Ренессанс

Ангел Коста

Статуи с ликами стражей.

Жëлтой побелкой окрашен

Дом для безмерно усталых.

В окнах решëтки из стали.

В доме не спят молодые.

Чудятся запахи дыма,

Страхи времён Холокоста.

Ангел по имени Коста

Тяжко вздыхает в палате:

Кто процветает, кто платит,

Понял - и ты конспиролог.

Срок твоей жизни недолог...

Доза галоперидола,

В дом сумасшедших -

И в ящик.

Чтобы не видел горящих.

Ангелы - племя неспящих.

Ангелы...

Племя неспящих.

А жизнь - колёсико в Большой Игре...

Что жизнь?

Колёсико в Большой Игре.

Во что же человечество играло?

И серой мыши не спастись в норе,

Когда Армагеддон оскалит жало.

Не шахматная партия, увы,

Не поединок двух единорогов.

Один бросает клич «иду на вы»,

Другой защиты требует у Бога.

Болезни, будто гнезда змей, кишат,

Мертвы киты, дельфины, люди, птицы...

Народов судьбы карлики вершат,

Темнеют страны, речи, души, лица...

И вся планета, будто дом под снос!

А люди — пассажиры на вокзале,

И жизнь летит, как поезд под откос,

Где все стоп-краны разом отказали...

Бог знает, чем закончится игра,

Кто выйдет победителем на поле?

Играют нашей жизнью шулера,

А нам —

Дожить бы...

Досмотреть бы, что ли...

Арнó

— Сеньор, скверные вести,

В замке холодно,

Людям не хватает места, меха,

Рыбам — корма, зверю — мяса... —

Пьяный шут, старый Арнó,

Икает от смеха,

И вдруг, поперхнувшись, плачет.

Король молод, мрачен,

Голоден, будто волк,

Поправляет над пламенем вертел,

Поровну разливает вино,

Откидывает прядь с лица,

Усмехаясь:

— Арнó!

Поздно прятаться!

Что, крикливый, смолк?

Неужели боишься смерти?

Если начал — шути

До конца!

Аутодафе

Мне был недобрый сон, где был палач

с твоим лицом и красными руками.

И малой силы не было уже,

а из толпы, кричащей в кураже,

в меня летели и плевки, и камни,

и голоса их, раня и звеня.

Но я не выдавала древней тайны,

которой добивались от меня.

От боли ныла немощная плоть.

И вдруг услышал голос свой Господь

в моей сухой измученной гортани.

Вокруг меня варилась чья-то жизнь,

качались человечьи муляжи,

летели камни сквозь меня и мимо.

И вдруг как будто время истекло,

я очутилась словно за стеклом -

гонима ими и от них хранима.

Их солнце билось в белом небе дня,

глядела площадь лицами твоими,

и каждый был от злобы ал и рьян.

В тугом кольце безумного зверья

я слышала, как ты позвал меня...

Иначе вспомнить как смогла бы я

своё войной поруганное имя?

Божий

Разбита жизнь на трудном вираже...

Вчера - король, сегодня бомж убогий,

Он холода не чувствует уже -

Ему тепло за пазухой у Бога.

Он спит на чёрном мраморе метро.

Его душа летит всё выше, выше...

Сквозь гул и голосов гудящий рой

Он слышит то, чего никто не слышит:

Грохочут в преисподней поезда,

Вращают солнце мёртвые шумеры,

И, полыхая на бетоне сером,

Дотла сгорает красная звезда...

В железной паутине эстакад

Он сам - как будто чуткая мембрана,

Мир в нëм -

незаживающая рана...

Чем ближе к Богу - тем реальней ад.

В городе древних - осень...

В городе древних — осень

Молча считает стрижей.

Восемь, мой милый, восемь.

И холодает уже.

Сердца тире и точки.

Звонкий браслет на руке.

Тоненькая цепочка

Птичьих следов на песке.

