Роза ветров

Лес (север, мария-фернанда)

Быть может, правы древние: есть дух -

Хозяин леса… Вспоминать не надо

Седого старца гетевской баллады

Да лешего с ягою. Что за слух!

До жертв и взяток не охочи тени,

Пусть в глубине столетий чародей

Из года в год у межевых камней

Пытался столковаться об обмене.

Его не видят торною тропой

Идущие по рыжей мертвой хвое

Былых времен безвестные герои.

Кто был один, но шли сам-друг, толпой -

Ушкуйников задорные ватаги,

С тиунами, боярами варяг,

Владетель гордый и лукавый враг…

Где был острог, где укрепленный лагерь,

Но недосуг, пожарища войны

Ослабят их. Тогда-то тихой сапой

Дух-лесовик своей мохнатой лапой

Укроет все… Останутся лишь сны…

Случалось, будто вы в лесу боязнью

Охвачены? Неведомой тоской?

Прислушайтесь! Под каждою сосной

Лопочет языком своим: «Сик транзит…» -

Могучий гений северной тайги.

А вы с лукошком белых по дороге

Идете к дому, смотрите под ноги,

Следы чужие топчут сапоги…

Крылатый огонь (север, Алексей Штрыков)

На помощь, на полночь, на вольный океан, На холод за пологом елей, Надеждой напитан, словами осиян, Слезами, что сердце согрели, Из каждого дома старухи-земли Для тех, кто со смертью поспорил вдали, — Крылатый огонь наших песен.

О белые кости ломаются ладьи, Вода поднимается пястью. И север усеян любимыми людьми, Ушедшими в поисках счастья. Но ты-то, мой милый, прорвёшься вперёд, Разыщет тебя и домой проведёт Крылатый огонь наших песен.

Родится и валится с пеною у рта Косматое племя чудовищ, Холодные когти хватают за борта, И в душу вцепляется горечь. Но бурю пропорет и ужас ночной Полярным сияньем, звездой путевой Крылатый огонь наших песен.

Встреча на Лазурном мосту (восток, Алексей Штрыков)

Над Лазурным мостом сладок воздух, как мёд, тягуч, Над Лазурным мостом угасает погожий день, Кумачовое солнце бросает последний луч На меня, на Лазурный мост да твой кистень. Брось повадки свои, завсегдатай глухих лесов, Нынче вся моя ноша — любовь да бумажный змей. Нынче ждёт моих песен, душой опалённых строф, Неприступная барышня в сумрачном замке Вэй.

Нынче ветер поднимет надежду под облака, Нынче сердце начертано будет на небесах. Брось затею свою, нынче ноша моя легка, Я забыл захватить даже разум да прежний страх. Над Лазурным мостом воздух прян, как наливка, пьян, Но уж если на нашу встречу я обречён, Приходи в это время назавтра — приду и я. Приходи, да кистень поспорит с моим мечом.

Придворная дама в годы скитаний (восток, мария-фернанда)

Это только роса… А подумать – дожди Колотили всю ночь бедный домик монахов… А рассвету – увы! – не сказать: «Подожди!» Смена дней и ночей – разве повод для страха?

Средь сокровищ людских – выше всех красота, Только ночи и дни к ней не станут любезней. Знатных юношей нет, чьи шептали уста О жестокой любви сладкозвучные песни.

Среди них был один… Как ненастной порой Поверять его страсть непосильным обетом? Неуемную грусть дарит милой герой, Ворох броских стихов – тьме грядущих поэтов.

Пусть котомка легка, тяжек груз давних лет — Легкомысленный смех неприступной гордыни. С видом горных вершин может спорить лишь цвет Непослушных волос бывшей юной богини.

Разгоревшийся пыл всех киотских повес Не согреет вовек одинокую гостью. Он, который любил, маска будущих пьес, Будет жить, но в путах и обиды, и злости.

Здесь недолог приют. Только ночь отдохнуть Среди каменных плит, под крылом криптомерий Где-то в дальних горах. Шаг за шагом – и в путь. Кармы точен закон. Мера строго за меру.

Эпос (юг, мария-фернанда)

«Вождь ранен в плечо, но как камень спокоен, Недаром он признан умелым бойцом. Двенадцать копейщиков, вражеских воинов, Робея, его обступают кольцом.

Есть верное средство для скорой защиты…» Из памяти вдруг ускользнула строка. О боги! Как много теперь позабыто Таинственных звуков ее языка.

Она ведь так много их знала когда-то, Сказаний и песен соседских племен, Когда господин лейтенант-губернатор Не думал еще покидать Альбион.

Сегодня сэр принял особые меры, Себя оградив от докучных забот, И книгу «Роль женщин в поэмах Гомера» Он пишет спокойно. Допишет вот-вот…

Ждут дети в саду, под тенистой беседкой, А с ними она и шотландская мисс, Быть может – незримо – далекие предки… Да шепчет заклятья чарующий бриз.

Лениво и сонно великое море, Жжет солнце угодья почивших отцов. Таким ли их лик отражался во взоре Охотников, ловчих, жрецов, мудрецов?

