Реплики

Графоман

Гаврила с детства был Поэтом,

Словцом Гаврила торговал

И лихо рифмовал слова,

Рекламные творя буклеты.

Писал стихи, писал поэмы

И даже в рифму говорил.

Он освещал любые темы,

Поэт от Бога, Гавриил!..

Его печатали повсюду,

То «Там», то «Тут», бывало «Здесь».

Награды собирались грудой,

Отдельно грамоты и спесь.

Но вот однажды наш Гаврила

Слёг, заболев смертельно. Он

Скончался вскоре. У могилы

Собрался целый Легион

Писак-писателей, и критик

Один единственный кричал

О том событии событий,

Сравнил поэта и причал.

Потом был крест, земля, надгробье

И надпись: «Гоша, помни нас!»

Потом был снег: и хлопья, хлопья…

И фотография анфас.

Конец рассказу о Поэте!

Морали нет! Совсем! Увы,

Её продали по любви

К чеканной золотой монете!

Критик

Я ставлю вопрос ребром,

как ставлю на стол монету.

И бью со всех сил потом,

вопрос этот кулаком -

не жду от него ответа.

Я ставлю слова к стене,

Мне все они не по нраву.

Расстрел же всегда по мне

и кровь со стены в вине –

и пью я ее по праву.

Я ставлю писак в углы,

потом обливаю грязью.

Заставлены все столы

хулой. Ну, а без хулы

я был бы обычной мразью

Идол

Пустотелый и потерянный

Идол образов, эскиз

Шуйцы шепчет не намеренно:

“Участь ваша вам же вверена,

Кто не смотрит больше вниз!”

Алым знаком, не знамением...

Как значением судьбы,

Небо молвит в утешение

Еле слышно, наваждением

Повторяя: “Если бы...”

Идол плачет и с надеждою

Шепчет: “Боже, помоги

Утлой лодочке над Бездною

Тихо плыть. Рукой железною

Доведи Ты! Сквозь грехи,

Реки мерзости. Победами

Укажи причал судьбы!”

Гром. Так зверь рычит неведомый.

Идол плачет над ответами

Еле слышных: “Если бы...”

Человек на балконе

А. Г. С.

Пил пиво, курил сигареты, жрал яблоки

с яблони,

ветки ее свисали до самой лысины,

мял лицо

с перепоя и старости дряблое,

и в глазах его отражались

иногда

отблески истины.

Если с порога кричали,

звали из-за закрытой двери,

то он посылал сначала,

и потом.

Пиво бурлило внутри:

в голове, животе, ногах…

в глотках.

Кресло скрипело под…

Старое кресло, замшелая замша,

и качалось оно даже

взад-вперед,

взад-вперед…

Только с левого бока просила каши.

Он качался на нем до скончания дня,

пиво пил, жрал яблоки и курил,

а еще протирал очки

пальцем.

Получалась мазня.

Так проходили годы.

Он жил…

Русский мужик

Деревенька, как судьба.

Избы – темень - избы.

На краю стоит изба.

Деревенским лишь бы

Не мешала. Пусть живёт

Страшный:

не поддатый,

Не старик и не урод,

Говорит без мата,

На красавице женат,

Деньги есть в карманах.

Нет, не поп и не аббат,

Никогда на нарах

Не бывал, не будет он,

Но с крутого теста,

И, бывает, чтит закон,

Если это к месту.

Верит в Бога, по чуть-чуть,

Экономя веру,

Не читает «что-нибудь»,

Если только в меру.

Ненавидит он убийц,

И воров-чинушей;

Никогда не знал больниц,

И не бил баклуши;

Топит иногда барыг

В ледяной Тунгуске.

Вот такой он наш мужик,

Русский.

Александр

Было отмерено жизни

Тридцать три года мне. Мало?

Пью! Напиваюсь на тризне,

Собственной тризне. Не стала

Мне она вечной купелью

И долгожданным исходом.

