Романтизм | Romantisme

ДВОЙНИК

Новый день. И утро ново.

Даты не было такой,

Но лишь чувство: будто снова

Мир мой тот же, что былой.

Ничего не изменилось.

Стол и толстая тетрадь:

Книга о полы разбилась —

Я не смог её читать.

Бюст Давида гордо, мрачно

Смотрит на мою кровать;

А природа скорбно плачет,

Словно Персефоны мать.

Лето точно улетело

На пестреющих крылах;

К шкафу я прошёл несмело

На скрипучих половицах.

В зеркало смотрю: мне предки

Передали сквозь года

Отблеск граней редких —

Гладь, что хладная вода.

Рама из седого клёна

С виноградовой лозой:

Даже юная Алёна —

С ним игралася порой.

Не любила дева очень

Старину. Старь не влекла,

Но не отводила очи

От темнеющего стекла.

Я в нём видел дух эпохи,

Старых лет и зим следы:

Моих предков дальних вздохи,

Потаённые мечты.

В нём я видел призрак важный.

Никому не говоря,

Я порой, бывало, даже

В нём расспрашивал себя.

Тёмный призрак.

Дух мой мрачный.

Doppelgängere — двойник.

В рясу тёмную, как в облако,

Он из тьмы моей возник.

Вскормленный моей печалью,

Взращённый моей судьбой,

Он душил меня молчаньем

В час, когда я был живой.

Он стоял, собой гордяся,

В польтах, шляпах и очках:

С видом графа или князя

На щегольских каблучках.

В дни, когда друзья просили

Долг, взаймы или секрет,

Позади они не зрили

Мой зеркальный силуэт…

В час, когда предатель новый

Друга старого сменил,

Призрак приходил в обновах,

Полный самых тёмных сил.

Ангел смерти? Нет, я бодр.

Дьявол? Кто ж я для князей?

Не судьба мне лечь на одр

Раньше всех моих друзей.

Так я жил с соседом тёмным,

О котором — в ум — молчал:

Был он человеком скромным,

И себя не обличал.

Так вчера в дождливый вечер

Он следил, как я пишу,

И заглядывал за плечи

(Знал, как я не выношу!)

— Мелок образ твой лукавый, —

Вдруг я начал свой укор, —

Ты, признаться, милый малый,

Ловкий и забавный вор.

Словно мальчик ты играешь

С камнем у прудов больших:

Право же, ты мало знаешь

Цель земных трудов моих.

— Ты не прав, —

Сказал мне призрак, —

Я не бес, ни призрак злой,

И не мальчик, что капризно

Возмущает твой покой.

Словно Гильгамеш сирийский,

Ты стал больше, чем ничто:

Зная твой упадок близкий,

Стал я твоим новым сном.

Как в противовес герою,

Я близнец твоей души;

Как в баланс жаре и зною

Бог морозы положил.

— Ты не прав сам, Каин тёмный, —

Мне не нужен ты вовек:

Без тебя я многотёмный,

Сам сумрачный человек.

Не прошу я отражений

У темнеющих зеркал;

Не прошу предвзятых мнений

С тех, кого бы я не знал.

— Но причины и их дети

Возмущают твой покой, —

Потому пришёл я снова,

Чтобы говорить с тобой:

Видишь ли, но в кабинете

Ты поставил мой портрет…

— Это зеркало, — я злился.

— Жаль, но это не ответ.

Долго ты искал ключ тайны,

Долго призывал друзей —

Я пришёл к тебе с окраины

Мрачной родины моей.

Где эпохи — там тираны,

Где пейзажи — человек,

Где всё просто — будут тайны;

Вечность света — тёмный век.

Где любовь — там и разлука,

Коль не с нею, так с собой;

Где ученье — там и скука,

Где безделье — там и вой.

Если ночь — звезда на небе,

Если солнце — туч стада…

— Будет ли покой мне, реббе? —

Тень ответил: — Никогда.

Нет здесь рая, друг мой,

Знаешь: рай потерян, карты нет.

Каждый сам себе рисует

Путь-дорожку в лучший свет.

— Я дойду.

— Охотно верю.

— Я дойду, — я настоял.

— Я боюсь: дойдя до цели,

Вспомнишь ты тотчас меня.

