рассказ без названия

Глава 1

Поездка в поезде не сулила ничего хорошего. Внутренний монолог и приводимые им в движение вымышленные диалоги катились вслед за рельсами, догоняя и перегоняя состав, так что его неосторожное слово прибывало во Франкфурт на полчаса раньше его, а их ссора и примирение убегали еще дальше на запад, и он уж никогда бы их не настиг. Чтобы отвлечься, он представил себе сигарету, падающую в кротовью нору. Сперва она летела беззвучно, потом со свистом, потом ударялась об уступ камнем, потом со звуком клинка из японских кино, пока, неожиданно для него, не билась о дно и не распадалась на стекло. Это у подоконника упал его термос.

Благо, вроде не разбился. Благо, да уж. Наступила осень, и об аномальной жаре не осталось и воспоминаний, кроме нестираной рубашки на недвижимом стуле в углу, едва отдававшей июльским потом. Пить не хотелось, но он хлебал по глотку каждые несколько минут, бретёрски храбрясь и втайне переживая, что глотает вместе с водой свою погибель. Ну, не погибель, рану, рассечение волокон пищевода, боль, очередь, крупный счёт в евро, превысивший страховку, изъяснения на этом дурацком языке, вид больных, холодную синеватую скуку палаты, запах операционной, анестезию. Термос опустел, а ведь он едва не нашёл на дне его радость выздоровления, прогулок по территории в смешной больничной робе с декольте сзади, щекотку ветра, яркое солнышко с росписью веток и последних листьев поверх его ровного круга, и никаких занятий ближайший месяц.

Похмелье после опьянения грёзой сулило неуемностью желания действовать, которому еще двадцать минут не было прикладной точки в пустом вагоне. Где-то вдали, на границе видимости начинающих близоруких, пухловатая бесполая рука перелистывала страницу книги в мягкой яркой обложке. На него с легкой насмешкой смотрела двойка рыжих сидений, иногда переводя взгляд на кузена по правую руку от него. Он машинально взглянул направо и не нашёл реакции в выражении попутчика кроме той детали, что ему обе ручки, когда он садился, показались ровными, а теперь та, что у прохода, поднялась в каком-то снисходительном жесте. Безобразие. Хамы. В углу, за предпоследним рядом, кто-то сидел. Рука с одним кольцом подёргала кончик галстука, затем погладила полу пальто и опустилась на колено, оставив непрозрачным только большой палец, несколько волосков, плотный манжет, рукав.

Рассеянный термос упал в проход и покатился против направления поезда к двери в пустой первый класс. От удивления у него открылся рот и он едва успел его закрыть перед тем, как лицо этого женатого господина взглянуло на него дружелюбно. Тот весело, почти смеясь смотрел то на обретенную вещь, то на её обладателя. Вместо приветствия широко улыбнулся и заговорил по-русски.

- А могли бы и подстаканниками оборудовать. В общественном транспорте можно пить, но некуда поставить ни банку, ни бутылку. Не находите?

Он присел напротив, довольно притащив свой легонький кожаный портфель с собой. В русской речи не было ничего неожиданного, он сам часто узнавал русских по взгляду.

Весельчак то и дело находил дежурную фразу для поддержания духа в первой фазе знакомства в междугороднем транспорте, когда еще следует вымостить мягкое для будущего совместно-учтивого поглядывания в окно, роения в поклаже, чтения оставленной на середине книги(Вы позволите? А то не терпится узнать развязку, а всё времени нет), так что он перестал пить(не помня, что уже и нечего было), боясь, что вероломное стёклышко спряталось на самом дне, ведь этот странный человек наверняка не оставит его до приезда фантомных врачей и вероятно еще и навестит в больнице.

