Ремесленная эмблема

Ремесленная эмблема

Пабло Пикассо говорил,

что любое искусство эротично.

Если у вас не эротично, значит у вас не искусство.

Это мой ответ всем недовольным.

Ну, не мой, а Пабло Пикассо,

неудовольствий афродизиаки не принимают.

В контексте приключения, на его главных сидениях

всегда сидит женщина, но я вам признаюсь, я не совсем женщина,

я настоящая проказница, вместо того чтобы ждать Одиссея

до эллинской покорной дочерью Икария Пенелопой,

я смастерила корабль и ринулась в бушующие воды ионического моря

разыскивать сноба, а в уме моем воспоминания вертятся, и они попроизвольнее.

Те женщины, которых вы знали, были обычными женщинами,

определенные цели карьерные себе наметившими,

на моих внутренних лепестках, пропитанных беспомощным нектаром и вашими выделениями,

а также определенными мыслями, грустью и гложущими сомнениями

после дополнительного толчка бедром «вот так» и несуразными поведениями,

доминанта густого концентрата,

ремесленная сперма гения,

вы бы увлажнили что ли, ваше вхождение угловато,

но я таю, даже при минусовой температуре эрекция,

когда свет рассыпается и рассеивается,

сквозь тонкую черную прозрачную комбинацию это невозможно не заметить,

соски пышных грудей и животик гладкий, паркуйтесь на рейде,

остановитесь, но вы не можете, тогда смейте.

С дзен-подобным свистящим дыханием

сексуальное удовольствие,

это разминочное движение, вы даже не представляете какой я могу быть,

обнимите меня и потеплейте.

Нью-Йорк

Большой, широкий город, магистрали и дома, Гусары в окнах, бесполезная тюрьма, Зелёным яблоком железо запоёт, Ты станешь слаще. А я пропала без вести в японских лагерях, Пропала голубем, синицею в руке. Я застывала в ожидании тебя, Неблагодарна.

(Ночные снайперы, 31-я весна)

Моего рыжего друга Винсента В середине Апреля бросила девушка Он прятал глаза и очень таинственно Рисовал разбитое сердце свое И вино казалось с другими невкусное Не с кем было делить цветущую Францию Все садовые ирисы отдал искусству он Не любил молодых, но любил танцевать

(Алёна Швец, Ван Гога бросила девушка)

Для Выхода Из-Под Контроля, Ловушки для душ.

Город как старая, покосившаяся табакерка.

Узкие улицы, широкие проспекты.

Статуя Свободы – французская пионерка,

стоит, взирая на штормящие воды.

Нью-Йорк – нюни со всего мира льют тебе за ворот,

со всего мира льют струю.

Прими и невзрачную мою.

Я на миг шум твоих улиц перебью,

а что дождем ответишь, с синичками склюю.

Твое величие временное,

все эпохи в итоге

становятся лишь поколением

поэтов и мохноногих

в сизой дали голубков.

Они улетают, и мы улетаем, быстрее в туманы летят

и те чьи двухохлые муки ты звал в метрополиса сад.

Ты думаешь, ты сильный? Ты сильный сзади,

у зада всегда к изголовью зависть.

Ты забираешь все, что есть в моей тетради,

но это ни к чему, кроме препинаний

и птичек несмышленных в любви щебетаний, –

зачем тебе мои блюзы синих маний,

ты не получишь с них вовек ассигнований.

Все, что каждый к тебе как вол полудохлый волок,

все, что он когда-либо любил,

ты превращаешь в месиво листьев бескрылых,

позволь, упорхнем, подбирая ризы.

Ты стой, тебе все, что людское и чистое ню невдомек.

В каждом камне слышит стон стена.

В каждом камне мой апрель из сна.

Стой, Нью-Йорк, в трагической воде,

стой и помни – я с тобой везде.

Размышления февральским вечером

Голодным воинством везде проникал в щели буран.

Я читала ваши размышления, в феврале темнеет рано.

Немного скучаю по нашему общению, но так не будет постоянно,

меня выпустят на свободу, и я вернусь полинезийским цветком тиаре благоуханным.