Жизней кратких лайфхаки -

В калейдоскопе стекло.

Берег наш цвета хаки

Туманом заволокло.

В город античный входит

Каменнолицый архонт.

Снова поэмы в моде...

Нам с тобой — не до стихов.

Бродит в кусочках прозы

Гибельноглазая хтонь.

Мир — сумасшедший Морзе,

Люди друг другу — никто.

Косит война нас, косит...

Во мне мертвецы болят.

Осень, мой милый, осень

Тихо считает цыплят.

Гиены

Нет, погребенный солдатский труп

Едва ль превратится в тлен!

Попробует мертвеца на зуб

Стая голодных гиен,

Тварей, чьим душам неведом стыд…

Но злобы в их душах несть —

Лишь человек мертвецов хулит,

Убитых пятная честь.

(Редьярд Киплинг. Гиены.

Перевод С. Александровского)

Из ропота фронды успела понять я:

Чем дальше от фронта — тем ярче проклятья,

Тем больше слезливых и гневных тирад,

Крикливых фальшивок с кабацких эстрад.

Хохочет лукавый — немного им надо.

В разинутый рот раскалённого ада,

Соврав ради красного злого словца,

Бегут борзописцы, как зверь на ловца.

Довольный как слон, ухмыляется Цахес —

Ему что х*хлы, что к*цапы — пацаки!

Пылает война, пока ненависть льют

Заложникам лжи миллионы иуд.

Кто станет гиеной — тот славу обрящет,

Им кровь убиенных чем горше, тем слаще —

Их так вдохновляют кровавые дни...

А мёртвые смотрят безмолвно на них.

Городок. Триптих

1. Пряничный замок

Мой взрослый друг

с лицом семинариста,

приют моей душе - не монастырь.

Я - жительница пряничного зáмка,

где кружат мотыльки у потолка,

и пахнет шоколадом и корицей,

а на карнизах ангелы живут,

искусно притворяясь голубями.

У них нечеловеческие лица,

Глаза их - золотые леденцы,

над головами - небеса из шëлка

и вышитые гладью облака.

2. Три ангела

Мой первый ангел -

сказочник, мечтатель.

На небе он пером ладью рисует,

а в ней полно цветов, и птиц, и звёзд.

Второй - неизлечимый меланхолик,

Он кистью, не дыша, рисует пруд -

затерянный, кувшинками поросший,

над ним стрекоз сиреневая россыпь,

но в глубине - чудовища живут.

А третий ангел ангелов рисует,

и на краю картины - старый пруд,

тебя, сидящим в лодке у причала,

меня, в окно глядящей на дорогу,

змею, вола с печальными очами,

орла и льва, и радугу, и Бога,

и врёт, что никогда я не умру.

3. Табакерка

Мой городок размером с табакерку,

где звуки дивной музыки звенят,

когда пружина сжата до отказа,

где вечно длится сумрачная сказка.

Переплелись там подлость и любовь,

как сëстры, что друг друга ненавидят,

но друг без друга дня не проживут.

И притворились взрослыми все дети,

играют в прятки, верят в чудеса,

живут на свете, истины не зная:

что ключ от табакерки - у меня...

Звери

В стране чудес, где каждому - по вере,

Живут под человечьей кожей звери,

Их речи злы - ни сердцу, ни уму.

Копаясь в жизнях, будто в мëртвом хламе,

Они как тени, ходят между нами,

И ненависть разносят, как чуму.

Земля горит, пылают палестины,

И страшно видеть, как необратимо

Сползает мир в средневековый ад.

Рычат, оскалясь, ряженые звери,

Крестами помечают наши двери

И завтра к смерти нас приговорят.

Печальный Босх сады небес рисует,

И вечно быть непонятым рискуя,

Кладёт слова и душу на весы -

Среди зверей всë человека ищет.

Но мечутся по нашим пепелищам

Их ненависти длинные носы.

