Раскол

Протопоп Аввакум и скоморохи

И вот поп в Москве-столице,

У ворот стоит, креститься.

Слышит колокольный звон,

Ста церквей со всех сторон.

Долго, коротко ли ждал,

Государь к себе призвал.

Царь в «сенцах» его встречает,

Протопопом назначает,

В Юрьевец, малый городок.

На холме стоит острог,

Тын местами обвалился,

Купол церкви покосился.

К церкви поп подъехал новый,

На телеге в день торговый.

Пред оградой торг идет,

Уток, кур, гусей и скот,

Продает честной народ.

В клетках квохчут куры-квочки

С квасом есть и с рыбой бочки,

На прилавке, в закоулке,

Калачи лежат и булки.

А крестьянин молодой

На телеге на большой

Жито, просо и овес,

На продажу он привез.

Надзиратель ходит с плеткой,

С носом красным, пахнет водкой.

Кафтан на нем, богатый, новый,

Обирает люд торговый,

В дождь, жару или в пургу,

Собирал со всех деньгу.

В город протопоп въезжает,

Безобразия наблюдает:

Зашел Аввакум-протопоп в божий храм

И обомлел, ведь творилось что там:

Пьяные дьякон с пономарем,

Тискали девку за алтарем.

А в других церквах – попы пьяные,

Не гнушаются слова бранного.

И в божьих храмах, и возле церквей,

Шляется множество всяких шпыней

На божий храм деньгу собирают,

И сразу в корчмах, кабаках пропивают.

Юродствуют лжепророки-кликуши,

А прихожане их слушают, слушают.

Жены с мужьями невенчаны жили,

Многие в церковь дорогу забыли.

Повсюду пьянство, распутство, разгул,

Бесстыдство, ну просто кричи караул.

На площади слышатся крики и вздохи,

То горожан веселят скоморохи.

Слушает музыку весь городок,

Как домра играет, рожок и гудок.

Пляшет под дудку медведь косолапый,

Следы оставляя когтистою лапой.

Одетый под девку, парень, в румянах,

Песни поет плутовские, как пьяный.

Другой скоморох, в полосатых портках,

При народе честном отплясал на руках.

Слушают люди песни, частушки,

В шапку копейки бросают, полушки.

С шапкою ходит «петрушка» курносый,

Дерзкий, веснушчатый, рыжеволосый

Девчонке в платочке сказал он «не плачь»,

И получает в награду калач.

Народ веселят скоморохи-шуты,

Миряне стояли, разинувши рты.

Узрел Аввакум, толчеи в чем причина:

Глаза отвернул, сплюнул, тьфу, бесовщина.

Он понял, что ни зимою, ни летом,

Нет благочестия в городе этом.

Тут же крестом он себя осенил.

Ведь царь Алексей шутовство запретил,

Велел царь шутов-скоморохов изгнать,

А домры, гудки все прикажет сжигать.

За частоколом, что ставлен на взгорье,

Был дом воеводы, конюшня, подворье.

Калитка в вратах, приоткрыта слегка,

А рядом какие-то два мужика.

Слез он с телеги, пошел к воеводе.

Сказал, что увидел смятенье в народе.

Шуты-скоморохи народ баламутят,

Посадских своим скоморошеством мутят.

Напомнил, что царь повелел указать,

Всех скоморохов из града прогнать.

И чтоб шутовской не ступало ноги,

Ослушников следует бить батоги.

Отвар воевода с ковша отхлебнул,

Десятнику взглядом недобрым кивнул.

Взглянул на попа, взгляд его был суров,

Но все же площадь отправил стрельцов.

Пойти на базар, прекратить этот шум.

Вместе с стрельцами ушел Аввакум.

Оставив в кладовке фитильные ружья,

На площадь ушли при холодном оружии.

И древками копий своих, бердышей,

Погнали стрельцы скоморохов взашей.

