели.

Соловей-поэт,

в такую же ночь, как эта, на взморье Протеевом

25.      слушали тебя спартанки-невольницы и плач заводили

и средь них – кто бы подумать мог! – Елена.

Та, которую столько лет мы у Скамандра добыть пытались.

Там, на краю пустыни я коснулся ее, и она мне молвила.:

“Нет, неправда! – вскричала она. – Неправда!

30.      Не поднималась я на корабль синеносый,

не ступала на землю славной мужами Трои!”.

С глубоко подпоясанной грудью, с солнцем в кудрях,

с такою осанкою,

с тенями, с улыбками всюду —

на плечах, на бедрах, на коленях,

35.      с кожей живой и глазами

с огромными ресницами —

она была там, на берегах некоей Дельты.

А в Трое?

В Трое не было ничего, – некий образ.

Того пожелали боги.

40.      И Парис возлежал с призраком, словно

с существом подлинным,

И мы убивались десять лет ради Елены.

Горе великое на Элладу обрушилось:

столько тел брошено в челюсти моря и в

45.      столько душ,

словно зерно, отдано жерновам мельничным.

Реками вздымалась в грязи кровь

ради трепетанья холста, ради облака,

взмаха бабочки, пуха лебедя,

50.      ради пустой рубахи, ради некоей Елены.

А брат мой?

Соловей, соловей, соловей,

Что есть бог? Что не есть бог? И что есть между ними?

“Соловьи не дают тебе уснуть в Платрах”.

Птица слезная,

на Кипр, ласкаемый морем,

55.      Данный мне прорицанием напоминать родину,

прибыл я в одиночестве с этой сказкою,

если правда, что это – сказка,

если правда, что люди не попадутся снова

на старую приманку богов.

Если правда,

60.      что некоему новому Тевкру, много лет спустя,

или некоему Аяксу, некоему Приаму, некоей Гекабе,

или кому-то безвестному, безымянному, но все же

видевшему Скамандр, переполненный трупами,

не написано на доле слышать

65.      вестников, сказать явившихся,

что столько трудов мучительных, столько жизней

в бездне исчезло,

ради рубахи пустой, ради некоей Елены.

Воспоминание, I

καὶἡ θάλασσα οὐκ ἔστιν ἔτι.

… и моря уж нет.

И я только с тростинкой в руках.

Ночь спокойна была, луна в ущербе,

а земля пахла дождем недавним.

Я прошептал: “Воспоминанье болит, где бы его ни коснуться,

5.      неба совсем уж мало, а моря нет уж более.

То, что днем убивают, на повозках за горный хребет увозят”.

Пальцы мои в забытьи на свирели играли,

подаренной старым пастухом за то, что я сказал ему:

“Добрый вечер!”.

Другие ведь уже совсем позабыли приветствия:

10.      просыпаются, бреются и принимаются за

повседневный труд до изнеможения —

подрезанье ли ветвей, оперирование ли – методично,

бесстрастно:

боль мертва, как Патрокл, и никто ошибок не делает.

Я подумал было наиграть мелодию, но затем

устыдился другого мира,

который видит меня сквозь ночь среди моего света,

15.      сотканный живыми телами, нагими сердцами

и любовью, присущей даже Почтенным,

как и человеку, камню, воде, траве,

а также животному, глядящему

прямо в глаза приходящей за ним смерти.

Так прошел я по темной тропе,

20.      свернул в мой сад, разрыл землю и похоронил тростинку,

А затем прошептал снова:

“Воскресенье свершится однажды на рассвете,

подобно сиянью деревьев весной, распустится

вдруг мерцанье зари,

снова возникнет море, и волна взметнет Афродиту:

мы – семя, которое умирает”. И в мой пустой дом вошел я.

Торговец из Сидона

ἦ τάχα Κοῦρον

Κυπρίδος εὐκόλποιο καὶἙρμάωνος ἐνίψεις.

Сразу в нем сына

Лоном прекрасной Киприды и бога Гермеса признаешь.

ХРИСТОДОР, “ОПИСАНИЕ”

Юный торговец приплыл из Сидона,

не убоявшись разгневанного Посейдона.

Воронье крыло – его кудри, хитон – из порфиры,

которую пряжка златая крепит. Благовоние мирры

5. в дыхании. Мазями каждую складку покрыл,

на Кипр чрез морские врата Аммохоста вступил.

Солнцу он рад, меж скоплений домов Левкосии ступая…

Плющ на стене задрожал: во дворе там турчанка младая

пальцами, как перламутр, этот плющ обрывала исправно.

10.      Вот уж чрез солнца реку переплыл сей челнарь богоравный,

шепотом, будто во сне, воспевая платок,

где розы раскрылись.

Сочно-вишневые губы, казалось, к сандалиям

Зевса стремились.

Путь свой пройдя, он с пилястром уселся

готическим рядом.

Марка Святого там лев созерцал перепуганным взглядом

15. спящего пастыря. Запах сильный козла издавал

он и пота.

Он, прислонившись, извлек из-за пазухи вещь:

терракота…

Образ нагой неясно скользил в Салмакидовом русле,

в нем слиты

Полый Гермес с подобьем изогнутой Афродиты.

Пенфей

Сон наполнил его видениями плодов и листьев,

явь не позволила сорвать ни одной ягоды.

Вдвоем они разделили тело его меж вакханками.

Воспоминание, II

ЭФЕС

Он говорил, на мраморе сидя,

казавшемся остатком врат древних,

Бескрайнее, пустое было поле справа,

а слева сумерки с горы спускались:

5.      “Поэзия – везде. Твой голос

к ней приближается порою:

дельфин, бывает, так сопровождает

бегущий парусник златой под солнцем,

а после исчезает. Словно крылья ветра,

10.      поэзия везде, где мчится ветер,

на миг коснувшись крыльев чайки.

Особая она, несхожа с жизнью:

лицо меняется, все тем же оставаясь,

у женщины, что тело обнажила. Знает

15.      про то любивший. Мир подвержен гибели

при свете чужаков. Но ты запомни:

Аид и Дионис – одно и то же”.

Так молвив, по большой пошел дороге

он к гавани былой, что ныне скрыта

20.      в болотах. Были сумерки,

для смерти будто существа живого,

такими обнаженными.

Еще я помню:

в краю Ионии, в пустых витках театров,

где только ящерицы да сухие камни,

25.      скитался он. “Здесь будут люди снова?” —

спросил я, он ответил: “Может быть, в час смерти”,

и на орхестру бросился, взывая:

“О, дайте брата моего услышать!”.

Вокруг нас было жесткое молчанье,

30.      не вычерченное по стеклу лазури.

Саламин Кипрский

… Σαλαμῖνά τε,

τᾶς νῦν ματρόπολις τῶνδ᾽ αἰτία στεναγμῶν.

… и Саламин,

Ныне ставший матерью-градом

Наших страданий.

“ПЕРСЫ”

Иногда полуденное солнце, иногда мелкий дождь

пригоршнями,

и берег моря, усеянный осколками древних сосудов.

Колонны незначительные. И только Святой Епифаний

тускло являет израсходованную силу

5.      Молодые тела прошли здесь – тела влюбленные:

трепет в груди, розовые раковины и лодыжки,

по воде бесстрашно бегущие,

и объятия, распростертые для страстного сочетания.

Господь над многими водами,

10.      над всем, что прошло здесь.