Он бродил по улицам, то громким, то немым и неприветливым, то вполне замечательным и красивым, для счастливого человека, подумал он. Он выдумывал, как сидит сейчас за партой, как играет блик на карандаше, как переглядываются соседи, как недоверчиво на него смотрят, а потом как на самом деле не смотрят и не замечают, а каждый занят своим: либо усердно учит новые слова, либо думает о семье, о каких-то куда-то там выплатах(тут совсем слабо выдумывалось), о ставке на матч, о споре с приятелем из своей общины на своем тарабарском задорном языке, о замучившем псориазе.

За всем тем смутно выглядывала фигура встреченного человека. Вот он идёт впереди, его спина вполне отстоит от других серых, черных и разноцветных спин, вот вспоминается конверт, сжимается сердце от одной догадки, самой неправдоподобной(ни о дядюшках, ни о поверенных, ни о попечителях помянуто не было), вот мелькает тот борт портфеля, что без застёжек, указывая в ту же сторону, что и ему. Толпа жирнеет, пальто мигает отсутствующим перемигом средь колыхающейся волны бликов все более и более эпилептически пестреющих нарядов жителей мегаполиса, а еще исчезает из сознания тоннель, проход по нему, как исчезли тысячи предыдущих проходов меж всеми хоть сколько-то существенными воспоминаниями, экран чернеет и незнакомец испаряется. Догадка: его ждала машина. Скорее служебная, но может и вскочил в такси.

Он не любил детективы (искривленные губы, презрительный взгляд кому-то вниз, в лужу), да и триллерам не уделял должного внимания. Помнил только, что герой должен оборачиваться, взволнованно смотреть куда-то мимо объектива, например на небо, как бы прося роли поинтересней. Тёмные закоулки и подозрительные лица никак не возникали в его фантазии, ведь он видел бессюжетную жизнь штукой куда более пугающей и богатой на возможные ремарки всеразличных калибров писателей, мгновенно забываемые, красивые, ужасные, несравненно уродливые и контрастные, чудные, никем не записанные, ежемгновенно вагонами улетающие вникуда. Тем утешалось его самолюбие, уязвленное отсутствием дара записывать.

Он решил сесть на лавку и приложил немало усилий на то, чтобы отыскать оную. Но пожалел сразу как сел, снова заныла нога, снова куда-то смотреть, облокачиваться, что-то выдумывать, не было ничего непротивного, а если еще и придать значение ассоциации с одним писателем, с одним писклявым философским течением середины века, о, Боже.

Задыхаясь от себя, задыхаясь от, задыхаясь, он шагал. Не заметив как, потом вспомнив, ведь немало гулял по, и решительно не было ничего удиви, вспомнив весь путь, потом фыркнув, что вспомнил, потом фыркнув, что фыркнул, он оказался у моста. Солнце приветливо подмигнуло водой и он, хоть немного повеселев, зашагал по нему уверенней, но почти сразу смутился, шёл всё тише, тише, ослабевая, не могучи придумать ни причину, ни сюжет, ах, лишь бы красиво, пока совсем не остановился и не ступил шаг к перилам.

Ну, не могу, не могу я сочинить содержание этого конверта. А как сладко было смотреть на неё, спящую рядом. За что? За что мне эта сладость, если ею нельзя наслаждаться вечно, а полтора месяца даже рядом с краткостью жизни выглядят смешно. Как плясали её плечи, даже когда на лице видна была тягость этого представления передо мной, никчёмным и милым, или еще каким, я не знаю, я не знаю за что мне досталось это бесполезное счастье, я вообще никогда не думал о себе, что могу побудить кого-то чувствовать что-то кроме оскорбления или насмешливой жалости. О, чёртов Майн, чужая река чужих людей, ты никогда меня не примешь, да я и не хочу совсем, лишь самую самолюбивую малость.

Он поочередно вытер конвертом нижние веки со слезами, которые никак не хотели течь. Задержался под левым, сделал усилие, но не выдавил и символической слезы. Потом собрался в комок незлобивых чувств и покатился к остановке.