Десятник артистам грозил батогами,

Полез Аввакум на шутов с кулаками.

Домру разбил и гудок изломал,

Медведя ручного зашиб, испугал.

С цепи зверь сорвался, куда-то исчез,

Наверно, топтыгин, отправился в лес.

Аввакум и грешники

Сам Аввакум, получивши приход,

Чуть свет, с колокольни в колокол бьет,

К заутрене паству свою призывает,

Проповедь прихожанам читает.

Грешникам карой небесной грозит,

Коль покаяния не совершит.

А службу, когда Аввакум проведет,

У воеводы стрельцов соберет.

Со стражею этой по улицам ходит,

Строгий порядок в слободках наводит.

Попов виноватых за бороды драл,

Боярских детей из кружала прогнал.

Епитимью на всех наложил Аввакум,

Неважно, что чей-то был сват или кум.

Грешнику должно молитву твердить,

И сотню, другую, поклонов отбить.

Был Аввакум в наказаниях крут,

Наказывал паству за пьянство и блуд.

Крепкою палкой мог даже побить,

Без покаяния кто стал грешить.

За делом греховным он пару застал,

Плетью обоих за блуд наказал.

Запер любовников в темном подвале,

Взмолились они, и кричать даже стали.

Событие то приключилось зимой,

В церковь приходит мирянин с женой.

Ребеночка просят они окрестить.

Готовы алтын серебром заплатить.

За то, что в Великий пост зачал детей,

Виновному всыпать велел поп плетей.

На исповедь в храм приходила девица,

Известная всем городская блудница,

Та дева о плотских грехах рассказала,

О том, как блудила, кого соблазняла.

Он деве конечно грехи отпустил,

Чтоб не согрешить, сам персты опалил.

Шел к церкви Петров Аввакум по дороге

Вдовица, смиренная, бросилась в ноги.

Сказав протопопу, что в темную ночку,

Похитил боярин родимую дочку.

Известно, что протопоп осерчал,

Боярина проклял, а дочку, забрал.

Злопамятен, мстителен был феодал,

Он в церкви на Аввакума напал.

Драку устроил и голосил,

Зубами до крови персты прокусил.

Смертоубийство готов совершить,

Решил в протопопа с пистолей палить.

У входа курки пистолетные взвел,

На Аввакума оружие навёл.

Сноп искр из-под кремней полетел,

Но, видимо, порох, в стволах отсырел.

Сизый пыхнул с пистолетов дымок,

Выстрелить сметроубивец не смог.

Тут Аввакум на колени упал,

Господу богу молитву воздал.

Жестокий боярин местью горит,

Холопов и челядь подговорит,

На патриаршие владение напасть,

Избить Аввакума, пожитки покрасть.

На дом протопопа злодеи напали

Из луков стреляли они, из пищали

Холопы священника дом окружили,

В подворье ворвались, ломали, крушили.

Пастырь избитый лежит на полу,

И домочадцы рыдают в углу.

Дабы не вышло смятенья в народе,

Срочно вмешаться пришлось воеводе.

Он в дом к Аввакуму прислал пушкарей,

Сказав, чтоб сбирался с семейством скорей.

Не нравятся пастве такие порядки,

Что ждет наказанье за пьянки и блядки.

Злодеями поп Аввакум был побит.

В Москву от разгневанной паствы сбежит.

Патриарх Никон

Семнадцатый век…

Половина проходит,

История личность на сцену выводит.

Как быстрая птица ввысь он взлетает,

Власти вершины уже достигает,

На этом закончиться может везение,

Чем круче был взлет, тяжелей тем падение.

Крестьянином был, стал в Москве Патриарх,

Низложен, и вот он опальный монах.

Прославил владыку семнадцатый век,

Так что представлял собой сей человек?

Он имя мирское Никита носил,

И по фамилии Мининым был.

Был выходцем он простого народа,

Из черемисов, крестьянского рода.