Тогда услышал я шаги по морским камушкам.

Лиц я не видел: когда обернулся, они ушли уже.

Однако голос, тяжелый, как поступь быка-труженика,

остался там в жилах неба, в перекатах моря,

15.      на гальке, звуча снова и снова:

“У земли нет колец,

чтобы взвалить ее на плечо и унести.

Невозможно, сколь сильна б ни была жажда,

сделать море слаще, воды добавив полкапли.

20.      А у этих тел,

созданных из земли, о чем сами они не ведают,

души есть.

Чтоб изменить их, готовят орудия,

но не смогут того – уничтожат только,

25.      если вообще души уничтожаемы.

Не замедлит наполниться колос.

Ведь времени много не нужно,

чтобы взошло горечи тесто.

Ведь времени много не нужно,

30.      чтобы голову подняло лихо.

А больному разуму, что пустеет,

тоже времени много не нужно,

чтобы наполнить себя безумием.

Остров есть…”.

35. Друзья по войне минувшей,

на этом бреге пустынном и облачном

о вас я думаю, когда день проходит.

Павшие на войне и павшие много лет после битвы.

Зревшие наш рассвет после инея смерти

40.      иль в одиночестве диком под звездами,

ощутившие над собой большие лиловые

глаза катастрофы всеобщей.

и те еще, что молились,

когда раскаленная сталь корабли пилила:

45.      “Господи, помоги нам запомнить,

как это убийство свершилось,

грабеж, коварство, корыстолюбие,

любви очерствение.

Господи, помоги нам вырвать это с корнем…”.

50. – Теперь лучше забыться здесь на гальке у моря.

Говорить бесполезно.

Мнение сильных изменить кто способен?

Кого станут слушать?

Каждый мечтает порознь, не слушая, как хрипят другие.

55. – Верно. Но спешит вестник,

и сколь далеким бы ни был путь, принесет он

тем, что пытались цепью сковать Геллеспонт,

страшную весть о Саламине.

Глас Господень над водами.

60.Остров есть…

Саламин, Кипр, ноябрь 1953 года.

Еврипид, Афинянин

Состарился он средь пожара Трои

и в каменоломнях Сицилии.

Нравились ему пещеры у песчаного берега и картины моря.

Жилы людей он видел

5.      как сеть богов, в которую они нас ловят как диких животных,

и пытался разорвать ее.

Был он угрюм, друзей у него было мало.

Пришло время, и его разорвали собаки.

Энкоми

Широкое было поле и ровное: были видны издали

движенья рук копающих.

В небе облака со множеством изгибов, кое-где —

горн золотой и розовый: сумерки.

5.      Среди скудной травы и терний вращалось

легкое последождевое дыханье: должно быть, дождь прошел

на вершинах гор, набиравшихся красок.

Я пошел к работавшим людям —

мужчинам и женщинам с мотыгами в канавах.

10.      Это был древний город: крепостные стены, дома, улицы

просматривались, словно окаменевшие мускулы киклопов, —

анатомия израсходованной силы под взглядом

археолога, анестезатора или хирурга.

Призраки и ткани, роскошь и губы поглощенные

15.      и занавеси боли, распахнутые настежь,

оставляющие открытыми взорам нагую,

безразличную могилу.

И поднял я взор к работавшим людям —

к напрягшимся плечам и рукам, разившим

в тяжелом и быстром ритме эту мертвость,

20.      Словно колесо судьбы катилось по развалинам.

И вдруг… Я двигался и не двигался:

смотрел на летящих птиц – они окаменели,

смотрел на выси небесные – они потускнели,

смотрел на сражавшиеся тела – они остановились.

25.      И среди них одно лицо – свет восходящий.

Черные волосы рассыпались по шее, брови

Трепетали, как крылья ласточка, ноздри

воздымались гордо над губами, и тело

являлось, трудом рук обнажаемое,

30.      с незрелыми грудями Одигитрии —

танец неподвижный.

И опустил я взор, глядя вокруг:

девушки месили тесто, но не касались теста,

женщины пряли, но веретена не вращались,

35.      овцы пришли на водопой, но языки их застыли

над зелеными водами, которые казались спящими,

а пахарь стоял неподвижно, занеся стрекало в воздухе.

И снова посмотрел я на поднимавшееся тело:

собрались там, как муравьи, в огромном множестве,

40.      и разили ее копьями, но не ранили.

Теперь лоно ее уже, как луна, сияло,

и верил я, что небо было маткой,

родившей ее и забравшей обратно, – мать и младенец.

Ноги ее остались еще мраморными

45.      и исчезли: вознесение.

Мир

снова становился, как прежде, нашим,

с временем и землею.

Ароматы мастики

снова задвигались по старым склонам памяти —

груди средь листвы, влажные губы.

50.      И все высохло вдруг в широком размахе поля,

в отчаянии камня, в силе, поглощенной

средь пустого пространства скудной травой и терниями,

где беззаботно скользила змея,

где, чтобы умереть, тратят много времени.

Из Дневников («Дни. V»)

SALVA NOS VIGILANTES

БОДРУМ

Небо такое ласковое, а на крепостных стенах

высечены лилии, щиты, львы и

SALVA NOS DOMINE VIGILANTES

CUSTODI NOS DORMIENTES

5.      на притолоке входа.

На дворе крепости

алые цветы дерзкие:

их называют рыбами ядовитыми.

Ангел ушел, показав златые пяты,

10.      пяты и грудь – цвет хризолитовый.

И только человек, осажденный в одиночестве, заперт.

Жажда. Крепость заперта.

Тела злополучные, копья воителей сузились,

и бодрствование.

15.      Там, в Галикарнассе…

«О, если б я целовал шею твою,

И пот мой струился по ягодам грудей твоих,

по соскам, как мелкие красные перцы…»

Это было в канун Двенадцати Апостолов,

когда

20.      а она, всю ночь в рыданиях,

по мелководным страстям плавала.

Он слушал ее, запутавшись в мудреных ее прикрасах,

как гладиатор в сети средь арены цирка:

руки яростные.

Такое небо

25.      и жестяное луны сияние

в саду преогромных кактусов.

Луна совсем нагая,

и море, из кожи и дыхания.

Рыбы ядовитые, как сказка Геродотова,

30.      златые пяты, копья, на солнце блещущие.

SALVA NOS VIGILANTES:

до самого сна

говорят об усыпальнице, дивно созданной,

совсем рядом с нами.

Июль 1959

Кики Димула

Афинский Акрополь

«Британский Музей (Элгиновские мраморы)»

В холодном зале Музея

смотрю на красавицу Кариатиду…

Одну ее только украли….

Взгляд сумрачно нежный

упорно она устремляет

на тело порывистое Диониса

(оно в сладострастной изваяно позе):

всего лишь два шага – меж них расстоянье.

А он своим взором прильнул неотрывно

к девичьему силой налитому стану.

Идиллия множества лет (таково у меня подозренье)

два тела свела воедино.

Но вечером, только лишь зал опустеет

от множества зрителей, шумно снующих,

(так кажется мне) Дионис устремится,

покинет он свой постамент осторожно,

ни статуи ближние чтоб, ни рельефы

того не могли заподозрить.

Исполненный трепета, он порывается

застенчивость Кариатиды застывшую

вином ниспровергнуть и страстными ласками…

А, впрочем, все это быть может ошибкою,

и связью иной они накрепко связаны.

