Родина любит птиц

Муза

Закурю я свою сигарету.

Тихо бацает музыка сфер.

И за то, что бессмертия нету,

Полюбил я трехсложный размер.

Полюбил я, когда вдохновенье,

И когда мы сошлись и молчали.

Здравствуй, сонная фея презренья,

Моя старая дева печали.

Кто ты, радостный варвар лобзанья,

Что глаза твои всмерть голубые,

Медсестра ли ночного терзанья,

Ведьма розовых сна ли, любви ли.

Мы как два недобитых солдата

Во рванье из защитного цвета.

Я как пьяный фельдфебель заката.

Ты как юный полковник рассвета.

Если что-то, то это лишь снится.

Мы одни, а с тобою нас двое.

И за всё это всё нам простится.

И спасибо тебе за такое.

Ночью осеннею летом

Разное любо сиденьями,

А любовь, та – сидень-целованьями.

Всякими ночью осенними

Днями-вечерованьями.

Тенями тайны за стёклами,

Чудными чады зачатьями.

Тополистого воздуха тёплого,

Ночия прелюбознатие.

Позавчерашнего запроста

Именем куплено времени

До какого-то первого августа

Ветреной полночи темени.

Жёлтого листьев деревьями

Всё проходило напрасно,

И птиц проходило кочевье

Небесами, осеннее, ясными.

Каменен дом триэтажный,

Он древесных скамей горячее,

А спящая грёзой бесстрашною

Всё спит у меня на плече.

Синими светла мела

Синими светла мела

Вьюгами зима бела.

Оспминаю тишиною,

Как зимою мгла бегла.

Голубее сини, лёд

Леденеет снами вод.

Тихо вечером спокоен

Снег лежит и снег идёт.

И вот зимы последний год.

Настала кутерьма,

И, чёрной ночи тьма,

Качалася тюрьма.

Когда придумается дума вековая

Когда придумается дума вековая,

Знай, человечица грустот и веселес:

Мой ветронорд, мои стяжанья навевая,

Тебя не выпутает в яблоневый лес.

Ты покидала эти мирные перины,

От снозерцаний тихо к жизни перешла,

Крутила вены самострунной гитарины

За тех, кто в море, и без тутошнего зла.

От гитарины звенной, выбитой на ритм,

Сидим как камни, грея в сердце яд светил.

Хотя-нибудь, я тоже вышел сибаритом,

О той же гнёздной высоте всегда крутил.

Но что за страх и песня влагу волноводят

На манихейски красных радиоустах,

Что нужно чёрным дырам низменных мелодий

В моей душе всегда остаться на местах.

Не адомильствуй всуе, туся дорогая,

Назначь удел за киновизир голубой.

Мой дуевест, мою ладонь перебегая,

Не опылит кувшинок неба за тобой.

Запомнил тебя

На краю оцеана и Медитерранского Понта,

Ты ещё не дышала тогда под созвездием Льва,

Сарацины от Гвадалквивира и до горизонта

Растащили латинских вакханок и их кружева.

В это время моголы и скифы без всяких усилий,

Выходя на Евразию из-за китайской стены,

Проникали в Пирей, попадали в анналы, топили

Корабли золотых амазонок, приплывших с Луны.

В это время в Египте считали рабынь и кометы,

И, пока Одиссей замыкал на Итаке свой круг,

Аргонавты, поэты, бурбоны и плантагенеты

Погибали от рук младогрудых лесбийских подруг.

Селениты, троянцы и кельты делили Елену,

Покупали наложниц, графинь, выходили на бой,

Уходили под землю, и где-то в дыму голоцена

Я увидел, запомнил тебя и простился с тобой.

Шли эоны, и капало время, слеза за слезою,

И любовные гунны, тесня голубых марсиан,

Шли войной, исчезая в пустых берегах кайнозоя,

И темнеющий Венус глядел в мировой оцеан.

Иногда настаёт мировая война

Иногда настаёт мировая война,

По которой снимают кино,

И когда у солдата бывает жена,

То его не убьют всё равно.

Например, наступаешь вперед, как солдат,

Обещая жене, что вернусь,

Но убитый лежишь и, пока не съедят,

Умираешь от смерти, как трус.

Февраль

В чёрного меха куртке

По белого свету земле

Шлося легко с самокруткою

Календаря в феврале.

И февраль стоит декабрём

Самого января впереду.

Их приёмный наёмник втроём,

Я способен замёрзнуть во льду.

Синяя птица от холода,

Благослови мя, влекомого

На замерзание с голоду смолоду

Тут недалеко.

Остановиться у дерева сломанного,

Скрыться под ним навек,

Незабвенно утерянный, словно

Чистый, как белый, и белый, как чистый снег.

Что снег, что лежит и не тает,

Что на солнце блестит.

Меня нигде не бывает.

Меня никогда нет.

У меня ничего нет.

У меня ничто не болит.

Но в чёрного меха куртке,

Но белого сна нежильём,

Но шлося легко с самокруткою мне

Календаря февралём.

Белопар сгущался в небце

Белопар сгущался в небце.

В вышине гремело Ту.

Как пинали деревенцы

Городскую блатоту.

Вот да колья сучковаты

Взямши в руки мужики.