Малым ребенком мать потерял,

Из дома двенадцати лет убежал.

Не стал оставаться в родимом селе ,

Остался послушником в монастыре .

На теплоходе, когда проплываем,

Макарьев мы монастырь наблюдаем.

Над Волгою белые стены парят,

Лазурные крыши на солнце блестят.

Монах-основатель рядом с крестом,

В скульптуре застыл перед монастырем.

Грамоте здесь обучается он.

Даже в священника сан посвящен.

Семь лет в монастырских стенах он проводит,

Но из обители все же уходит.

В село он вернулся и свадьбу сыграли,

Но дети, один за другим умирали.

Священник Никита детей своих смерть

Примет за божье знамение.

Он в Соловецкий идет монастырь,

Свершает обряд пострижения.

Имя мирское Никита меняет,

Никоном инока здесь нарекают.

Учится Никон, тянется к знанию,

Денно и нощно Святое писание,

Будущий патриарх изучает,

Древних философов книги читает.

Духовником Никона был Елеазар ,

Тот самый, что сына царю предсказал.

За государя усердно молился,

Чтобы наследник царя народился.

На острове издавна церковь стояла,

За долгие годы совсем обветшала.

Никон хотел, чтоб из камня сложили,

Но строить храм божий ему запретили.

В чем суть конфликта, никто не узнает,

Никон-монах Соловки покидает.

По темным лесам инок Никон скитался,

До пустыни Кожеозерской добрался.

Его приютят монастырские стены,

Где станет ученый монах игуменом.

Царю Алексею в Москве поклониться,

Должен он как настоятель, в столице.

Никона внешность запомнил народ,

Был чернобров он, и чернобород.

Ростом высок и фигурой могучий,

Взгляд, словно молнии блещут под тучей.

Проповедь Никон читает с амвона,

Тембром, сказали б сейчас, баритона.

На это внимание царь обращает,

Ученость царя молодого прельщает.

Оставить монаха в Москве царь велит,

И Никон становиться архимандрит.

Возглавил в Москве монастырь Новоспасский,

Бояре на это смотрели с опаской.

Ведь Никон мужик, не дворянского рода,

Из вольного, хоть, но простого народа.

Никон по пятницам ездит в столицу,

В царский дверец, к государю явиться.

Вкруг нового архимандрита обители,

Собрались благочестия ревнители.

Из лиц образованных, светских, духовных,

Для исправления обрядов церковных,

На православный, на греческий лад,

Считали, служить должно каждый обряд.

Кружком боголюбцев себя называют,

Церковные древние книги читают.

Писанье покуда они изучали,

Ошибок различных немало сыскали.

Дело теперь оставалось за малым,

Исправить их в схожесть с оригиналом.

Архиепископом избран был Никон,

В Новгород будущий едет владыка.

В городе голод, бунтует народ,

Но Никон порядок в делах наведет.

Пред царской властью добился смирения,

У прихожан же большого почтения,

Царя умолил он смягчить наказание,

Даже для тех, кто готовил восстание.

Случилось, Иосиф, владыка, почил.

Собору царь Алексей предложил

Никона выбрать церкви главой

Что предначертано было судьбой.

Тогда велика была роль патриарха,

Осужденных мог защитить пред монархом,

Царю на неправды его попенять,

И к справедливости божьей воззвать.

В сан патриарха он был возведен,

Даже царя контролирует он.

Никон фактически стал соправитель,

Царю Алексею наставник, учитель.

По всей по стране, сколь вокруг посмотри,

Строятся храмы, монастыри.

Боярам, конечно, такое мешает,

Что царь с патриархом вопросы решает.

Никонианская реформа

Февраль и уже Пост Великий начался

Богослуженья обряд поменялся.

В храмы направлено распоряжение,

Двуперстное что запрещает знамение,

Земные поклоны велели не бить,

И поясными их заменить.