Сильнее та связь и в ней больше страдания:

они вечерами холодными зимними,

ночами чудесными месяца августа

– да, вижу я! —

с высотных своих постаментов спускаются,

от вида, что днем напоказ принимают для зрителей,

отрекшись, о прошлом скорбя со слезами горючими,

свои Парфеноны, которых лишились,

и храмы свои Эрехтеевы

опять воскрешают страдальчески в памяти.

Дельфы

Соответствующая территория

Я пришла сюда получить образование у развалин.

Однако проливной дождь

удержал меня взаперти недоучкой.

Хотелось снова увидеть, как прекрасный погонщик

сбивчивости дорожной

подбросит меня на минутку до саркофага,

для которого у меня были новости.

О, если б внимательней был сей Возничий!

Он мог бы стать

Извозчиком какой-нибудь другой, более послушной

нашей потребности в солнце, которая предалась

напряженности менее амбивалентной,

чем сияние и теплота.

Свет не ведут: он сам ведет.

Развалин разрушенье

И

все еще боюсь я рук моих

прикосновенья к сим камням,

дабы не вызвало разрухи их, не убыстрило

развалин разрушенья.

АФОС ДИМУЛАС

Когда меня сюда привел ты,

чтоб провести по прорицаньям?

Спрошу о том вещунью Память.

У жрицы ведь другой, ее соседки Леты,

народу слишком много здесь, она не поспевает:

не прожевав, глотает дым рождающие листья

того, что предназначено забвенью.

Дождь с вчера.

Все, что в окне я вижу, сидя в ресторане,

исчезнуть хочет. Я ж насильно удержать пытаюсь

колонны, что остались от Προναία – святилища

Предхрамовой Афины.

(Внимание! При переписке начисто пейзажа

не поддаваться демону созвучий —

не написать Προνέα: скажут, будто я зеркально

показываю то, что средь развалин).

Дождит. Спешат укрыться в ресторане

компании большие шумных звуков.

Здесь земляки, любители истории и пары

влюбленные. Исследуют, что во грядущем

еще случится экскурсанты здесь пенсионеры.

Здесь также скуку реставрируют семейства,

ассоциации и главы их, докладчицы, букеты.

Речь иностранная стекает в рюмки нашей речи,

фехтует дождь приборами ножей и вилок,

заглатывая порции бесед, бутылки вина

надсаживают горлышки, вещая

забавный анекдот, смеются, шутят.

Официанты-впечатленья прыгают в экстазе

от одного стола к другому,

компания вопит, веля подать десерты.

А я почтительно и с робостью вкушаю

лишь то, что подано на стол от Аполлона.

Пуп Земли

Реконструируется Дельфийский ноябрь.

Влага после дождя на метопах его поглощенья.

Облака, которые не уйдут, делят между собой престолы.

Фризы желтых листьев украшают

антисейсмические дворцы дуновений.

Процессия ступеней.

Впереди саркофаги шествуют – местные власти.

Следом идут цари, молящие о прорицанье,

предводители в войнах с дарами, которые шлет честолюбье

своим прорицателям, века толстобрюхие в движенье вялом

с повторами – наложницами своими.

Стража потока – телохранители справа и слева.

Опять саркофаги в поножах – крапиве и высохших травах.

По дороге венец раздумья,

который я для тебя сотворила за подвиг:

в своем отсутствии ты вырос,

распростер неприметного владенья.

Камни, ведущие к месту в театре.

На почетных местах восседают ростки тимьяна.

Вокруг безбилетные театралы-скалы

нависают, вскарабкавшись на отзвук.

В своей главной роли – занавес трагедийный.

Аплодисменты восторженного упадка,

вызывают на бис пчелы и звенящие все другие

медоточивые жала, сосуды качанья

с бабочками, нарезанными свежо,

орошают наше толкование героини главной.

Вверху над стадионом взмывают возгласы,

круги-бегунов приветствуют:

провозглашают победителем одного за другим в завершении.

Продолжаю. Водоемы, алтари, жертвоприношений святилища,

акведуки стимулов, древнейшая пифия:

опять саркофаг. Жизнь однако

избегает его прорицания.

Остановка мысли, которую думаю

о всех совершенствах разбитых: «в нижней части

бегущей мраморной женщины»,

беспомощный шаг к телу утраченному,

только движение закругленное

безымянного мертвого воина

рядом со щитом отвоевавшимся

и «юной рабыни разбитое зеркало»

(как теперь будет принаряжаться порабощение?).

Отображает Сфинкс безответное.

Буфеты. Что-то в дорогу. Сэндвичи,

прохладительные напитки, в бутылкахвода говорливая.

Снова мраморы, на камнях посвящения

высечены: я их с трудом читаю.

Узнала я, что твердое высекает,

но само оно не высекается.

только слово СДЕЛАНО. И только? Нет, не только.

Известное в мире «сделано».

Оракул. Пуп Земли.

Дельфы.

Олимпия

Низший класс

Соловьи проводят экскурсию слуху

по цветам полевым – майским мозаикам.

Храм Геры, Нимфей Герода, Пританей. Так на миг повергла настоящее предыстория.

Культуры, курганы несоразмерности в мыслях моих перемешаны.

Забываю, в каком поражении стали станом столько славных дат,

когда провозгласили высшею целью власть,

путаю все, что было до бытия моего, с тем, чего якобы не было.

После нашего бытия —

вот увидишь! —

пророком окажется эта путаница.

Постигаю легче

разбросанные вокруг камни,

которые раскопки на свет извлекли безымянными —

фрагменты некоей завершенности,

неизвестно во что впавшей

под слоями земли нижними.

Мне же свойствен их смысл утраченный.

Утешаю я камни надписями,

как надписывают ветвей движения тусклые

воздух весенний рассеянный:

фрагмент могилы раба беглого,

надгробье незавершенное триумфа безусого,

ступенька одноэтажного дома гетеры,

подоконник окна, где ставила она на солнце горшок цветочный,

целомудренный очаг широкостворный,

а здесь вот, где я пребываю,

тротуар насекомых и темных догадок.

И, правда, где разбросаны без надписей мои поражения?

Сражаясь или же попросту проходя, была я разбита?

Олимпия

Эпидавр

Эпидавр

Стараюсь постичь точный смысл

того, что «три тысячи лет назад»

построено.

Означает оно, конечно же, трудный

камень времени гладкий. Рабочих (рабов, возможно),

тесавших его до гладкости,

надсмотрщиков с криками (или с плетью)

означает

торопящихся закончить

дело свое поскорее, совсем немногих, со странным

предчувствием, что в амфитеатре построенном

выраженье прекрасного еще откликнется

и через три тысячелетия.

Эпидавр – «Медея»

Спиросу Эвангелатосу

О, ревность, страсть злополучная

с утратой рассудка

настолько, что даже матери

ты в руку влагаешь оружие

для деток родных убиения

к удовлетворению ужаса.

Я смотрю

постановку взволнованно

и тайно при этом

вывожу и тебя на сцену,

хотя ты отсутствуешь.

Современная трагедия в смерти античной.

Соперница моя – твое отсутствие,

но – видишь ли —

вовсе не я

ему, а оно мне готовит мщение.

Ряды театра заполнены,

народа множество, но опоздавшие

по одиночке приходят, в моей возникая памяти:

сколько лет назад, сколько цикад назад

водили

здесь хореографии летней танец.