Ибо там, я слышал слухи,

На краях плаща Отца

Развлечения так сухи —

Скуке райской нет конца.

Сам подумай: там святые

И пустынники одни;

Песни все у них простые

И не веселы они.

Дни проходят очень долго,

День и ночь — единый день…

Гром. Удар. Фонтан осколков

Разлетается везде.

С этих пор (всё скоротечно)

Пролетело пару лет.

Лишь поэма о той встрече

Мне напомнит силуэт.

Зеркало тогда разбил я

Бюстом гипсовым царя,

И с тех пор двойник исчезнул,

Осерчавши на меня.

Я

Я — точка холодная в речи без слов;

Я — шея, сковавшая пару голов;

Я — блик и горение двух непохожих светил;

Я — двойствен, и я постоянно один!

Жизнь — как удар, но я — две защиты;

Я — крест подо мною, священной плиты;

Я — ветер, перила и дождь Петербурга;

Я — Пётр Первый, святая Вальпурга.

Я — Польши столица: Варшава и Краков;

Я — символ, имеющий тысячу знаков;

Я — солнце и дождь, орошай и пустыня.

Я есть смирение,

Я — и есть гордыня.

Я не существую, однако летаю.

Я ведаю всё, но ничто здесь не знаю.

Я — преступление. Я — покаяние.

Я — изречение.

Я — есть отчаянье.

Я день существую, могу — целый век;

Рождённый на суше, бежавший из рек.

Я — есть огонь и клубящийся снег.

Я — есть животное.

Я — человек.

ПОСТУЛАТЫ

Далекий путь.

Прощальный взгляд.

И долгая тропа:

Рука, что положила меч, —

Уж не моя рука.

Удар хлыста в бока коней —

Я продолжаю бег.

Корабль, что сошел на берег, —

Не мой корабль вовек.

Я слышал сказки о врагах,

Что скрылись за горой:

Но воевал всю свою жизнь

Лишь со своей душой.

Шел я, когда взошла луна,

Вдоль золотых красот,

В тот час, когда плеяда звезд

Цветила черный свод.

Бежали синие стада

Темнейших облаков,

Чтоб не вернуться никогда

Во веки веков.

И темной жаждою томим,

Я крался вдоль домов,

Молился, чтобы серафим

Сошел с тех облаков:

Чтоб он облегчил тяжкий ум

И на мои весы

В противовес свинцовых дум

Ответ свой положил.

Но не дождался я его,

И сам себе сказал:

«Я не могу узнать всего, —

Мне врут мои глаза.

Язык мой, что слагает речь,

Все меньше — мой язык.

Рука, что долго держит меч,

Мне не принадлежит.

Врагов, что я искал вокруг,

Я в час сей не найду, —

Они украсят мой досуг,

Когда я их не жду».

Ничто не вечно под луной:

Ни молодость, ни спесь.

Я мыслью не живу одной —

Я очень разный весь.

И разны все, и разен мир,

Широк и многолиц;

И пал мой идол и кумир,

Как мост моих границ.

В конце концов корабль пришёл,

Я дал ему вздохнуть:

Я огляделся и... нашёл.

Окончен

Долгий Путь.

ТАНЦУЮТ ДВЕ ТЕНИ

Рядом с человеком всегда есть противоположные друг другу силы, — в борьбе которых он может либо узнать себя, либо проиграть этим силам.

Танцуют две Тени по миру, кружа,

Летая по странам и людям служа:

Их пляски — меж нами, на каждом шагу,

Где дьявол шлёт хулу, а ангел — хвалу.

Их танцы известны, работа — черна,

Их утро белёсо, а полночь — темна.

Два братца, две девы, и муж, и жена;

Хозяин их — Господь, а друг — Сатана.

Танцуют две Тени, как гордый джигит,

Их взоры застыли, а сердце — горит;

Их танцы меж нами, танцуют вокруг,

Скользят между замков, дворцов и лачуг.

Две Тени — два спутника мира людей,

Властители тайн, всех бесед и идей.

Где слово — там Тени; где речи — там мрак.

Те Тени решают, кто прав, кто дурак.

Те Тени решают — упрятать одно,

Но высказать правду, где всем всё равно.