Обязан теперь прихожанин в столице

Перстами тремя пред иконой креститься.

А всех, кто двуперстно себя окрестил,

В ереси патриарх обвинил.

За прихожанами строго следили,

Чтоб новым обрядом детишек крестили.

Иначе спасителя имя писали,

Обряды по-новому чтобы справляли.

Стрельцы у владыки свои появились,

В кафтаны вишневого цвета рядились

К людям посадским врывались в дома,

И даже к дворянам, к купцам в терема.

Никон, владыка издал повеленье,

Все книги старинные сдать на прочтенье.

В церкви многогласие он запрещает.

Голос единый с амвона вещает,

Иконы, которым прадеды молились,

Срывали, ломали, над ними глумились.

Народ, что за старую веру стоит,

В дебри глухие, на север бежит.

В степи донские, на юг убегают,

Кочевники дикие их не пугают.

Эпидемия чумы 1654-55 годы

С Польшей вельможный гремела война,

Но тут на Москве появилась чума.

Считают, из дальней, персидской земли,

С товаром инфекцию ту занесли.

Мы знаем, когда та напасть приключилась,

В службах церковных реформа случилась.

По-новому, храмах, на греческий лад,

Священнослужитель справляет обряд.

Многие это не принимали,

За ересь такие обряды считали.

Жители видели солнца затмение,

И говорили: То божье знамение.

Боженька всех за грехи наказал,

Болезнь населению столицы послал.

Богатый, ли бедный житель столицы,

Мог всякий болезнью-чумой заразиться.

Бывало так:

Московский житель,

Иль боярин-небожитель,

Иль слуга, кузнец, стрелец,

Первой гильдии купец,

Чувствовал, что простудился,

Или рыбой отравился,

Но реально тот больной,

Зараженный был чумой.

Лежит на палатях, бедняга, страдает,

Святая молитва не помогает.

Отвар, что знахарка ему принесет,

От страшной болезни его не спасет.

Он силы теряет, не ест и не пьет,

Кровь черная, с кашлем из горла идет.

Трясет в лихорадке, в горячке лежит,

Домашних, жену и детей заразит.

На теле уже набухает бубон,

Уже гноем черным наполнился он.

Готов в мир иной тот больной отойти,

И просит последний обряд провести.

И батюшку, что отпевать приходил,

Неизлечимой чумой заразил.

А крест, что страдальцу к устам прилагает,

Других прихожан и мирян заражает.

Из стольного града жильцы уезжали,

Болезнь приносили, других заражали.

По городам расползалась чума,

От страшной болезни пустели дома.

Весть о чуме Алексей получил,

Когда под Смоленском в войсках своих был.

Никону царь Алексей доверяет,

Патриарху опеку семьи поручает.

Царь Алексей, уходя на войну,

Правление царством оставил ему.

Первые жертвы чума собирает,

Никон, святейший владыка решает,

Царицу Марию, и царских детей,

В Святую обитель везти поскорей.

В Троицкий монастырь по дороге

Тронулись в путь колымаги и дроги.

В лавру боярские семьи уйдут,

И эпидемию там переждут.

Пусто на улицах и площадях,

Пусто в церквях и торговых рядах.

Почти в каждой дом мор чумной заходил,

Жертвы в домах-теремах находил.

Весь город столичный в сером дыму,

Считалось, что дым отгоняет чуму.

Писано в книгах ученых латынью:

Жечь можжевельник вместе с полынью.

По всем по дорогам заставы стоят,

Стрельцы с бердышами проезд сторожат.

Под страхом телесного наказания,

Стрельцам караульным дано указание,

В Москву, из Москвы никого не пускать,

Чтоб мора в других городах избежать.

Монеты, что русским стрельцам выдавали,

Щелоком, мылом теперь промывали.

Московских жильцов убивает чума,

Разбойники грабят пустые дома.

На улице коль человек помирал,

Пес злобный умершего тело терзал.