Я право мое считала естественным,

неотъемлемым на то,

что держалось за руку твою

мое дыханье и с легкостью,

словно воздух, взбиралось,

пред каким восхождением.

Как давно привел ты меня сюда —

к нашего рода бессмертию?

Как давно осязаемо

тогдашней длани твоей бессмертие

смертное ныне?

Как давно и сегодня как,

увлекшись цикад журчанием

неумолчным,

презрела я то, что молчит, и как, беспомощной будучи,

дерзнула взобраться к непреходящему,

тяжко дыша,

словно скала, груженная

тяжестью неподъемного времени?

А теперь что с тобой?

Ты просто на сцене играешь

или же я оказалась правдою?

Ахайя

Античный театр: Эги-Эгира.

Много лет назад

как-то летним вечером,

по склону холма гуляя,

на подъеме приветливом

я впервые его увидела.

Появился он

среди скал, сосен, овчарен.

Воздух доил нелюдимые

шепоты.

Окруженный

остатками сооружений

полуразрушенных.

Теперь пауки их чинили,

акриды и ящерицы.

Бормотали, словно духи древние,

развалины круглые

театральной сцены.

Развалины.

И все же нетронута

высокая там атмосфера,

пусть даже осело на ней

время тяжелое,

тогда как танец,

благодаря совершенной акустике – представь себе! —

в третьем веке до нашей эры начавшись,

она до сих пор доносит

отчетливо трагедийность

многострадального.

Ощущение это стало духом и очень часто

играть во мне продолжает.

В этом году захотелось

снова увидеть ее на сцене.

И вот указатели, стрелки

меня привели по дороге

к священному месту.

Нет, вовсе не это

я видела:

тогда отовсюду стояло свободно

спокойствие

недвижности глубочайшей,

дополненной эстетически

домами в руинах, и только совсем одряхлевшее

время в них жило в одиночестве полном.

Виллы, веранды, бассейны

теперь доминируют,

сторожка с колючею проволокой,

театр вокруг окружающей.

Там же навесы, раскопы прямоугольные

с водой застоявшейся глинистой

в водостока искрошенной форме.

Театра ряды вереницами,

лежит инструмент для раскопок – могильного извлечения.

Иного рода молчание,

как будто свидетельство гневное,

возможно, для подавления

старинности

нынешним временем.

Не к месту вмешался день нынешний.

Прошлое

себя признает лишь в развалинах.

Оставь же его таким,

каким сохранил его в собственных недрах

наследник-разруха.

Тебе ведь известно:

латаний

бессмертие не приемлет.

ПРИМЕЧАНИЯ

Константинос Кавафис

с. 13

Покидает бог Антония

Историческая основа

Плутарх, «Жизнеописание Антония», 74–75 (пер. С. Маркиша):

… Антоний дал Цезарю бой, сражался с большим успехом и, обратив неприятельскую конницу в бегство, гнал ее до самого лагеря. Гордый победою, он возвратился во дворец, поцеловал, не снимая доспехов, Клеопатру и представил ей воина, отличившегося больше всех. Царица наградила его золотым панцирем и шлемом. А награжденный, захватив свою награду, в ту же ночь перебежал к Цезарю.

… Передают, что за обедом он велел

Около полуночи, как рассказывают, среди унылой тишины, в которую погрузили Александрию страх и напряженное ожидание грядущего, внезапно раздались стройные, согласные звуки всевозможных инструментов, ликующие крики толпы и громкий топот буйных, сатировских прыжков, словно двигалось шумное шествие в честь Диониса. Толпа, казалось, прошла чрез середину города к воротам, обращенным в сторону неприятеля, и здесь шум, достигнув наибольшей силы, смолк. Люди, пытавшиеся толковать удивительное знамение, высказывали догадку, что это покидал Антония тот бог, которому он в течение всей жизни подражал и старался уподобиться с особенным рвением.

Как мимо движется фиас незримый: Фиас– объединение почитателей некоего определенного божества, в большинстве случаев Диониса-Вакха, а также вакхическое шествие.

с. 14

Смерть Антония

Историческая основа

Плутарх, «Жизнеописание Антония», 77 (пер. С. Маркиша):

… Уложив его на постель и склонившись над ним, Клеопатра растерзала на себе одежду, била себя в грудь и раздирала ее ногтями, лицом отирала кровь с его раны и звала его своим господином, супругом и императором. Проникшись состраданием к его бедам, она почти что забыла о своих собственных. Утишив ее жалобы, Антоний попросил вина – то ли потому, что действительно хотел пить, то ли надеясь, что это ускорит его конец. Напившись, он увещал ее подумать о своем спасении и благополучии, если только при этом окажется возможным избежать позора… А его, продолжал он, пусть не оплакивает из-за последних тяжких превратностей, пусть лучше полагает его счастливым из-за всего прекрасного, что выпало на его долю – ведь он был самым знаменитым человеком на свете, обладал величайшим в мире могуществом и даже проиграл свое дело не без славы, чтобы погибнуть смертью римлянина, побежденного римлянином.

с. 15

Фермопилы

Историческая основа

Геродот, «История», VII, 205–223 (пер. Г. Стратановского):

Леонид пришел в Фермопилы, отобрав себе, по обычаю, отряд в 300 человек… По пути туда он присоединил к своему отряду также … фиванцев… Леонид так поспешно присоединил к себе только одних фиванцев из всех эллинов именно потому, что над ними тяготело тяжкое подозрение в сочувствии мидянам… Эллины стояли в боевом строю по племенам и родам оружия, и все сражались, сменяя друг друга, кроме фокийцев. Фокийцы же были отосланы на гору охранять горную тропу… Тогда [к персидскому царю] явился некий Эпиальт… Надеясь на великую царскую награду, он указал персам тропу, ведущую через гору в Фермопилы, и тем погубил бывших там эллинов… Тропу же эту некогда отыскали местные малийцы и указали путь по ней фессалийцам против фокийцев … Рассказывают, будто сам Леонид отослал союзников, чтобы спасти их от гибели. … Если, думал Леонид, он там останется, то его ожидает бессмертная слава и счастье Спарты не будет омрачено… Только одни феспийцы и фиванцы остались с лакедемонянами (= спартанцами). Фиванцы остались с неохотой, против своей воли, так как Леонид удерживал их как заложников; феспийцы же, напротив, – с великой радостью: они отказались покинуть Леонида и его спартанцев. Они остались и пали вместе со спартанцами…

Что под конец увидят Эфиальта: В новогреческом языке это имя означает также «кошмар». В «Истории» Геродота оно дано в диалектной форме – Эпиальт.

с. 16

[Морская битва]

В основе стихотворения лежит трагедия Эсхила «Персы», основная часть которой сюжетно представляет собой плач хора персидских старцев, скорбящих о поражении флота царя Ксеркса в морской битве при Саламине.

с. 19

Сидонские юноши (400 год н.э.)

Сидон– один из главных городов Финикии, которая с древнейших времен славилась мореплавателями, торговлей и, как следствие, роскошью. 400 год н.э. должен указывать на период поздней античности, когда Финикия была одной из многих провинций Восточной Римской империи.

Это стихотворение обыгрывается у Й. Сефериса («Торговец из Сидона»).