Только вот память-похмелье:

снова поход за походом

переживаю. Пред взором

вновь предстают мои войны

сердца щемящим укором,

мужу сейчас недостойным.

Глупым ненужным знаменьем

Я вместе с ними на поле

битвы. И этим решеньем

здесь и остался по воле

рока, судьбы ли?.. Сквозь небыль

слышу: счастливые крики

душу рвут, будто и не был

Я, Александр Великий.

Ричард Львиное Сердце

Он называл себя лжецом,

Глупцом, предавшим род;

Он называл себя жрецом

И королем – народ.

А знать шептала при дворе,

Что правит трубадур

На древней славнейшей земле,

Пустив коня в аллюр.

Герольды славили его,

И рог звучал средь лир.

Ведь королю милей всего

Был рыцарский турнир:

Клинков замах, и копий треск,

И воинский завет,

И латников ярчайший блеск,

И золото побед.

Вот только смерть чумой вокруг

Сбирала жатву с тех

Кто беден был. За столько мук

Простим им этот грех.

Ведь люди создали Творца,

А Он – наш волчий род.

Как глупость создает «слепца»

А короля – народ.

Крестоносец

(Поэма)

Океана лазурные воды

Плещут в небо горстями брызг.

Измеряет ли время так годы,

Презирая гибельный риск?

Будто время не знает, что странник,

Церкви воин с горькой судьбой

(Понимая, что он не избранник!)

Сам считает мерный прибой.

На брегу он стоит одиноко,

Провожая взглядом суда:

Рыцарь ищет признаки рока

И молчит, их вновь находя.

2

Плащ его развевается черный,

Открывая старый доспех.

Воин знает неправду – те войны,

Что прошел за ложный успех.

Потому и грозит небосводу,

Устремившись в гордую высь,

Меч-невольник, познавший свободу,

Господина жуткий каприз.

Рыцарь помнит отвагу и ярость,

Принимая тяжесть меча,

Вспоминая; и память, как радость,

Пока кровь еще горяча...

3

Палестина... Зовет Палестина,

Ждет его, как и тогда,

Когда сердце стучало невинно,

А душа была молода.

Он стремился и в ныне священный

Город Неба – Город Мечты*,

Чьи святыни веками нетленны

И всегда – как символ беды.

Это знал рыцарь юный и пылкий,

Веря, что беда не придет,

Что она – лишь гримаса улыбки,

А мечта – крестовый поход.

* Здесь – Иерусалим.

4

Крестоносец. Он стал им по праву

Силы воли и мастерства.

Так рубин, заключенный в оправу,

Ограненный только едва,

Озарен тем внутренним светом,

Что способен рушить Миры.

Рыцарь видел знамение в этом,

Но не понял правил Игры.

Ведь тогда-то и стал он клейменным;

И на сердце Зверя печать

Жгла огнем и, приветствуя войны,

Обучала вновь убивать.

5

И восход становился закатом:

Небосвода яркий багрец

Освещал между Раем и Адом

Войска путь. Безумец... глупец!

Как же мог он предать все забвенью:

Идеалы, совесть и честь...

Убивал! Но без жажды к стремленью

Убивать безвинных. Как месть,

“Умирал” вместе с ними, не ставши

Крестоносцем нового дня,

Будто Ангел отчаянный, падший,

Шел в Аду без страха огня...

6

Убивали бездумно и слепо,

Обращая ярость в мечту;

Убивали для “близкого” Неба,

Что не хочет тяжкую мзду,

Не желает кровавую плату

Из смертей за новый исход,

Где решает все верность обряду:

“Кто не с нами – пусть же умрет!”

Но в зерцале изрубленной стали

Каждый видел только себя.

Умирали друзья, погибали,

Ненавидя тот миг и любя.

7

Скольких он, рыцарь вечного горя,

Потерял в жестоких боях.

Неужели теперь его доля

Вспоминать их лица и страх

Вновь терять перед обликом смерти,

Каждый раз на битву стремясь

Со словами: “Надеждам не верьте!