Бояре, столицею что управляли,

Один за другим от чумы помирали.

Сложно порядок в Москве удержать,

Даже стрельцы стали град покидать.

Год минул, поветрие то моровое,

Оставило город столичный в покое.

Жильцы возвращались, и в граде пустом,

Их окна встречали, забиты крестом.

Злая болезнь обошла стороной,

Царя Алексея, с детьми и женой.

Счастливое царской семьи избавление,

Божьим считал Алексей провидением.

Царь Никону ставит спасенье в заслугу,

Высоко оценит владыки услугу.

Особа святейшая Никона,

Власть получат великую.

Аввакум, воевода и шаман. Август 1661 года.

Строг воевода Пашков, очень строк.

Свой полк он приводит в Иргенский острог.

И видит, что крепость разорена,

Обрушилась башня, стена сожжена.

Лишь ветер в воротах гуляет,

Вороны кричат и летают.

Остановиться! Пашков подал знак.

Амбар разорен, где хранился ясак.

Хрустит под ногами с золою песок,

Ясак – так с охотников звался оброк,

Мехом собольим ясак собирали,

Золотом мягким его называли.

Черный соболиный мех,

Был мехов дороже всех.

Выше золота ценился,

За границу вывозился.

Мунгальское царство решив покорять,

Сыну велит казаков собирать.

Стрельцам приказал выдвигаться в поход,

За бунт наказать непокорный народ.

Виновных предать наказанью примерно,

Но был воевода Пашков суеверным.

Чтоб о походе узнать предсказание,

Решил, как язычник, устроить гадание,

А чтобы светила удача в пути,

Идолу жертву готов принести.

Узнал Аввакум, воевода Пашков,

Задобрить решает местных божков.

Людей отправляя в дальний поход,

Идолу жертву злодей принесет.

Сказал Аввакум воеводе,

Не будет удачи в походе.

Коли идолу жертву они принесут,

Святые угодники их не спасут.

В ответ закричал воевода:

Коль сын Еремей не придет из похода,

Тебя Аввакум, смерть жестокая ждет,

Ни дьявол тебя, ни Христос не спасет.

Совсем озверел воевода-злодей,

Но заступился один Еремей

Пашков из ружья даже в сына стрелял,

Но трижды осечку порох давал.

Чтоб жизнь Еремею господь сохранил,

Бога усердно священник молил…

В тайге, где лежит мхом покрытый валун,

Жил в шалаше злой язычник-колдун.

К шаману пришел воевода,

Удачи просить для похода.

С ним вместе на капище слуги пришли,

Для жертвы барана волхву привели.

А чтобы колдун не накликал беды,

Огненной дали шаману воды.

Где возле поляны кончалась тропа,

На палках висели вокруг черепа.

А в середине поляны,

Стояли столбы-истуканы.

Обряд наблюдал воевода Пашков,

Как дым опьяняющий шел из горшков.

Волхв скачет, на бубне играет,

Духов и бесов сзывает.

Как дымка, висит над поляной дурман,

Беснуется возле кострища шаман.

Ужасен лицом и велик головой,

Одет в островерхий колпак меховой.

На пугало из огорода похожий,

Лишь вьются лохмотья из меха и кожи.

Нехристень пляшет, в бубен стучит,

Под нос непонятное что-то кричит.

Язычник барану голову снес,

Кровавую идолу жертву принес.

Всю ночь среди едкого дыма скакал,

Победу, богатство шаман предсказал.

Крутилась, вертелась нечистая сила,

От выпитой водки шамана стошнило.

Итог предсказуем, язычник-шаман,

На землю свалился, поскольку был пьян.

Упал он и пеной из рта изошел,

К полуночи только в себя он пришел.

Жаждет добычи служивый народ,

Готов выдвигаться в опасный поход.

Сын воеводы, Пашков Еремей,

Перед рассветом построил людей.