Зеркало

Она гадает,

Проливая свет

В глубины коридоров зазеркалья,

Где в зыбкой тьме

Блуждает тень канальи

В камзоле дряхлом,

Ветхих кружевах

Вокруг кистей,

Вокруг костяшек пальцев.

Никто никем давно здесь не любим.

Её уже столетие знобит

Совсем не от того, что с ней на "ты"

Угасший дух блудливого скитальца

В зеркальной мышеловке на трюмо.

Но, принимая чёрные цветы

Движением старушечьим неловким,

Она глазами отраженье ловит

Прелестницы эпохи Людовика,

В которой теплится распутная мечта -

Беднягу призрака веками мучить...

Душа её давным-давно пуста,

Мертвым-мертва, как мумия паучья.

Звон

Из чаши золотой

Причудливого вида

Росою на листве

Рассыпав жемчуга -

Весь мир накрыл перстом

Семиголовый идол,

Мерцает лунный свет

На десяти рогах.

Пирует саранча.

Облиты краской чëрной

Убитых звонарей

Простые имена.

Колокола молчат.

Мосты смывает штормом.

В плену полузверей

Библейская страна.

Кровавое вино,

Чумных пиров похмелье...

Вся в багрянице войн,

Вся в лентах и венках,

Корнями сильных ног

Врастая в подземелья,

Блудница головой

Качает облака...

Переплетëнный круг

Змеиных ожерелий

Свивается, шипя,

На шее у неё.

Испуганных пичуг

В садах умолкли трели,

И на Чумацкий шлях

Слетелось вороньë.

Но вот вздохнул муссон

Восточного циклона,

И сбылся вещий сон,

И вспыхнул Божий лик.

Поплыл высокий звон

Над башней Вавилона...

Откуда взялся он?

Откуда он возник?

Кто ты Ему...

Кто ты Ему -

Железным вóронам не говори,

Молча ступай, не кляня,

Светильник храня внутри,

Увидишь дорогу на гору -

Иди по ней день изо дня.

Взойдёшь - не плачь,

Не выплакать горя, Его хороня,

Расстели на земле

Его белый летящий плащ,

Помни, что истина, как слеза -

Горька и проста,

Не сетуй, что не поднять Его,

Чтобы снять с креста,

Что не спрятать Его от плевков

И безумных лиц,

Что в руках твоих только

Чëрствый пасхальный кулич,

И что голод кругом,

И священный город

Из клеток давно состоит стволовы́х,

Что теперь у тебя никого -

Ни родных,

Ни хозяина, ни раба,

Некому гвозди вынуть

Из Его рук и ног,

И боязно снять с Его головы

Запëкшийся

Страшный терновый венок,

Чтобы вытереть алые полосы -

Прóлитое вино

С бледного мрамора лба,

Заплести в эти русые волосы

Белых лилий живых

Навсегда восковые

Цветы...

Кто ты? Кто ты Ему,

Если - не ты?

Луна в сачке

Весь день она плакала.

Плавилось барракудой

огненной

солнце в тихой еë реке.

А ночью ей снился

маленький грустный будда,

бабочка, рыба, мышь -

и луна в сачке.

Она никого не винит

и не стала злее,

ей сладость греха

ни вытравить,

ни забыть.

Но словно в сосуде,

икринкой прозрачной зреет

в ней семечко Господа,

хрупкий росток судьбы.

А сыну расскажет -

собой похож на отца он,

и что о любви такой

веками поют.

Мол, был - да весь вышел,

тенью во тьме растаял,

сгинул в далеких краях

или пал в бою.

Весь день она плакала.

Плавилось барракудой

огненной

солнце в тихой ее реке.

А ночью ей снился

огромный счастливый будда,

бабочка, рыба, мышь -

и луна в сачке.

Мгла

Мгла

За дырами окон.

Ветер упал на дно.

Пуст каменный кокон -

Город умер давно.

Нет

Ни зрелищ, ни хлеба.