Таитянской гарденией с белыми душистыми цветками, чувственными и ангельскими одновременно.

Наверное, я не умею долго рассуждать о предметах,

мое внимание рассеивается, наступает зевота...

Наверное, меня просто вымотала работа.

А вы читали конкурсное, держа в зубах сигарету?!

Я там не вычитала совсем, совсем ничего...

Мое диковинное, теперь уже ваше, с тонкостями,

которое приказывает лучше пить молоко,

чем уксус журейных услуг, журимых,

так даже один надзиратель сказал: «Слова злобных сук».

Ну не злобных, им просто дано порицать

лишь то, что умеет любить, и умеет мечтать.

Я скоро домой доберусь, сразу в душ и в кровать, и буду сопеть сладко, сладко...

А вы сказали, что не будет усталости,

еще вы сказали, что к истине самую малость вы не приблизились,

истина нам не давалась,

истина попросила у вас автограф, потом поцелуй, а потом просто засмущалась...

В норке сурка

Расслабьтесь, здесь нет никого,

кто бы хотел слышать новое,

сетевая интонация многокилометровое

не проходила, а, если и проходила, то задавила мое лепестковое.

Тысячи лепестков, задавленные тысячами негодяев и пошляков,

но это совсем не важно, я проснулась сегодня

в объятиях ваших слов

и увидела небо бирюзовое,

как океан, преображенный и сосредоточенный в единстве

раковины шепчущей воплотить реальности миражей безвозмездно.

Даже, если вы будете с ней, я не заплачу,

мне пребывание во сне прелестно,

а просыпаясь, я читаю ваше пустяковое,

февральское сурковое.

Сурок сказал, что не помнит сколько продлится зима,

поэтому нарушением субординации является покорение природы

теми, кто не ходит на передних лапах,

провозглашая истины,

которые не приближают ни на грамм к истине.

Примите мое североамериканское материковое.

Садитесь в любой автобус, ибо он ходит по расписанию

и больше ни о чем не беспокойтесь.

Гармония летнего тепла

Читаю и читаю глупую неправоту. Подобную единому, но я тебя двою – в одном стреляешь в долю разума, а там самодержавие тенит систему тайн.

Клубнички, вишенки и я не разбери кому пою, но ты сегодня не жури. Из ягод, веточек возложенный венок и в венах у него свежайшее вино.

Мания коралловая как помада мазью на аспидных кристаллах

Земляная смола, пахучий сок,

из энциклопедии Брокгауза,

пользовалась большим спросом

при бальзамировании трупов

и смолении днищ лодок

в долине Сиддим, вполглаза

смотрю на нее, в больших волнах пригоняет к берегу.

Возмездия не бывает у земли, земля несправедлива и не соболезнует

как маленькая кучка людей, что смертельно гнала, преследовала,

унижала, подвергала разрушению неслыханное искусство,

но в несомненной жажде Бога выпивает небо океан,

обливает лужайками из айсбергов, и все повторяется, это просто времени вопрос.

Это не публичный вопрос, по крайней мере я добилась

того, что это никого не касается, кроме меня.

Мания коралловая как помада мазью на аспидных кристаллах,

скандалящая иногда, а иногда просто нежная, переносная

как энергия покоя и скрупулезная,

точная до мелочей, чрезвычайно тщательная,

когда доходит дело до ухода за больным эго.

Гений, почему вы сомневаетесь в том, что сюда присылают людей после тщательного отбора

парусины

мокрых ветров,

сюда бросают только сплины прекрасные как ума вашего серпантины.

Реалии разболтаны

Реалии разболтаны, суставчатые ноги

у крабов скользких, панцири, а вы на мониторе.

Сила музыкантская и не надо боли.

Заинтересованный, удивились боги.

Наплачьте реки милости

Сидите и не двигайтесь от вспышки слов бледнея,

наплачьте реки милости разгневанным умея,

сожгите все иллюзии, и в странствии музее

меня возьмите черностью навозным скарабеем.

