Распятие (сборник стихов)

Глава 1

1.Одиночество.

Одиночество долбит в ушах хором Пятницкого, Голосом отца и выпитыми за гаражами Двумя литрами пива. Ловя, бед трипы даже от кофе, я инвалид На лодке, где вёслами стали мои костыли, Ловя неводом в балтике жёлтого полосатика. Когда врежешься в меня, я не пристегну ремни, Повернув на себя видеорегистратор. Одиночество - когда не можешь передать герпес Со своих губ, Одиночество - целое, среди половин. Одиночество - забытый плюшевый мишка в шкафу. Одиночество - это пятница в окружении стен Дома, на входе подкова, потом коридор из Гаражных массивов, дорога к заводу, средь ориентиров, где полно мне быть, Лучше буду забытым. Меня не разберут, не заметят Словно пирожки холодные, а мой тельник потный, Воняет, как терем, средь нечистот болотных. Ты найдёшь меня ребёнком, потерявшимся В торговом центре, Когда я всего навсего, засмотрюсь на игрушки; Подумалось, что они сыграют роль едтнственных друзей Где в детской каждый день - тряпка плачет в подушку.

2. F-20

Поцелуй Береники на губах, останется синевой, вкусом полыни и запахом топинамбура. Я слишком стар, чтобы прийти на поляну этого леса, поэтому, в топи надо нам. Пьянство либо сон чтобы уйти от реальности, я запутался, Как йо-йо в пальцах мальца, я переплёлся, завязался Нитью гадости, вместо жизни фотки десятилетней давности. Психоделика везде: шансон на полную, грубый угар с матами, Гаражи и проёмы, бомжатники и пути окольные, Рынки, промзоны, скотобойни, рельсы трамвайные, Пустыри и обходные дороги, до тропы завода. Подкова хромой лошади на входе в дома заброшенные, Горсть соли на входах, иконы в углах комнат, Молитвы перед сном, надежда на улыбку Бога, Прорва слепых поводырей, бок о бок глохнут, Чтобы увидеть: Перерождение мечт - в прошедшее и алкоголизм Ибо за каждым поворотом либо дорога в настольгию Либо BlueBerry HILLS, Слишком много личностей повидали Эти палаты, мир для которых стал Инсмутом, Но по МКБ f-20.

3. Фобос

Среди всей мирской какофонии и вакханалии стою я: В сандалиях и майке алкоголичке, накидывающий Со стеклянным личиком дырявую прозу В блокнот, собирая целостность из хаоса Пытаюсь выделить уникальность Высекая усреднённость из мыслей о крайностях. Ибо с одной стороны космос, со своими Деймосами, А с другой тьма пустот - мой личный Фобос И лишь мизантропия заставит чувствовать сердце, В минуту, когда оно в боли захлёбывается. Я не раздую калик на капоте шестёрки старенькой Я куплю балтику в ларьке "копеечка" закушу Клюковку морковкой "кореечка" на подоконнике третьего этажа, Всеми забытой сталинки.

Мир строился вечность, а умрёт за минуту. Минута, что длится вечность, а значит - постройка - разруха. Жизнь лишь одна из тысячи стадий смерти, Лики толпы, что втирают принятие Для меня Иврит - басни о вечном Ибо бесконечность состоит из мгновений: Апатий или психозов, страхом на егэ опоносится Увидеть солнечный город раньше положенного Оступившись перед пропастью, будучи канатоходцем. Я там где нет ничего, кроме колодцев и скотомогильников, Пердежей в полных маршрутках, и забитых сортиров. Жизнь ниже цокольных, дешевле магнитов На холодосе. "Привет из Крыма" я там, где пало солнце. И на фоне этого сюра мне втирают "Улыбнись жизни и жизнь улыбнётся в ответ" Я улыбнулся жизни. В подъезде. Засыпая, под скрежет лифта. Бездомному легко понять, на каком этаже теплее. Я улыбнулся жизни, когда за шкирдак меня из падоса выгнали.