Кружит бесшумно дрон,

Будто плывёт по небу

Шлюпка, и в ней - Харон.

Тих

Напуганный улей:

Вздрагивают мосты.

Слепо глаза горгулий

Пялятся на кресты.

Нет

Ни плача, ни смеха.

Тени стоят вдоль стены.

В город старьёвщик въехал.

Души им сочтены.

Мы

Как дети беспечны,

Взвешены и легки.

Замер над бездной млечной

Город - гигантский кит.

Всех

Навеки прощает

Небо, не помня зла.

Дышит, всë поглощая,

Вечно живая мгла.

Менестрель

Окончилась свадьба,

Утихли певцы и кимвалы.

В слезах растворилась невеста.

Остатки вина

Кухарка лила

В забродившее новое тесто,

И боль допивала душа

До стеклянного дна.

Бог шëл по дороге

Усыпанной злыми цветами.

Цветочницы пьяными спали,

А в полой Луне

Смеялась над ним

Многорукая синяя Кали,

И пахло котами

В полночной безлюдной стране.

Бог щурил глаза,

И плаща его крылья взлетали,

Гитары касаясь руками -

Простой менестрель,

Он пел у реки и смотрел,

Как сквозь мёртвые камни

Серебряной стаей

Стремилась на нерест форель...

А там, позади,

Где остались и люди, и звери,

И дождь, от которого

Город угрюмый размок -

Вдруг ангел заплакал

У наглухо запертой двери.

Но бог далеко был,

И плач его слышать не мог.

Морская звезда. Стансы

1.

Рождëнная и певчей и немой -

Морской звездой живу на самом дне.

Здесь сумрачно и летом и зимой.

Весь мир как море плещется во мне.

2.

Над глубиною блеск миров иных,

Оттуда Бог роняет горсть песет -

И достигает самой глубины

Божественно серебряная сеть.

3.

Далёкий рай - песчаная коса.

Струится свет - и так светло в раю...

Я различаю чьи-то голоса -

Наверно это ангелы поют.

#Ренессанс

Надменность

Чужие недостатки вороша

И пряча самолюбие хромое,

Не успокоится надменная душа,

Покуда всем костей не перемоет.

Над всеми свой неправый суд верша,

Вопя и суетясь, как заводная,

Не успокоится надменная душа,

Пока до неба дров не наломает.

Чужую жизнь без жалости круша

И требуя от жертвы контрибуций,

Не успокоится надменная душа,

Пока не сокрушится, чтоб очнуться.

Натурщица

Красота необъяснима,

Что о ней ни говори,

Мимолëтный беглый снимок,

Тайна, скрытая внутри,

Выдох,тонкий абрис шеи,

Плечи, локон, локоток,

И всего-то украшений -

Кошка, птица и цветок...

Нетленное

На кирпичной колоколенке

Ангел с белыми коленками

Примостился, где намолено -

И разглядывал нетленное:

Где пацан, сиротка-брошенка,

Собирал руками с цыпками

Града мелкие горошины -

Будто с неба манна сыпалась,

В рубашонке старой, ношеной,

Со своей судьбою скомканной...

И махал ему ладошкою,

Как старинному знакомому.

#Ренессанс

Ноосфера

Когда умрёт последний человек,

Не станет нас.

На ледяных страницах

Священных книг уже предъявлен счёт

Беспечным детям, сеющим веками

Времён ушедших золотую пыль

Сквозь кратких дней игрушечное сито.

Когда умрёт последний человек,

Горючий ливень десять тысяч лет

Всë будет лить над опустевшим миром -

Оплакивать нас будут небеса,

Пока земля от горя не очнётся.

А над землёй,

Как невесомый дым,

Кружиться будут наши имена,

Пылинки безымянного пространства.

Потомок

Я вымру, как драконы нежные,

Свернув бумажные крыла.

На урне мой

потомок бешеный

Напишет краткое: «Была».