Уходит в таежные дебри отряд,

Служилых людей, человек шестьдесят,

А с ними, покинув улусы,

Крещеные вышли тунгусы.

Но вере измену господь не простил,

Отряд воеводы в пути погубил.

В означенный срок тот отряд не явился,

Пашков-воевода ожесточился,

Велел палачам протопопа схватить,

Огнем его жечь и кнутами избить.

Потеряв за семь дней всех служилых людей,

Один, на коне, прискакал Еремей.

Побит и оборван вернулся домой,

Сказал, что в пути сыт лишь белкой одной.

В палату вошел он и дверь затворил,

С отцом-воеводой поговорил.

Дознанье велел палачам прекратить,

А протопопа домой отпустить.

Аввакум в Пустозерске

Сослали попа в Пустозерский острог,

Чтоб проповедовать больше не мог.

С ним вместе отправились в дальнюю ссылку,

Тех, кто двуперстие отстаивал пылко.

Даже двоим языки усекли,

Чтоб разговоры в пути не вели.

Им правые руки каты отрубили,

Дабы двуперстно себя не крестили.

Царский указ обязал воеводу,

Давать арестантам лишь только хлеб-воду.

Старцев в подземной темнице держать,

Странников, путников не допускать.

Чтоб узник воззваний не смел написать,

Чернил и бумаги не выдавать.

Четырнадцать лет старцев в яме держали,

В темнице подземной за веру страдали.

Царю Аввакум продолжает писать,

Небесными карами стал угрожать.

Видение свое или сон описал,

Как царь Алексей в гиене пылал.

Великим считал Аввакум прегрешением,

Что принял царь Никона нововведения,

Считая царя предателем веры,

Те письмена сберегли староверы.

В посохах полых, долбленых, пустых,

Странники свитки несли бересты.

На Водосвятие, пред всем, пред народом,

Царь Федор, с иерархами, шел крестным ходом.

В тот праздник великий, Богоявления,

По Авакумову наущению,

Старообрядцы, приехав в столицу,

В соборе Архангельском вскроют гробницу,

Где царь Алексей похороненным был,

Раскольник гроб царский дегтем облил.

Ризы, убранство дегтем марали,

Сальные свечи вокруг возжигали.

Подметные письма стали бросать,

Громко раскольничьи речи кричать.

Дьяки об этом царю донесли,

И Авакумовы письма зачли.

Хулою великой на царственный дом

Царь-государь сильно был оскорблен.

Дерзости той государь не простит,

Лютою казнью старцев казнит.

С царским указом отправлен гонец,

Из стременного приказа стрелец.

Сотник стрелецкий Иван Левашев,

Царский указ исполнить готов.

Раскольников смертью жестокой казнить,

В огненном срубе старцев спалить.

Известно предание глухой старины,

Как узники-старцы были казнены.

Как в пламени огненном старцы сгорели,

Три белые птицы на небо взлетели.

Облако белым поднялись ввысь,

Души замученных вверх вознеслись.

Канул в века Пустозерский острог,

На месте его только мох да песок.

Верили люди что красным был он,

В том месте, где мученик-старец казнен.

Быть может, и сыщутся среди кустов,

Остатки восьмиконечных крестов.

Соловецкое сидение. 1668-1676 г.

Море Белое шумит,

Остров на море лежит,

Коль на берег бросишь взгляд,

Камни, валуны лежат…

Лет пятьсот назад то было,

Лодка к острову приплыла.

В бухту, что звалась Оленьей губой.

Правили иноков двое ладьей.

Осмотрев места окрест,

Ставили поклонный крест.

Севера, суровый край.

Жизнь на севере – не рай.

Так преданья говорят,

Претерпев и глад и хлад,

Здесь, на севере России,

Основал монах Зосима,

Ни в лесах, не на горах,

Монастырь на Соловках.

Два столетия проходят,

Церкви иноки возводят.