Все надежды втоптаны в грязь”.

То, что делал по выбору рока,

Проклинал тогда и сейчас

Палладин, воин нашего Бога,

Ненавидя Господа глас.

8

Океана лазурные воды

Плещут в небо горстями брызг.

Измеряет ли время так годы,

Презирая гибельный риск?

Будто время не знает, что путник,

Жизнь которого – битва с судьбой

(Понимая – теперь он отступник!),

Сам считает вечный прибой.

На брегу он стоит, одинокий,

Провожая взглядом суда:

Для него все открыты дороги,

И ведут они в никуда.

9

Плащ его развевается черный,

Открывая старый доспех.

Рыцарь помнит былое – те войны,

Что прошел за ложный успех.

Но уже не грозит небосводу,

Рассекая призрачный бриз,

Меч-невольник, познавший свободу,

Господина страшный каприз.

В даль уходит он, рыцарь отважный:

Крестоносец и человек.

Грезы... грезы – они не так важны,

Как покойный времени бег.

10

И становится берег пустыней,

Лишь шуршит прибрежный песок.

Под волной то зеленой, то синей

Исчезает слабый росток.

Он растет вопреки всем законам

Рядом с белым телом клинка

И грозит небесным простором –

Океанам, издалека;

Устремляется ввысь к крестовине,

Рукояти стали меча,

Что стоит здесь, как крест, и отныне

“Несгораемая свеча!”

Дон Жуан

(монолог)

«Давай немного помолчим,

В молчанье можно очень много

Сказать. При сумраке свечи

Не будь со мною недотрогой.

Пусть смотрят тени на стене,

У них своя судьба и сцена

Для жизни. Наша жизнь - в огне

Из поцелуев драгоценных,

Из медленных и нежных ласк,

Горячего дыханья, стонов.

Танцуют тени венский вальс

Вне общепризнанных канонов.

Молчи! И говори без слов

На языке древнейшем тела.

И пусть горит свеча-любовь,

Она, любовь, так захотела».

Матадор поневоле

В полшаге от смерти, в полшаге

Танцует эспада с огнем:

Закатно-багровым плащом,

И пламя играет на шпаге

И будто сжигает мгновенье,

Слепящего света поток.

И кровь окропляет песок

Арены по сердца биенье.

Секунды. Атака забыта

И снова мулета в руке

Тореро, что шепчет в тоске:

«Коррида!» «Коррида!» «Коррида!»

Заключенный

Я начинаю свой побег

От Жизни дивно нерадивой,

Что с виду точно дева-дива,

И не прекрасна, но спесива...

Как человек.

Я начинаю свой побег

От Смерти, что скрывает лица

Свои свиные сотни-рыльца.

Пред зеркалом ей молодиться

За веком век.

Я начинаю свой побег

От мира скаредных и пресных,

Где жизнь давно не интересна,

А смерть, подарок пылкой Весны –

Мой оберег.

Кладбищенский сторож

У самого края погоста, в сторожке,

Живет-поживает Потапыч Егор,

Он сторож и Страж. На полставки, с Тотошкой,

Чертякой собакой лакают кагор.

Но каждую полночь, особенно пятниц,

Тринадцатых чисел он трезв, как стекло.

И только Тотошка пьянее всех пьяниц,

Ему, как собаке трезветь тяжело.

Поэтому сторож один проверяет,

Надежность забора, запоров, замков,

Под нос напевая про девушку Раю,

Про девушку Аду и про дураков.

Пройдет по дорожкам, осмотрит могилки,

Пугнет для острастки молоденьких ведьм,

А самым красивым, развратным и пылким

Предложит в Аду как-нибудь погореть.

Покурит у склепа и, вспомнив о вечном,

Загонит обратно в гробницу фантом.

Послушает ряд нецензурных наречий,

Предложит фантому цигарку потом.