Заплачет человечек разовый,

Когда искусственный конвой,

Чтоб вытрясти остатки разума,

Повесит книзу головой

Его таинственное чучело,

Его трагический муляж.

Забудет он всё то, что мучило,

Расхочет ростбиф и гуляш.

Его, безжизненного, волоком

Потащут по земле седой,

Повиснет бархат чёрным пологом

Над электрической звездой.

Три вивисектора под сакурой

Смешают генов ассорти -

И станет бедный хомо сапиенс

То ли кентавр, то ли сатир.

Обрежут пуповину тонкую,

Освобождая от оков,

И вместе с прочими обломками

Свезут на остров дураков -

Где нет испуганных, израненных,

Нет благодатного огня,

Где мой потомок обараненный,

Смеясь, клонирует меня.

Река

Мои следы лишь знаки на песке -

Невнятный лепет жизненной науки,

Мой сон на сокровенном языке

Из тайных слов, где сладость в каждом звуке.

Катись, катись спасительным клубком

Моя тропинка - узкая, кривая...

Я прочь иду. Моя печаль о ком -

Не говорю. За слово - убивают.

Я - точка в недописанной строке,

Пугливый зверь и придорожный камень.

Лежит мой путь к таинственной реке,

Наполненной живыми родниками.

Азъ, буки, веди - древней речи дым

Веками вьётся над тропинкой узкой,

Где храм древесный замер у воды,

И Бог со мною говорит по-русски.

Сквозь мыслей тьму и мира пестроту

Иду я, переполненная речью -

В крови моей растворены навечно

Ледышки слов, растаявших во рту.

Садовник, смотри...

Садовник, смотри -

Города обращаются в пыль,

Ломаются вещи и люди,

И годы летят -

Прозрачные, будто ветер,

Тает память, как снег,

Истекает коварное время,

Жизнь тихо уходит,

Как будто вода

В песок...

Но с тобой навсегда остаются

Драгоценные дары Господа,

Сладкие искушения змия,

Горькая мудрость любви,

Тяжёлые плоды

Твоих осенних садов -

Всё, что отнять невозможно...

Старуха

Упрямо гадая

На гуще кофейной,

На рунах,

На кубиках мо,

Колдунья седая,

Усталая фея,

Воркует

С умершей зимой.

Свеча стеарином

На пальцы стекает.

На зеркале - тёмный платок.

На блюдце старинном

Колечко сверкает.

Мерцает седой завиток.

Качается небо

Над ветхой сторожкой,

В которой давно ни души.

Кричат во дворе

Полоумные кошки,

И мыши скребутся в тиши.

И рвётся на части

Весна молодая,

И вишня уже зацвела.

О будущем счастье

Старуха гадает,

Забыв, что она - умерла.

Трещит язык по швам...

Трещит язык по швам, и не близка

Нам речь родная, будто иностранка.

Мы говорим на разных языках

У башни вавилонского стимпанка.

Несëмся, будто белки в колесе,

И смотрим, как печальные этруски,

И что-то на искусственном нерусском

Лопочем непонятное совсем.

Троица

Господи,

Почему мы — сами?

Вот живая земля под ногами,

И над головами вечное небо...

Гдé мы?

Суетимся,

Просим обновки —

Не по Сеньке и шапки носим,

Получаем чужие обноски,

Садясь не в свои сани,

Проезжаем нечаянно

Нужные остановки,

Всё о чём-то мечтаем,

Плачем от ерунды,

Беспокоимся...

На краю беды

Земля с небесами

Сходятся у воды —

Господи,

Троица...

Устрица

Порой вся жизнь на устрицу похожа,

И видишь ты: вот руки, ноги, кожа,

И что-то невесомое ещё,

Оно все время предъявляет счёт -

Скандалит, плачет, требуя свободы,

И рвётся за пределы бытия...

Мы плачем все - и ты, и он, и я.