В их власти — утайки, бравады и бред,

Влюблённые сказки и песни побед.

В их власти всё сущее в наших сердцах:

И счастье, и храбрость, и горе, и страх.

Мерило мерил — верный титул для них;

Судейство — призвание этих двоих.

Людские конфликты, предметы войны —

Две Тени судить, как угодно, вольны.

И Тени, как люди, — и бой меж собой

Ведут за порядок, за наш мирострой.

Но правда бывает различна — вот суть:

Где тьма для иного, — другой видит путь.

Где речь непонятна в ушах старика,

Там маленький мальчик сплетает слога.

Где твёрдые камни — там стелется мох;

Где адские козни — там, всё же, есть Бог.

Где холод и ветер под толщей снегов, —

Природа ждёт воли от зимних оков.

А Тени две пляшут, смеются, кричат,

Тяжёлый груз смыслов с собой волочат.

Их двойственность — суть, подарённая нам:

Две Тени скользят по сердцам и губам.

Две Тени — два друга, едины как Бог,

Две Тени — распутье, сплетенье дорог.

Летают с ключами от всяких бесед,

В их власти и мысли, их тьма и их свет.

Смеются и плачут, и пляшут, кружа —

Две тайны, две истины, два миража.

Имена Теней — Правда и Неправда.

Танцующие миражи, слуги наши,

Понятия добра и зла, которыми,

Якобы, управляют Господь и Сатана, —

Но служат они лишь двойственному роду земли — людям.

СТАРЫЙ МОРЯК

Бриз с моря склонился над сенью

Портовых дерев.

Тоска — мой неявленный гнев,

Нерассказанный грех.

Я мачты поднял, что лежали во сне,

Но что я искал в незнакомой стране?

Мне старый моряк перед смертью сказал,

Как мне быть и как жить.

Но я ненавижу их всех

И я не хочу их любить!

В глаза посмотрю теням, что явились ко мне,

В сверкающей бликами ада,

Злой зеркальной мгле.

Я много страдал от себя

И любил лишь свой лик,

О чём не имел представлений

Безногий старик.

Ты знаешь, моряк, кем я был, кем я стал?

Я рыбак, рыболов, мореход... Я устал.

Меня проклинали —

Я гордо смотрел на врага,

И мной восхищались —

И в песню вставали слога.

Моя мать ушла,

Не сказав мне ни слова вослед.

Печально звезда промерцала —

Бессмертия нет.

Корабль я гнал,

Чтоб ни в жизнь ни сойти на причал,

Стараясь забыть, кто я есть

И с чего начинал.

Поэтому, старый моряк,

Что смерть встретил в порту, где я встал,

Ты вовсе не знаешь,

То, кем же я был, кем я стал.

КОРОЛИ, MON CHERI!

Говорила ты о чувствах, Mon Cheri,

Так, как завещал нам этикет:

В небе блекли захудалые огни,

Бледен был луны полночный свет.

Освещал он мертвенный Версаль

Где-то на другом конце планеты:

Не блестит он ныне так, как встарь,

Где в его стенах писались этикеты.

Говорила ты о чувствах, Mon Cheri,

О своих сокрытых побуждениях;

Как порой трагически они

В своих явных

И неявных проявлениях!

Ты прекрасно знаешь мою страсть —

Век Луи и век Елизаветы.

Я однажды написал тебе:

«Упасть

Не дает мне нутренность поэта!»

Я читал, как шла Мари Стюарт

За короной —

Рухнула в трех царствах!

И смеялся, когда шатких прав бастард

Стал отцом большого государства.

Научили меня книги, Mon Cheri,

Что победа —

Очень хрупкий

Призрак;

Нас ведет по линии судьбы

Воля случая

В туманности каприза.

Да, я много думал, Mon Cheri,

Как бы осветить вдруг ночь огнями:

Этикет? — не учат короли!

Mon Cheri, учусь я королями!

МОЙ ДРУГ К.

Как маркиз де Сад и Дон Жуан,

Друг мой конспектировал в тетрадях

Те законы покоренья дам,

Что ему навеяли их платья.

Много думал, больше ел, дремал,

Как подскажут снов его сюжеты,

Выспавшись, он сразу начинал

Подбирать красивые манжеты;

И, с ног до головы вооружённый

Лучшими изысками одежд,

Шёл к зазнобам, как приворожённый,

Поражая мастерством невежд.