Эксперимент черного ливня

Ведь возможно единственное в мире, что не иллюзия – это сексуальное влечение (Алишер).

В лаборатории свидание,

вы же хотели в лаборатории свидание?

Здесь немногословие стирает недопонимание,

фейерверком лампочек горят морозильные камеры,

доктор в белом халатике исправляет ваше выражение лица на более серьезное,

в моральной запутанности отпадают второстепенные вопросы.

Вы сидите в мягком кресле, лаборатория института расположена на земле,

но скоро вы окажетесь там, над чем мы работаем сегодня,

это будет завтра, вы окажетесь в другом месте и во мне.

Капли сомнения проникают в вашу вздутую вену,

вы не вполне доверяете мне, но в вашей слюне уже моя слюна,

на горбуне беспамятство морщинистое складок

выпрямляется, дождь в вышине

напоминает, что ваша машина из плоти и костей уже принадлежит мне.

Черный дождь, он продвинет человечество вперед на целый век,

мелькает на горизонте, горы обступают его словно собираются ловить рыбу.

Доктор в белом халатике с подведенными глазками

спрашивает вас: «Произнесите мнемоническое слово

отправной точкой для моего нового исследования».

Вы говорите: «Это сложная информация, это слово любовное»,

разнузданная машина единокровная дергается,

взлетают черные птицы,

это взаимопонимание, ему нет наименования,

вы говорите, что вас зовут Анна,

а я ничего не говорю, я выгляжу обыкновенной бижутерией на вашем члене, Алишер,

еще необщупанной материей, а потом я подчиняюсь и ваше желание беспрекословное.

Вы переместились в мое тело, а я в ваше, black rain, каждое слово рыболовное.

Читая Василия Филиппова

А нервный срыв готовит бунт по капиллярам,

моя бомжара,

а стихи Филиппова льются как Ниагара,

но мы не пара,

но он шевелит губами изумрудно и смутно

я понимаю,

что это поэзия, в прорубь сиюминутно

и погибаю.

Но не от него, а от вас, у аметиста

такая выдержка, мне бы, как у буддиста.

В зеркале отражается его спина,

а в вашем зеркале отражается моя попа в серебряных трусиках

и сапоги выше колена змеиные, серые, одна безвкусица,

перелажу на заднее сидение и шлю губами поцелуй, которую укусите.

«Это чтение всю официальную культуру развалит, Потому что поэты в ударе. А хозяева жизни в кошмаре, Они – твари.»

А я не хочу ничего своего читать этим тварям,

хочу по барам,

и я не буду любовь свою отдавать мемуарам,

вашим сигарам

дым Теннесси и пули, что не уснули,

стреляют в окно

и пробивают стекло как сосульки,

такое кино.

Видно априори

Видно априори,

в городе из ласк

даже сон в декоре,

даже много стран.

Видно, что фонарь льет на чердак

золотом и блесками в камзоле

новое, новое, не драгоценное.

Только, а мне-то что? Мне дерзновенное

не так сияет.

Будет много бед

или звездных глаз,

или даже хвори,

или я не знаю.

Я умею ждать и фонарей

свет не помешает, даже рек,

даже иностранных дискотек,

я с тобой витаю.

Туманом влаг необходимым

Не сплю ночами, не заживет синяк,

Набоков, Бунин, максималистичный маг,

из визуальных впечатлений ребро ладони.

И грудь двоится на его, мою туманом влаг

необходимым, от стены отляг

и извивайся в нежности, про литпроцесс не помню.

Чулок подтягиваю, блузку застегиваю, волосы струятся на лицо

светлые, облака, помилуйте, небо бежит сплошное

без промежутков, без перерывов, масло любви зверобоя,

эфирное, словно бальзам из пихты изготовил к заживлению ран.

Я расцветаю, невиданная агония тихони.

Соплей так много

И это накрывает тебя словно льдина,

которую подрезать попытались,

но ты на ногах удержался

в вертикальном положении – несите безумства и

девочку ждите,

не спите, суета, снова на минимум туфта,

но это сладко, детских травм резким движением схватя.