У ржавой ограды присыплет землицей

Не в меру голодных живых мертвяков;

У белой березки свячёной водицы

Русалкам даст выпить по паре глотков.

Вернется в сторожку к себе, с «петухами»

Погладит Тотошку, присев на крыльцо.

Ругнется – цензурно, почти что стихами…

К обедне пойдет в монастырь за винцом.

Живой/мертвый

Есть мертвецы, в которых больше жизни, чем в живых.

Но есть и живые, которые мертвее всяких мертвецов.

Ромен Роллан.

Но здесь о другом.

Автор.

Он был заядлым мертвецом,

Кругом кричал, что труп;

Кривил ухмылкою лицо

И жаловался: «Зуб!»

С собою гроб таскал везде:

В автобусах, метро…

На крест менял его к среде

И посещал бистро.

В субботу, нацепив венок,

Он службу шёл стоять.

Молился: «Бог! Когда же Бог

Решишь меня прибрать?»

И вот однажды Бог прибрал…

И стал живым мертвец.

Ему всю ночь орал хорал,

Какой же Он глупец.

А утром Ангел за окном –

Такая вот тоска! –

Крутил всё огненным перстом

У своего виска.

С тех пор прошло немало лет,

И Он уже не тот.

Давно сменял венок на плед,

Гроб превратил в комод.

Не покидает больше дом:

Не молится в церквях

И не кричит уже кругом.

Забывшись в мелочах,

Живет один и редкий гость,

Слезливый херувим,

Ему подносит к креслу трость…

И сказки братьев Гримм.

А вечера вплетаясь в дни,

И в ночи, невпопад,

Летят, летят, летят. Они

С календаря летят.

Он постарел, он одряхлел,

Он ждёт, который год,

Когда Бог скажет: «Всё! Предел!»

И смерть к Нему пошлёт.

Договор с Дьяволом

Я предлагаю многое, взамен беру ничто, скажите же, пустяк: всего лишь душу. О, вы боитесь! Я тоже трушу: кому ведь как не мне пред Богом отвечать. Так что? Решили? Нет?! Да, ладно вам! Вас ожидают почести и королевский трон, всевластие и… царственность чертога… Опять не то? Ах, этого вам мало? И убого? В конце концов побойтесь Бога! Мне выйти вон?! Что, нет? Я вижу вас!Вы так боитесь умереть? Я угадал? (Я знаю). Смотрите: нужен просто росчерк. Пергамент, вот перо, не нужно точек: пишите же! Заприте смерть в проверенную клеть! Все очень просто, да?! Киваете. Конечно. Подпишемся вот здесь и здесь: побольше крови! Нет, нет, мы не на бойне, что вы… Царапина, поверьте, ерунда.

Ну, вот… все кончилось, есть подпись, есть душа – все у меня, у вас – что вы желали. И снова вы киваете. Я рад. Ну, больше я не нужен здесь, манят другие души – раз в десять, если не стократ. Единственно, скажу я вам одно: не верьте в бессмыслицу легенд о вечности бессмертья. Ее ведь нет. Увидимся чуть меньше, чем через два столетья. Читайте мелким шрифтом любой контракт, внизу. Там есть всегда подвох. Скажу вам честно, был бы плох я, если не добавил этот пункт, а вы слепой, за то я вознесу хвалу лишь одному Ему, надеюсь вновь не попаду в тюрьму. Из пламени и боли. Хотя, теперь то участь ваша, по вашей воле.

Не буду вас задерживать. Пора, пора мне, но еще одна деталь, не важная совсем. Скажу: бедняк иной, чья жизнь лишь медный грошик – не вы, увы. Ведь он богач души и больше. Мне жаль.

Увидимся! Я не прощаюсь.

Мотылек

Бьётся, бьётся мотылёк

О стекло.

На огонь он прилетел

Фонаря

Из холодной и ночной

Темноты,

Мира грёз, неясных снов

И теней...

Словно вечность, был в пути

Мотылёк:

Всё летел, летел, летел -

Долгий миг.