Сначала Мелеагра, Кринагора и Риана слушали: Мелеагр(расцвет творчества ок. 100 г. до н.э.),Кринагор(I до н.э.),Риан(III в. до н.э.) – поэты, авторы эпиграмм эллинистического периода.

«Эвфорионова сына Эсхила Афинского скрыла» (и ниже «отвагу славную», «рощу марафонскую») – слова из эпитафии Эсхила, якобы написанной самим поэтом для своей могилы у города Гелы на Сицилии (Афиней, XIV, 6). Согласно этой эпитафии, Эсхил ставил себе в заслугу участие в Марафонской битве и ни словом не упоминает о своем литературном творчестве.

«Семеро вождей» – трагедия «Семеро против Фив». Как и все поэтические эпитафии, эпитафия Эсхила, цитируемая в этом стихотворении, составлена элегическим дистихом.

ты с Датисом и Артаферном тоже в бой вступил: Датис и Артаферн– персидские полководцы, возглавившие поход против Афин, который завершился Марафонской битвой в 490 году до н.э.

Йоргос Сеферис

с. 23

Товарищи в аиде

Эпиграф: “Одиссея”, I, 8–9, пер. В. Жуковского (нумерация оригинала).

с. 24

Из цикла «Мифисторема»

Обычный «литературоведческий» перевод слова «мифисторема» – «роман», что, однако никоим образом не передает того смысла, в котором употребляет его Сеферис. Поэтому мы оставляем это понятие в его оригинальном (транслитерированном) виде, тем более что оба эти заимствованные из греческого языка понятия – «миф» и «история» – прочно утвердились в русском языке. Отметим также попытку М. Гаспарова передать это слово посредством гибридного новообразования «Мифосказ».

с. 25

[IV.] Аргонавты («Мифисторема», IV)

И душе, /если хочет познать себя, /в душу/надлежит смотреть:Ср. Платон, “Алкивиад”, 133 b: “Итак, друг мой Алкивиад, если душа познала самое себя, она должна смотреть на душу”. Эти слова когда-то вызывали у меня чувство, очень родственное стихам Бодлера (“La mort des amants” [“Смерть любовников”]):

Nos deux coeurs seront deux vastes flambeaux,

Qui reflechiront leurs doubles lumieres

Dans nos deux esprits, ces miroirs jumeaux.

[«Два наши сердца будут двумя большими факелами,

Отражающими всякий свет рядом

В двух наших душах – этих близнечных зеркалах».]

С целью передачи авторского понимания текстов, цитаты из Платона и Бодлера мы приводим в переводе с перевода Сефериса. В переводе Эллиса, например, стихи Бодлера выглядят следующим образом:

Два сердца верные, последний жар храня,

Зажгутся пламенем двух факелов широких,

И в глубине двух душ, как двух зеркал глубоких,

Скользнут

если хочет познать себя, в душу надлежит смотреть: в оригинале на древнегреческом.

другие искали яростно Александра Великого: напр. характерный образ новогреческого фольклора сирена (морская русалка), ищет по морям своего брата царя Александра Великого.

Их весла / стали знаками упокоения их на бреге: Аллюзия к могиле Эльпенора, на которой было водружено его весло. (См. «Любострастный Эльпенор» и примечание.)

с. 27

[IX.]

так ждал Одиссей на лугу асфоделовом: Речь идет о посещении Одиссеем царства мертвых («Одиссея», XI).

где ранен Адонис смертельною раною: Сеферису принадлежит также положенный на музыку перевод стихотворения «Плач по Адонису» английского поэта Сидни Киза (Sidney Keyes) (1922–1943).

с. 28

[XVI.]

Эпиграф: Софокл, “Электра”, 694.

Сюжетной основой стихотворения является представленный в трагедии Софокла «Электра» (680–763) рассказ о мнимой смерти Ореста на конских ристаниях во время Пифийских игр в Дельфах.

В конце стихотворения (ст. 23–24) упоминаются Эвмениды (= Эриннии), которые будут впоследствии преследовать Ореста за убийство матери.

Лидийский лад– один из основных ладов древнегреческой музыки. В европейской музыке этим термином почти злоупотребляет Бетховен в 3 части Квартета ор. 132, которая была особенно любима Сеферисом и называется “Благодарственная песнь Божеству от исцелившегося, на лидийский лад”. (Примечание Й.Саввидиса).

с. 30

[XVII.] Астианакт

Астианакт– маленький сын Гектора и Андромахи, убитый при взятии Трои Неоптолемом, сыном Ахилла, которому Андромаха досталась при разделе троянских пленников. Имя «Астианакт» («Владыка города»), как и решающая роль Гектора при обороне Трои, являются косвенными свидетельствами того, что он должен был стать наследником царя.

с. 31

[XX.] [Андромеда]

А море, море-то кто исчерпать его сможет?: Ср. Эсхил, «Агамемнон», 958.

с. 32

«Гимнопедии»

Название и эпиграф:

Гимнопедии– ежегодный летний праздник в Спарте с гимническими состязаниями и плясками, справлявшийся первоначально на агоре (а затем в театре), в честь павших либо в битве с аргосцами при Фирее (ок. 547 г. до н.э.; поэтому предводители хора были увенчаны т.н. “фирейским” венком из пальмовых листьев), либо в битве при Фермопилах (480 г. до н.э.).

Фера– древнее (и современное официальное) название острова известного более как Санторин. В античную эпоху Фера была колонией Спарты.

с. 35

II. Микены

Измученный моею рубахою: Аллюзия к мифу о кентавре Нессе, хитон которого, пропитанный его кровью и ядом Лернейской гидры, стал причиной мучительной смерти Геракла.

Неисчерпаемую порфиру/В тот вечер возврата: Ср. Эсхил, “Агамемнон”, 957–960.

Почтенные– Эриннии-Эвмениды.

Я видел змей, накрест с гадюками– слова взяты из народной песни … (Примечание Й.Сефериса.)

с. 37

По поводу одного чужого стиха

Счастлив, проделавший путешествие Одиссея: “Heureux qui, comme Ulysse, a fait un beau voyage” (= Счастлив тот, кто, как Одиссей, совершил прекрасное путешествие). Joachim du Bellay, (“Les Regrets”, 1558). (Примечание Й.Сефериса.)

Эротокрит, Аретуза– персонажи знаменитого стихотворного романа В. Корнароса «Эротокрит» – шедевра греческой литературы XVII века.

с. 40

В манере Й.С.

Где бы я ни бывал, Греция меня ранит: Ср. Сеферис, “Шесть ночей на Акрополе”: «Племя, атавизмы, Греция. Я снова пережевал все это. Боль невыносимая”. (Ночь первая.) “– Ты любишьсвоюГрецию? – Не знаю, любовь ли это или тяжба с моей гордыней…”

рубаха Кентавра– неоднократно упоминаемый в стихах Й. Сефериса пропитанный кровью хитон кентавра Несса.

в гостинице “Елена Прекрасная, жена Менелая”: Эта гостиница (“La Belle Helene”, т.н. “Дом Шлимана”) до сих пор существует в Микенах.

на заре, когда прокричала Кассандра, / Повесив петуха себе на черную шею: мотив из новогреческих поверий.

Спецция, Порос, Миконос– острова в Эгейском море, пользующиеся особой популярностью у туристов (два первых особенно в годы, когда было написано стихотворение).