Живём, поëм, не зная ничего -

О сути Божьих Промыслов в начале,

О странных формах лоскутков и швов

Судьбы своей,

О тайных небесах,

О том, что - свыше доктор прописал,

О силе этих снадобий печальных,

О роли боли, о секретных метках,

Так ловко спрятанных в обманных миражах...

И где располагается свобода -

Вовне или внутри сердечных сводов,

И то ли птица в клетке,

То ли клетка

Поëт в огромной птице Песни Бога,

Внутри себя

Жемчужиной дрожа.

Черти

Недолго, право, окосеть,

Умом скользя от линка к линку.

Как роем мух на ленте липкой,

Усеяна чертями сеть.

Освоив оптоволокно,

Вещает важно циник строгий,

Что мир — лишь матрица, и Бога

В природе нет давным-давно.

Душа мартышкам не дана! —

Шипят компьютерные черти.

А я всë думаю о смерти,

Зачем-то в жизни есть она...

Мне говорят: природе мудрой

Живые люди не нужны —

Бессмертны цифровые шудры,

Где нет ни мужа, ни жены.

Пустые числа без людей?

Мечты лукавого не нóвы.

Лишь тáм Бог обитает, где

Душой наполненное Слово

Поëт, и дышит, и болит,

От счастья светится и гóря.

А черти всë скандалят, спорят —

Кто единички, кто нули...

Чëрный ящик

(ostinato)

Гуттаперчевые люди

С гуталиновыми ртами,

Говорили языками,

Лгали честными глазами,

И за плечи обнимали.

И качали головами...

Но кричали от печали

Опустевшие причалы.

Впереди большой экзамен:

Лабиринты с зеркалами,

Раскалёнными словами

Обожжëнные гортани,

Тёмный дух и красный студень...

Души ходят облаками.

Надеваю чёрный худи.

Опускаюсь на татами.

Ты бросаешь чёрный камень.

Я бросаю белый камень.

Фиолетовая Кали

Машет страшными руками -

Что людей уже не будет

С алебастровыми лбами!

Люди станут облаками.

Облаками станут люди!

Никаких людей не будет!

Только выбитые двери...

И неласковые звери -

Волк с морозными клыками.

Звëздный вол с семью очами.

Динозавр с тремя губами,

Саблезубый серый ящер...

И последний

Чёрный

Ящик.

#человекнецифра

Нас оцифровывают ловкие,

Сужая смертоносный круг.

Мишенями мы стали лёгкими!

Нам негде спрятаться, мой друг...

Мы электронные, мы голые,

Всë тоньше между нами нить.

Нам ветреные наши головы

Всё чаще негде преклонить.

Всё под рукой - кино и новости,

И мы с прогрессом наравне...

Но почему трудней становится

Дышать душе моей во мне?

#Ренессанс

Чжуан

Дремлет мир Поднебесной,

Горный поёт ручей,

Спит в безымянных песнях

Тысячи лет ничей

Неба счастливый пленник,

Легкий, как тень стрекозы...

В бабочках всей вселенной

Тихо спит Чжуан-цзы.

Энтропия

Мы как будто деревья,

Растущие в сумерках мира.

В это хрупкое время

Душа обретает кору.

Знаю тысячи слов,

Но с ветвей

Листьев рыжих печальная стая

Обрывается вдруг...

Наших светлых голóв одуванчики

В ночь улетают.

Распадается город и парк,

И деревья, и травы, и страны.

Размыкается вечности

Тонкий магический круг...

Остаётся земля,

Без деревьев —

Да я,

Бессловесная и пустая,

Сиротливая, голая,

Облетевшая на ветру.

Ягнята

Это ты, Илия?

С алтарей золотых

Смотрят в небо ягнята.

Чётко виден потерянный рай -

Над холмами кресты.

Мы слепые и голые, мы

На чужих перекрёстках распяты.

В небе - души, святые и голуби...

За витринным стеклом

Чьи-то белые мёртвые головы.

Это ты или я?

Это я или ты?