Вот звук отзвук скриповатый

Иззаборныя доски.

Сколько искренности, сколько

Смаку в драке удалой.

Братья Бердниковы с Колькой

Мочат рыжего с граблёй.

Так гуляй же, вольный ветер,

Над деревней, ветер, пой.

Агрономша в сельсовете

Ждет погоды дождевой.

И какой-то представитель

Из каких-то из краев:

- Драка кончилась? Скажите.

- …, - ответил Шестаков.

Скобёлкин

Скобёлкин возбрёл по бульвару,

Уж громко пьянея в ночи,

Искал подвозного товару,

А после – уснул без причин.

Случайная тёмная сила

Пришла и пинала его,

Пока её не уносило

Желанье другого чего.

И вот он почти не убитый,

И руки прижал к животу,

Закончил пузырь недопитый,

Вспьянел и сказал в темноту:

- Вот если уж высить и числить,

Чего бы кого ни обидь,

Позвольте не думать о смысле.

Как будто мне думать любить.

Я знаю причину вселенной

И всё оглавленье её.

Она весела и мгновенна.

И вместе её бытиё.

Я знал, что мы всё переменим

В великой, кагрится, России...

И уж денежным щёлкает временем

Подошедший и жёлтый такси.

Родина любит птиц

Родина любит птиц.

Пьяные любят девиц.

Деньги любят девиц.

А вино не любит девиц.

Не любит Родину жук,

А птица любит её.

Птица любит жуков

И ест, запивая вином.

И если я водки напьюсь,

Просто так сижу у огня,

А если я утром проснусь,

То никто не любит меня.

Самая большая любовь

«Самая большая планета — Луна.

Самая большая любовь — тишина.»

Вячеслав Киктенко

Низкопоклонник Смотрит вверх и дышит Зимним ветром. Он видит ночь, всюду без берегов, И тебя, Символически падающую с крыши, И затем, Практически, выходящую из снегов. Метеоролог не хочет замерзнуть, Не дойдя до центра циклона, Где, сдув с телескопа снег, Видит во тьме астроном, Что тишина – Одна больше трех законов Ньютона, А самая большая луна – это ты, Уходящая за окном. И его большая-большая любовь Темнее, чем та, Что приходит к нему, Светлая, как Луна. И душа его тоже Большая, как пустота, В которую канешь ты, Не достигая дна.

Переходы

Через год наступает зима,

А и вскоре за нею

Ни начала потом ни конца,

Но пельмени и фунт леденца

От тебя до Кореи.

Все ждут февраля,

Когда снег и белее, и суше,

И возможная жизнь отстоит на один материк,

И забыто хранятся меж книг полумёртвые души,

И шагаешь по улице, молча подняв воротник.

Два рубля до весенней получки,

Но, хотя и на рубль холодней,

Пусть Морозов глядит из саней,

Как Снегурочка делает ручкой,

Наменяв на дорогу рублей.

Прошёл апрель осенний.

А это – летний май.

Очухался, то знай.

Убийство, то на сцене.

Шампань, то через край.

Взрыв пакета был ракета.

Было ночью, стал огонь.

Порох дыма легче лета,

На своём поёт комета,

Упадая в чью ладонь.

Иностранного августа месяца

Всё изучится, также всё взвесится.

Сколько было тепла.

Хватало ли зла.

Кто от кого ушла.

И всё завершилось вчера.

И великий Сентябрь до утра.

И тайный октябрь на утре.

И осень, как церковь, стара,

И молчит, и стоит на горе.

Тридцатое апреля

Тридцатое апреля –

Хорошее число,

Но лишь через неделю

Сижу себе без цели я

И чувствую тепло.

И в этот вечер хмурый,

Оставленный амурами,

Я зрю как шеи греют

Спиртовый Реомюр

И ртутный Фаренгейт.

Мой дом растет у дерева,

Упрятываясь в тень,

От селева до селева

На улице Сергеева,

С ребенком на колене.

Когда скучаю к чаю я,

Одна мечта случайная

Дарит мне свой испуг:

Я ничего не знаю

На север и на юг.

Я люблю одни деепричастия

Звуки в междометиях тасуются,

И слова из песни валятся

Вниз на электрическую улицу,

Не теряя умного лица.

Я люблю одни деепричастия,

Я люблю одни причастия,

Потому что ходит время частое

И чужого части бытия.

Если затеряешься в соперниках,

Знай, что это всё теперь никак

Не учтётся, и твоим вечерникам

Быть желать почти наверняка.

Чем верлибры, белые от холода?

Станут ямбами сухого льда.

И под чистой коркой льда глагол-вода

Медлит и стоит за холода.

Четыреста миллионов лет

Четыреста миллионов лет уже муравьям.

Всё это время они пилили сквозь горы к морям.

А когда надо было много-много убить,

Они собирали съезд, чтобы там говорить.

Они построят большой до неба редут

И в ближайшие полмиллиарда лет никуда не придут.

А собаки подарили Павлову свой интеллект.

И это они совершили первый полёт в фиолет.

Собака умрёт, если так встанет вопрос.

Поэтому мне хотелось быть умным как пёс.

Но оказалось, что я скорее примат.

А для приматов - любовь, красота и прочий разврат.