Как знать, различат в голосах океана (Они с каждым годом слабей и слабей) Потомки ушедших в нездешние страны Преданья и песни забытых вождей?

Встреча (юг, Алексей Штрыков)

«Помню, как наши тогда разошлись дороги. Пасмурный Эрфурт, толпы друзей, вокзал. Ты непонятно что лопотал о Боге, Я, разумеется, сразу же забывал. Вот и свела судьба, простофиля Дитрих. Сколько десятилетий шагали врозь… Мир разделился на яростных да на хитрых, А для таких, как ты, его не нашлось. Кто бы поверил, что сгинешь ты раньше прочих? Впрочем, и прежде — разве сказать, что жил? Ты закопал себя среди чёрных строчек И отказался от подвигов и вершин, Годы прошли в малярии да богомолье, Местные черти не вспомнят тебя через год…»

Герман наденет шлем — и на Багамойо, Чёрный, двуличный, про́клятый Багамойо. Он соберёт стрелков, и прикажет: «К бою!» Время не ждёт.

Вздрогнуло солнце, спущен курок — Рвётся судьба наружу. Герман читает в лицах восторг, Дикий восторг и ужас. Рыжим закатом прекрасен юг, Факел целует кровли, Мало историй — пиши свою, Желчью, огнём и кровью.

Герман проходит — по следу струится пламя, Знамя с орлами укутало небосвод. «Чёрные дьяволы режут друг друга сами, Так что и мы не особо грешим делами. Если б успел подумать, ты был бы с нами. Время не ждёт».

Время сбегает, секунды — выстрелы, В пепле и пыли петляет след, Не успеваешь собраться с мыслями: Догоняй и стреляй в ответ. Жизнь колотится в щеке у приклада, На кончике пальца у спускового крючка. Так правильно. Да, так надо. Иначе никак. Довольно ровных строк, Этот мир сам подбирает ритмы, В лицах восторг! Он дарит в лицах восторг! Он пылает огнём бесконечной битвы, В круговороте славы и лжи. И, сгорая с ним в бесноватой палитре, Герман видит: по полю проходит Дитрих. Босоногий Дитрих. Жив!

Енот, старуха и маис (запад, Алексей Штрыков)

Послушай утром, как звёзды плачут, хэй-о! Луна заходит за Аппалачи, хэй-о! В лучах рассветных, в ручьях несметных, хэй-о! Она, красавица, незаметна, хэй-о!

Я-хэй! Воришка тут как тут, Отец-енот, красавец-плут, Покуда звёзды слёзы льют, Он пальцы тянет к ней, Я-хэй!

Как луна хороша (и доволен собой проныра), Но ему-то, еноту, конечно же, ни к чему. И бежит он скорей через три потаённых мира По ветвистой тропе, известной ему одному. Убегает старик, укрывается ветхой ночью, Знает: времени мало, и неумолим рассвет. Знает: солнце проснётся в вигваме своём восточном — И скорее в погоню, в росе примечая след.

Хэй-о! Но он совсем не прост, Седой пройдоха Пёстрый Хвост: «Пускай меж облачных борозд Гремит твоё ружьё! Хэй-о!»

Где в расселинах сыро да сухо кричит сипуха, Где осётр и орешник ведут молчаливый спор, Горбоноса и вислоуха, живёт старуха, Чернолицая женщина родом с изнанки гор. Всё богатство её — это печь, да угля немножко, Да початки маиса, что взяты с чужих полей: Нужно к ночи успеть и большую испечь лепёшку — И сменять на луну, как воришка предложит ей.

Я-хэй, как в сотни тысяч дней, Муки, старуха, не жалей! Пеки лепёшку пожирней! Пусти луну в ручей, Я-хэй!

Послушай ночью, как звёзды рады, хэй-о! Не обноси свой маис оградой, хэй-о! Не жди на поле чужую руку, хэй-о! Уважь радетельную старуху, хэй-о!

Баллада об американских ужасах (запад, мария-фернанда)

В одном, умолчим мы название, штате Жил некий таинственный мистер. О нем вам соседи поведают кстати: «Причастен он к силе нечистой!»

Вот дом – Как иначе? – Он темен и мрачен, С претензией, что ли, на готику. Молва уверяла: «Живет с фамильяром, Пушистым и ласковым котиком».

Как Манфред и Фауст почивших поэтов, Он знал леденящие тайны, Какие века от наивного света Скрывал Мэриленд да Род-Айленд.

Пусть с виду сердитый, Был очень начитан, Тут шутки с сомненьями в сторону. В приличных гостиных На встречах из длинных Эффектно цитировал «Ворона».

Жизнь эта была и печальной, и горькой. Вы спросите, может, доколе? Пока не сошелся с вдовой из Нью-Йорка, Румяной и пухленькой Молли.

И в церкви старинной Под марш «Лоэнгрина» Повел к алтарю новобрачную. Жизнь с милой супругой И котиком-другом Никак не назвать неудачною.

Вы спросите, впрочем: «Кому это надо? Зачем мы прочли эти враки?» Так знайте: не может быть браком баллада, Раз дело закончилось браком.