“из Омонии шествует”, / “Нет, я из Синтагмы шествую»: “Так, действительно, говорили люди из народа. Следует обратить внимание, что в наши дни кафаревуса становится рыночным языком”. (Примечание Й. Сефериса.)ОмонияиСинтагма– площади в центре Афин.

Здесь Й.Сеферис иронизирует над кафаревусой (досл. “чистой”) – архаизированной, “книжной” форма новогреческого языка, довольно смешно звучащей в устах не к месту пользующегося ей простонародья. Ср. Й. Сеферис, «Дни», ноябрь 1939 года: «Греческий язык 1939 года: «Загружайте равномерно пол и кабину!» (Инструкция в лифте). Опасность заключается не в том, что некоторые незначительные писатели еще пишут на смеси кафаревусы, но что здесь, в обыденной жизни – в газетах, по телефону, в лифтах и т.п. и т.п. – мы поневоле ежедневно вдыхаем в себя эти лингвистические отбросы. Сегодня тип из простонародья говорит в большей степени на кафаревусе, чем человек действительно образованный, хоть иной раз и говорит, напр., «мы, служащИе». При таком развитии ситуации мещанская (язык мелких буржуа) кафаревуса опустится до того, что кафаревусой будет казаться нам правильная димотика».

“куфеты” – миндальные конфеты, которые в Греции принято дарить гостям на свадьбе.

“власоспас” – “торговое название средства, которое якобы помогает от облысения”. (Примечание Й. Саввидиса.)

“Мы зрим Эгейское море мертвецами зацветшее”: Эсхил, “Агамемнон”, 659.

с. 45

10. Царь Асины

эпиграф: В соответствующей строке “Перечня кораблей” (“Илиада”, II, 560) Асина упомянута в числе других городов Арголиды, входивших в состав царства Диомеда.

С клыками лета: аллюзия к “собачьему зною”, наступающему сразу же после восхода созвездия Большого Пса.

И душа, искавшая с писком мир потусторонний и ниже А вылетевшая из глубин пещеры испуганная летучая мышь: Ср. “Одиссея” (XXIV, 5–10), где души убитых женихов с писком, напоминающим писк летучих мышей, следуют за Гермесом в аид.

с. 53

11. Июньские дни 41-го

Название дано по аналогии к названиям ряда любовных стихотворений К. Кавафиса, имеющих название «Дни». Название «Дни» Й. Сеферис дал также своим дневникам.

ст.1-2: Ср.

I saw the new moon late yestreen

Wi’ the auld moon in her arm…

(“The Ballad of Sir Patrick Spens”)

Из «Баллад Чайлда» – сборника народных английских и шотландских баллад конца XIX века.

Ворота Солнца– одни из больших городских ворот Александрии. Другие ворота назывались Вратами Луны. (Примечание Й. Сефериса).

в водах Протеевых: Известный своими превращениями морской старец Протей обитал на острове Фарос у входа в гавань Александрии.

кровавясь прекрасным островом / Израненным – островом спокойным, сильным, невинным: Речь идет об установлении немецкой оккупации на Крите.

Усыпальница Александра Великого, согласно народным поверьям, находится в неприкосновенности “где-то” на территории Александрии.

с. 54

Из цикла “Дрозд”

Эпиграф: Плутарх, “Утешительное слово к Аполлонию”, 115d

с. 55

Любострастный Эльпенор

В лунном свете, / Бывает, статуи, словно камыш, колышутся / Среди живых плодов, статуи: Согласно традиции, Кирка была лунной богиней. Фантасмагорический свет луны, преобразующий материю, облегчает уподобление. Среди бела дня картина была бы намного сложнее. (Примечание Й. Сефериса – из «Режиссуры к “Дрозду”»).

Виденья в зеркале – тела былые, / Испытанное ими наслажденье: Здесь имеет место реминисценция (замечу, умышленная) Кавафиса, который для меня поэт, смотревший на наслаждение из окна тленности и могилы. (Примечание Й.Сефериса из “Режиссуры к “Дрозду””).

с. 58

Свет

с монетой в зубах: В Древней Греции при погребении покойнику вкладывали в рот медную монету (обол) для уплаты мифическому лодочнику Харону за переправу в царство мертвых.

Лекифы белые: Белыелекифыизначально были для древних погребальными сосудами. (Примечание Й. Сефериса).

Смех волн: Ср. “и волн морских несметный смех” – Эсхил, “Прометей Прикованный”. (Примечание Й. Сефериса).

Идущий переступить плиты незримые: Ср. Софокл, “Эдип в Колоне”, 1679–1682:

Да, его не погубила

Ни война, ни бездна моря.

Принят он равниной темной…

Смерть таинственно пришла.

(Примечание Й. Сефериса).

свежая ветвь: См. “Эротокритос”, I, 57–58. (Примечание Й. Сефериса).

Скорпионово сердце– звезда Антарес, самая яркая звезда в созвездии Скорпиона, cor Scorpionis. (Примечание Й. Сефериса).

грайи: У Гесиода (“Теогония”, 270) грайи “прекрасноланитные… Прямо седыми они родились…” (Пер. В. Вересаева). Одна из них “прекраснопеплосная”, другая – “шафраннопеплосная”. Этих грай я имел в виду. Дочери Форкия в “Прометее Прикованном” (793), “лебедеобразные”, с одним общим зубом и одним общим глазом – уже другая история. Я не так представлял себе грай: другое дело, что впоследствии предания перепутались. (Примечание Й. Сефериса).

Кто не любил никогда, полюбит на свету: Ср.Cras amet qui numquam amavit(“Завтра полюбит тот, кто никогда не любил”) – эпод из “Pervigilium Veneris” (Примечание Й. Сефериса).

ст. 77: не зная: Как, напр., в “Эротокрите”, I, 1365.

с. 60

Из цикла «Бортовой журнал, III»

Эпиграф: Еврипид, “Елена”, 148.

архонтикон– старинные дома зажиточной части греческого общества с характерной архитектурой.

Варосия– местность на Кипре близ Аммохоста (Фамагусты).

с. 61

Взываю к богине

Название: “… а когда женщина сядет там, то не возвращается домой, пока кто-нибудь из чужеземцев, бросив деньги, ей на колени не соединится с ней внутри святилища. При этом бросивший деньги говорит: “Взываю к богине Милитте”. Милиттой же ассирийцы называют Афродиту… И в некоторых местах Кипра есть схожий с этим обычай”. Геродот, I, 199. (Пер. Г. Стратановского). (Примечание Й. Сефериса.)

Стопы смуглые:γριβά: с черно-белыми пятнами. (Примечание Й. Сефериса.)

с. 62

Елена

Эпиграф:

Еврипид, “Елена”, 148–150, 582, 705–706. В оригинале на древнегреческом.

Платры– местность на Кипре. Пано-Платры (Верхние Платры) известны как горный курорт.

Скорпионово сердце– см. прим. к стихотворению «Свет», III, 70.

взморье Протеево– см. прим. к стихотворению “Июньские дни 41-го”, ст. 5.

“Нет, неправда!.. на землю славной мужами Трои!”: Парафраза знаменитой “Палинодии” Стесихора (Платон, “Федр”, 3243а).

(корабль) синеносый: традиционный русский перевод этого гомеровского эпитета – “чернобокий”. Здесь выдержан “перевод” Й. Сефериса.