Дамы разные его обман любили!

Я, дивясь сим, шёл вослед за ним,

И, прошагивая шаг за шагом мили,

Я нашёл его несчастным и смешным:

Как положено истории без правил,

Жизнь внесла ремарку в жизнь его.

Сцену, заболев, мой друг оставил —

Жизнь без смысла сделалась тюрьмой.

«Ach so gern!» — он записал однажды,

«Vixi» — завершил он долгий путь.

В реку страсти не заходят дважды —

Лучше в первый раз в ней утонуть.

«Угасают лучшие пожары!» —

Восклицал мой друг, влюбляясь снова.

Он желает мемуары записать,

Как его любимец — Казанова.

ФИОЛЕТОВОЕ КОЛЬЦО

Сгибая крылами дол ангельских сфер,

На горе сотрясается зверь Люцифер:

Он в длани когтистой сжимает кольцо

И бросает кольцо свет ему на лицо.

В преливах эфирных прекрасно оно...

Сатана положил на земле нашей зло,

Но не может, не может ни в прах низвести,

Ни сломать, ни на небо забросить,

Ни светоч достать

Из кольца, что сжимает в ладони.

От того дьявол бешеный стонет.

И с небес на него смотрит сам Михаил, —

Люцифер падший, полный истовых сил,

Прокричал на непавшего брата:

— Я построю дворцы и палаты!

Сотни царств я по слову свому возведу,

Буду царствовать в землях, на море, в аду,

Буду царствовать с юга на север,

С востока на запад, как ветер!

Я страшные зерна вдоль света зарыл,

Я в этой юдоли буранами взвыл,

Возгласив здесь свое превосходство!

Искушать будут всех, кто родился и жив,

Кто был свят и безгрешную жизнь не прожил.

Будут знать мою волю за правду они,

Будут жаждать, влача свои жалкие дни,

Лишь блага, что даю я рукою!

На длани свои посмотрел Сын Зари:

— Все царства земные и их же цари

Пусть кормятся с когтистых рук этих!

На пурпурных пальцах его пышет смола,

Только в дланях, блистая почти добела,

Источая свет благостный высших миров,

Против бывшего друга гневится кольцо.

В дни, когда он был лучший из всех херувим,

Оно верно ступало по небу за ним;

На перстах прекрасных светило оно

Фиолетовым светом небесных миров.

— Передай же Отцу, что кольцо это я

После каждого случая буду давать

В бестелесные руки людские.

Хоть один, хоть один, на него поглядя,

Скажет дьяволу, что он не хочет отдать

Его свет, его блеск, внеземную красу

На богатства и власть, что ему я несу, —

То тогда пусть я буду повержен!

Но пускай хоть один, хоть один, поглядя,

Его бросит от сердца, как злое дитя, —

Отречется от блеска его красоты,

От божественной сути, святой простоты,

И возьмет все дары, что ему предложу, —

То тогда я на небо посланцем войду,

В белоснежной короне и в красных шелках,

И внесу человечишку к вам на руках.

Станем мы в царских ангельских платьях!

Пусть увидите вы не с небес, а вблизи,

Как ничтожны в своих умозреньях они,

И припомните долю мою, мою стать,

И как не хотел я перед ними склонять

Ни чела, ни колен, ни объятий раскрыть.

Вам проклятий моих ни за что не забыть,

Когда сброшу презренного с неба

На свободного сердца потребу!

Пусть летит он, как я, чтоб разбиться оземь,

Пролетит над землёю он дней долгих семь,

Пусть узнает, что он потерял навсегда.

В преисподнюю же снизойдет он тогда, —

И пусть плачут о нем ваши братья!

Будет так, — молвил, лишь уходя, Михаил,

И сокрылся во тьме средь небесных светил.

Ну а дьявол сказал, сжавши вежды к груди:

— Ах, кольцо, фиолетовым светом свети!

Не томи дух надеждой и не скорби,

Только правду как высшую ценность люби!

С этих пор не покоен дол ангельских сфер,

К часу час, все вступает в него Люцифер,

И одежды его белоснежны, как снег:

Неизменно в руках его человек.