Он потратил на полёт

Жизнь свою

И достиг своей мечты.

Как мечтал.

И сгорел живой в огне

Фонаря.

Элефант

Ещё вчера он был слоном,

Трубил отбой под вечер с крыши,

Махал ушами перед сном

И слушал, как соседи-мыши

Разносят сплетни по углам,

Смеются и танцуют «польку».

Зарядку делал по утрам

Совместно с тараканом Колькой.

Дарил цветы по выходным,

Курносой и веселой белке,

И нарушая свой режим

Ночами прыгал с ней на ветке.

Но вот однажды за порог

К нему зашли сурок с медведем,

Засунули его в чулок,

И рассмешили делом этим…

Очнулся милый добрый слон

В покоях огненной жар-птицы

И был он очень удивлён,

Вдруг встретив там ежа с синицей,

И галку встретив то же там,

И в белом ласковых пингвинов,

А дальше был тара-ра-рам,

Но, кажется, не очень сильно...

Пришла Неделя за слоном,

Она ему явилась Веком.

Слон понял, что попал в дурдом,

И стал обычным человеком.

Старушка

Её никто не навещал,

Никто не привозил

Покушать пирожков, борща.

Ведь столько же возни,

Приехать раз хотя бы в год,

Обнять, расцеловать,

Спросить про то, как здесь живёт,

Спросить: «Как ты здесь, мать?».

Она ждала, нет, не всегда,

Но всё-таки ждала.

С тоской смотрела: «Ну, когда?»,

И этим лишь жила.

Но шли года – текли водой

Сквозь пальцы-решето.

Однажды, раннею весной,

Приехал к ней «никто».

Никто сказал, что «кровный сын»,

Спросил: «жива еще?»,

Потом: «Как цены на бензин?».

Припомнив, что крещён,

Он развернулся, пряча взгляд

С досадой в глубине,

Что мать жива, хоть шестьдесят,

Исполнилось вполне…

Он уходил, она в окно

Смотрела горько вслед.

Он по дороге пил вино,

Она зарылась в плед.

На утро следующего дня,

Сев тихо на кровать,

Спросив: «Когда же?» у меня,

Старушка стала ждать…

Мастер

Человек без личины –

Человек без лица.

И на то есть причины,

Что играет слепца

Он без маски на сцене

За пригоршню монет

В теплый вечер весенний

Под мелодию флейт.

И не видит, как зритель

Грошик медный дает

За слова: “Не спешите

Те, кто жаждет свобод,

Те, кто ищет истоки

И последний предел.

Все отыщете в сроки:

В день, который не смел

Предсказать себе каждый

Или кто-то из Вас.

Так бывает. Однажды

И наступит Ваш час”.

Уходили с надеждой

Те, кто слышал его,

Не актера, а прежде...

Верьте! – прежде всего –

Человека, которым

Он остался и впредь,

Оставляя для своры

Лицемеров всю медь.

Город

(Из романа: "Легенды Танайры. Героев, которых не было)

Этот Город из милых заказанных снов.

Каждый дом — цитадель,

Хороводы из сумрачных башен-оков.

Для убийц и заблудших

Плачет горько свирель,

Ублажая их души,

Превращаясь в блаженный вой сытых волков.

Разливается кровь, проливается кровь,

Наполняя купель

Для бродяг-неимущих.

Не считая потерь

Ограждают тот Город межой из ветров,

Рубят райские кущи,

Жгут костры... из кусков тел и праведных слов.

Вечный страж охраняет границу века,

Между злом и добром.

Очень скоро замена грядет, но пока

Из окна Бога-храма

С вновь разбитым стеклом

И рассохшейся рамой,

Пригубив чуть вино и отставив бокал,

Смотрит он на бедлам в безначалье Начал.

Там зияет пролом

Кровоточащей раной

Из Гоморры в Содом;

Там шумит океан, навевая печаль,

И в объятья тумана

Принимает ведущий обратно причал.