с призраком, словно с существом подлинным: Ср. Данте, “Чистилище”, XXI, 136: “Я тени принимаю за тела”. Этот стих стал эпиграфом к “роману” Сефериса “Шесть ночей на Акрополе”.

Столько тел брошено в челюсти моря и в земные челюсти: Реминисценция фрески северной апсиды нефа в храме Богородицы Асину на Кипре (сцены Страшного Суда с персонификациями земли и моря, Раем и святыми).

Что есть бог? Что не есть бог? И что есть между ними?: Еврипид, “Елена”, 1137.

Ради рубахи пустой, ради некоей Елены: Один из моих друзей, прочтя рукопись, вспомнил: “В те годы (второй мировой войны) официальные (английские) мобилизационные плакаты на Кипре гласили: “Сражайтесь за Грецию и Свободу” (“Официальные документы Палаты Общин”, 5 мая 1955 года). (Примечание Й. Сефериса.)

с. 65

Воспоминание, I

И я только с тростинкой в руках: Ср. “И дана мне трость, подобная жезлу…”, “Откровение Иоанна”, 11.

Почтенные– Эринии-Эвмениды.

Мы – семя, которое умирает: Ср. “Евангелие от Иоанна”, XII, 24: “Если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно, а если умрет, то принесет много плода”.

с. 67

Торговец из Сидона

Стихотворение написано под влиянием поэзии К. Кавафиса («Итака», «Юноши из Сидона», “Год 31 до Р.Х. в Александрии”) и содержит напластования подчеркнуто колоритных реалий из самых разных эпох истории Кипра (античность, венецианское и турецкое владычество).

Эпиграф(AP II, 103-104):Христодор– поэт из города Коптоса близ Фив Египетских (V-VI вв. н.э.), известен как автор ряда – “Патрий” (произведений об основании городов – Константинополя, Фессалоники, Милета и др.), а также ряда других эпических произведений (“Лидиака”, “Исавриака” и др.) и прежде всего “Описания” около 80 статуй в термах Зевксиппа в Константинополе, которое включено в “Палатинскую Антологию” (II, 1-416).

Юный торговец приплыл из Сидона: Ср. “Кинуркос, юный торговец, прибыл из Константинополя” (кипрская народная песня), “Юный торговец прибыл из Константинополя” (Грипарис). При этом “Сидон” является влиянием Кавафиса (“Юноши из Сидона”, а также “Год 31 до Р.Х. в Александрии”). (Примечание Й. Саввидиса).

Не убоявшись разгневанного Посейдона: Аллюзия к “Итаке” Кавафиса.

Плющ во дворе задрожал: там турчанка младая / Пальцами, как перламутр, на нем листву обрывала…./ Словно во сне, про платок напевая чуть слышно, про шитые розы: Ср. критскую народную песню “Филидем” и другие схожие народные песни. (Прим. Й. Саввидиса.)

в Салмакидовом русле: «Салмакидов – распутный, женообразный. От источника Салмакида, где по преданию Гермафродит превратился в андрогинна». (Примечание Й.Саввидиса). Салмакида – источник и крепость на горе на окраине Галикарнасса, а также имя нимфы этого источника. Миф о превращении Гермафродита см. Овидий, “Метаморфозы”, IV, 285–388.

с. 69

Пенфей

Наиболее известные изложения мифа о Пенфее содержатся у Еврипида («Вакханки»), Феокрита («Идиллия», XXVI), Овидия («Метаморфозы», III, 511–733) и Нонна Панопольского («Деяния Диониса», XLIV-XLVI).

с. 70

Воспоминание, II

Аид и Дионис – одно и то же: Гераклит, фрагмент 2 15

с. 71

Саламин Кипрский

Эпиграф: Эсхил, “Персы”, 894–896.

Святой Епифаний– раннехристианская базилика на территории археологического заповедника Саламина Кипрского.

Господь над многими водами: “Псалом 28”.

“У земли нет колец: не взвалить ее на плечо, ни сильному, ни слабому”: слова из «Воспоминаний Макриянниса», замечательного памятника простонародного греческого языка начала XIX века, которому посвящено эссе Сефериса.

Остров есть: “Остров есть пред землями Саламина”– Эсхил, “Персы”, 447 – начало рассказа вестника царице Атоссе о разгроме персов в битве при Саламине.

И те еще, что молились, / Когда раскаленная сталь корабли пилила: В одной южноафриканской газете я прочел (сентябрь 1941 года) молитву, составленную для своего корабля капитаном третьего ранга Hugh Beresford’ом R.N.: “Господи, любящий Отец наш… Помоги нам помнить истинные причины войны – бесчестие, жадность, эгоизм и отсутствие любви – и да изгоним мы их с этого корабля, чтобы стал он образцом нового мира, за который мы сражаемся”. Он погиб в битве за Крит. (Примечание Й. Сефериса.)

Глас Господень над водами: “Псалом 28”.

с. 74

21. Еврипид, Афинянин

Состарился он средь огней Трои / И в каменоломнях Сицилии: “Дословно это должно значить, что поэт “Елены”, “Троянок” и “Вакханок” (480–406 гг. до н.э.) был молод в 1200 г. до н.э. и стар в 413 г. до н.э.”. (Примечание Й.Саввидиса).

средь огней Трои: Ряд трагедий Еврипида посвящен взятию Трои и судьбе героев Троянской войны.

в каменоломнях Сицилии: Многих афинских пленников, трудившихся в каменоломнях, их враги сиракузяне освободили якобы из любви к творчеству Еврипида. См. Фукидид, VI, 87; Плутарх, “Никий”, 29. Этот же мотив у Сефериса – “Сад с фонтанами” (“Мифисторема”), “Мужчина” (“Стратис Мореход описывает человека”), “Последний день” (“Бортовой журнал”, I).

Нравились ему пещеры у песчаного берега и картины моря: Относительно недавно на Саламине открыта обращенная в сторону Пирея “пещера Еврипида”, в которой афинский драматург работал над своими произведениями.

сеть богов, в которую они нас ловят: «Общее место» в поэзии Древней Греции. См., напр., Ивик, фр. 287 Page, Эсхил, “Персы”, 112; “Агамемнон”, 1115; “Прометей”, 1078.

Был он угрюм, друзей у него было мало: См. “Жизнь Еврипида”.

Пришло время, и его разорвали собаки: См. “Жизнь Еврипида”, 48 слл.

с. 75

Энкоми

Название: Энкоми– крупное поселение близ Аммохоста (Фамагусты) с кварталами городского типа, позволяющее составить впечатление об урбанистическом и экономическом развитии Кипра в течение пяти веков (XVI–XI вв. до н.э.). При жизни Й. Сефериса раскопками этого города занимался Департамент Древностей Кипра под руководством П. Дикеоса (1948–1958 гг.), а также Французская Археологическая экспедиция Энкоми под руководством Клода Шеффера (с 1947 года до 1974 года).

ст. 21–24, 33–37: См. Апокрифическое Евангелие от Иакова, XVIII, 2. (Примечание Й.Саввидиса).

Одигитрия(“Путеводительница”) – эпитет Богородицы на иконе, написанной евангелистом Лукой. Здесь речь идет о девушке, принимавшей участие в раскопках, которая называла себя Афродитой Одигитрией.

с. 77

Из Дневников («Дни. V»)

Галикарнасс

Перевод выполнен по изданию Γ. Σεφέρη, Μέρες Ε (1945-1951), Αθήνα: «Ίκαρος», 1977 σ. 194 с учетом издания «Ποιήματα», Αθήνα: « Ίκαρος», 2014.