4. Распятие

Рукой до космоса, передо мной мир Магритта. Кто - то страдает от бессонницы Я от поноса, во мне нет либидо Во мне нет правды, словно в газете "Правда", Даже мои красивые усы на фото - нарисованны маркером. Пройдена до конца игра, чтобы увидеть заставку, Поставка в магазин кончается делением помоев с остатком. Взгляд холодный, словно у Моно Лизы, Но родные руки Уилкс Энни, предлагают помощь, Я приму слабительное, бросив перед этим вызов. Твоему обнажённому телу, для меня и минута долго. На две строки по сто предложений бреда, Постой, я раздетый, закрой двери кабинки, Моя самооценка, как сморщенный пенис деда Я козявку на самое е место прилепил. Ибо проект моей жизни - процессия принятия, Попытки оборвать ниточки куколовода, Сопротивление инстинктам - словно бой с неприятелями, Где всего два пути - распитие и распятие. Погибнуть с честью и восстать в сердцах? Нет, все выбирают увидеть и обоссать, чтобы поугарать. И в этом тюзе, я словно Аркадий Райкин, абьюзер слова, марающий всё порочной мыслью, Где мысль о светлом будущем, как жанр футуризм в коммунизме, Ибо в этом мире абстракции - я лишний, как реалист. Лишний, как чувства к бывшей у мужчин за сорок, Когда любовь, осталась где - то там, в годах, Средь засосов красных и ночей под звёздами, А сейчас - пятничный алкоголизм, жена.

5. Свобода.

Чувствую, как из под ног время уходит, Когда путь не пройден, Наступает темень. В этом зеркальном зале, словно в лесу, Я потерялся среди отражений, будто в трёх соснах Превращаясь гуливером в стране отбросов, Или не вышедшим ростом, в стране гуливеров. В этих залах нам не видать оркестра, наши скрипичные ключи, Словно млечные пути, уходят в бездны. В миры Морфея через объятия Нюкты, потом врознь. Где старые погоны лишь следы падших звёзд. До коли говорить, пока я глух и нем, молча сглатываю… Все подачки с вне, Прикормка для меня зарплата, Где за самоубийство - плата выстрел, а значит, Выход - отрубиться и вновь попасть в дрянное завтра. Семь пятниц на неделе, белка в колесе сансары, Под чёрным коловратом, поведает о беге Вокруг да около, встретились глаза сглазом не добрым. Родной дом окружают степя и болота, Мы вечные гости на земле родной, глядим в наши же окна. Под светом фонарей в ночной тиши, Горячий обсидиан под ногами, кругом мошкара да камыши. Сей компас лишь заводит в бездны, Сыпятся привороты с уст бабки не доброй, Ленточкой шёлковой я вился по тропинке, К ждущей в зеркальном зале Гаргоны. Из вне решат судьбу совпадения, словно совет директоров Создавая цепи, из рабов, идущей бесконечной вереницей, С грустью говоря о счастье, От городов, до одиноких маяков, узники бренчат цепями, Понимая, что свобода близко, за углом Но за углом капканы, выстрелы Искры безумия, твоя свобода - лишь теория, как коммунизм беззубый. Жители моей души превратились в уродов На каждом клеймо "погиб", а уникальности - гадостная форма крайности В фильмах их реплики на две строки, Не счесть разговоров жизненных под стук Гильотин, венцом вины их стал один забытый стих О Каль Гильоме, но нет восстания там, где бунт, как строй, ломает рёбра всем законам. Ластик не сотрёт их пентаграммы, свастики, И в этих снах, на пьедестале лишь кошмары, Где жертва я И монстр я За рифмой только в спину толчок - это укол плацебо, где творчество кидает удочку А я жопой сажусь на крючок. В пустой квартире лица в зеркалах, Я спиться был бы рад, да не осталось ничего: Пуста бутылка виски и пепельницы на окнах: Не докурить бычки, не похмелиться. Исписаны черновики, где кресты на каждом слове, пора заканчивать, Писать о жизни - ведь это дохлый номер. Где проза на распятых досках чахнет как роза, кругом полосы, даже в этом космосе мысли тесно, она сдохла, но ещё дышит, вонью горящих покрышек и жжёного пластика, она веселится сквозь слёзы Но точно не плачет. Под бормотание барбоскиных Я засыпаю под барбитурой, но всё ровно поздно, Это больше чем жизнь и меньше чем смерть, Привет мне передают лишь голоса в голове.

Списал всё на «просто послышалось».