SALVA NOS DOMINE VIGILANTES CUSTODI NOS DORMIENTES: «Господи, спаси нас бодрствующих, защити спящих». Надпись на стене крепости рыцарей ордена Святого Иоанна (госпитальеров) в Галикарнассе.

по соскам, как мелкие красные перцы… – стих, опущенный в издании 2014 года.

Кики Димула

Афинский Акрополь

с. 81

«Британский Музей (Элгиновские мраморы)»

В 1811 году бывший посол Великобритании шотландский лорд Элгин получил от султана фирман, позволявший вывезти с территории Оттоманской империи памятники античного искусства. В 1801–1812 годах задействованные для этой цели мастера (в том числе итальянский художник Лузьери и русский художник Федор Иванович по прозвищу Калмык) изъяли с Афинского Акрополя около половины сохранившихся мраморных памятников Парфенона, а также части архитектурного и скульптурного декора Эрехтейона (в том числе одну из шести статуй т.н. Кариатид) и Пропилей. Вместе с некоторыми другими эти памятники с Акрополя были отправлены в Англию, где с 1816 года находятся в Британском Музее, составляя там коллекцию т.н. «Элгиновских мраморов». С 1983 года Греция официально требует от Великобритании возвращения «Элгиновских мраморов».

Согласно народному преданию, ночью можно слышать плачь оставшихся на прежнем месте Кариатид по своей похищенной «сестре». В настоящее время оригиналы статуй Кариатид находятся в Музее Акрополя вместе со слепком Кариатиды Британского Музея.

Дельфы

с. 83

Соответствующая территория

Возничий– знаменитая бронзовая статуя, дар Полизала, тирана сицилийского города Гелы, посвященный в святилище Аполлона в 474 г. до н.э. Некоторые искусствоведы считают эту статую своего рода гранью между искусством архаики и классики.

с. 84

Развалин разрушенье

Лета– Забвение. Близ пещеры-оракула Трофония существовали источник Памяти (Мнемосины) и источник Забвения (Леты), а также «трон Памяти» (Павсаний, IX, 39, 8–14). Пещера Трофония находилась в Лебадии (в совр. произношении «Ливадья»), по дороге к Дельфам с востока, откуда и прибывало в Дельфы большинство почитателей Аполлона.

дым рождающие– этимологизирующий перевод слова «табачные» (καπνώδη досл. «дымные»). Дельфийская прорицательница пифия приходила в пророческое исступление либо вдыхая испарения из расселины в храме Аполлона, либо жуя листья лавра.

Колонны, что остались…: Речь идет о развалинах храма круглой планировки на нижней территории заповедника (другое название «Фолос»), который получил название «храм Афины Пронеи», т.е. Предхрамовой (Προ-ναία), поскольку для большей части посетителей, прибывающих с востока, этот храм находится «перед» главным храмом Дельф – храмом Аполлона.

Προναία – Προνέα: В новогреческом языке произношениеαίиέодинаково. Разница между этими двумя словами якобы только орфографическая, однако в действительности также смысловая.Προ-ναίαможет восприниматься также какΠρο-νέα, т.е. «Пред-Юная», «Пред-Новая».

то, что подано на стол: т.н. «кувер» – французское слово, ставшее в греческих ресторанах обозначением еды, обязательно присутствующей на столе (хлеб, оливковое масло, уксус и т.п.).

с. 86

Пуп Земли

вода говорливая– «пророческая» вода Касталийского ключа. Здесь употреблено древнегреческое выражение (λάλον ὕδωρ) из знаменитого прорицания пифии, данного Орибасию, посланнику императора Юлиана Отступника, смысл которого в том, что пророческая сила Аполлона (и вера в олимпийских богов вообще) уже исчерпалась.

СДЕЛАНО – формула, встречающаяся на античных памятниках. В оригинале – древнегреческая «диалектная» форма ΕΠΤΟΗΘΗ.

Пуп Земли– камень, установленный в храме Аполлона в Дельфах, в ознаменование того, что именно там находился «пуп» (греч. «омфал») земли. В оригинале – древнегреческая «диалектная» форма Γᾶς ὀμφαλός. Местонахождение нынешнего «туристического» омфала у Сокровищницы афинян несколько условно.

Эпидавр

с. 90

Эпидавр

«три тысячи лет назад»– слова из стихотворения Й. Сефериса «По поводу чужого стиха»: «Он стоит, огромный, шепча из поседевшей бороды слова нашего языка, как говорили на нем три тысячи лет назад» (об Одиссее).

с. 91

Эпидавр – «Медея»

Спирос Эвангелатос (1940–2017) – выдающийся греческий режиссер, занимающийся главным образом древнегреческой драмой (трагедией и комедией).

Ахайя

с. 93

Античный театр: Эги-Эгира.

Эги и Эгира– античные города в Ахайе на Пелопоннесе. 150

Сноски

1

Стихи Кавафиса были представлены на суд читающей греческой публики известным писателем Григорисом Ксенопулосом в 1903 году. До того Кавафис публиковал стихи лишь для узкого круга своих александрийских друзей.

2

Речь идет о т.н. «Признанных» стихотворениях. Кроме того, опубликовано также 27 «Отвергнутых» (главным образом, изданных поэтом в 1886–1898 годах), 75 «Неизданных», а также 30 «Незавершенных» стихотворений, вышедших в свет после 1968 года. На русском языке наиболее полные издания стихотворений Кавафиса –Русская Кавафиана. / В 3-х ч.; сост. С. Б. Ильинская. – М.: ОГИ, 2000;К. Кавафис. Полное собрание стихотворений. / Пер. с греч. – М.: ОГИ, 2011. Несмотря на обилие русских переводов стихотворений Кавафиса, мы, тем не менее, сочли необходимым предоставить переводы в соответствии с несколько иными художественными и филологическими принципами. Почти все они вошли в сборникСабин. Итака: Ответы Кавафису. СПб.: «Алетейя», 2013. Там же опубликованы стихотворения, написанные «по мотивам Кавафиса». Сборник «Итака» посвящен великому поклоннику творчества Кавафиса С. Аверинцеву, который был влюблен в поэзию Кавафиса и неоднократно призывал полюбить ее и автора названного сборника. Перевод стихотворения «Возвращение из Эллады» появился под влиянием устных пересказов-перепевов С. Аверинцевым некоторых стихов Кавафиса.

3

Это были «отвергнутые» стихотворения, а также ранние стихотворения Кавафиса.

4

Кроме Александрии, Кавафис провел значительную часть детства, а впоследствии еще несколько лет в Англии (Ливерпуль и Лондон), более двух лет в юности на родине своих предков – в Константинополе, бывал также во Франции. Афины Кавафис посетил в 1903 году, а также провел там более длительное время в связи с вынужденным лечением в 1932 году, уже незадолго до смерти.

5

В настоящем сборнике представлены все, говоря очень условно, «антиковедческие» стихотворения К. Димула. Отбор стихотворений для настоящего сборника был любезно сделан и предоставлен дочерью поэтессы Элси Димула с согласия издательства «Икарос», которому принадлежат также наиболее авторитетные издания творческого наследия К. Кавафиса и Й. Сефериса, положенные в основу настоящих русских переводов.