Церкви сложены из камня,

Виден с моря купол главный.

А случиться коль война,

И стена возведена.

Камни великие и валуны,

Из монастырской, торчат из стены.

В те годы Собор на Москве проходил,

Богослужений обряд изменил.

Русские люди на север бегут,

Кто благочестие древнее чтут.

Стали в монастыре собираться,

Беглые разинцы, старообрядцы,

Все, кто в расколе тогда обвинялся,

Все, кто от власти, от царской скрывался.

Никонианство не нравилось многим,

Боярам, священникам, старцам убогим.

Новшества многие не принимают,

О благочестии древнем мечтают.

Весна, Беломорье свободно от льда,

На Соловки приплывают суда.

Иосиф, новый архимандрит,

В кресле, на палубе лодьи сидит.

Книги, иконы привез из столицы,

Чтоб новым обрядом богу молиться.

Московские книги монахи читали,

Для обсуждения старцев собрали.

Ими не долго велось обсуждение,

Иноки приняли вместе решение:

В палату казенную книги снести,

А службы по старым обрядам вести.

Монахи собрали старцев совет,

Царю-государю напишут ответ.

В своей челобитной царю разъясняют,

Что новый обряд они не принимают.

Иосифа, архимандрита, прогнали.

А Никанора, монаха, избрали,

Архимандритом обители,

Как благочестия ревнителя.

Царя Алексея «Тишайшим» считают,

Но письма монахов лишь гнев вызывают,

За ересь велел монастырь наказать,

Все вотчины царь приказал отобрать.

Обитель лишают подвоза припасов,

Но много в обители хлебных запасов,

К смирению насельников царь призывает,

Прощение полное всем обещает.

Как бунт царь воспримет ответ чернецов,

На Соловки посылает стрельцов.

Серьезно был монастырь укреплен,

Пищалями, пушками, вооружен.

В достатке хранилось военных припасов,

Ядер для пушек и зелья запасов.

Мятежное монастырское братство,

Лет десять в осаде способно держаться.

К стенам монастырским подходит отряд,

Стрельцов было мало, лишь сто пятьдесят.

В обитель войти воевода решает,

Но монастырь его залпом встречает.

Волохов вынужден был отступить,

Но монастырь приказал осадить.

Знали монахи военное дело,

И оборону держали умело.

На зимнюю пору осаду снимали,

В остроге сумском стрельцы зимовали.

На Соловки по весне возвращались.

Шли годы, стрельцов, воеводы менялись.

Церковные власти и царь Алексей,

Стремились обитель взять штурмом скорей.

Во исполнение царя повеления,

На Соловки привезли подкрепления.

В конце же осады четвертого года,

Новый назначен стрельцам воевода,

Прибыл он, царский приказ исполнять.

Штурмом обитель мятежную взять.

Мещеринов, звали того воеводу,

Считал, что в обители мало народа.

На штурм воевода отправил бойцов,

Сотник Потапов возглавил стрельцов.

К стенам монастырским по снегу бегут,

И лестницы штурмовые несут.

Стрельцами обитель окружена,

Окуталась пушечном дымом стена.

Стрельцы, с батарей в обитель стреляют,

Сидельцы из башен, со стен отвечают.

Монах Никанор со стены призывал,

Чтобы пушкарь в командира стрелял,

Кричал, если пастыря пуля найдет,

То бросив осаду, все войско уйдет.

Восставшими штурм был стрелецкий отбит,

А сотник Потапов при штурме убит,

Большие потери стрельцы понесли,

От стен монастырских они отошли.

Постигла атаку стрельцов неудача,

Но все, в один миг, повернулось иначе.

В землянке штабной, что, под бревен настилом,

С жиром китовым лампада светила.

В ту ночь разыгралась вокруг непогода,

Быть может, пытался заснуть воевода.

Тут дверь отворилась, морозом пахнуло,

Мещеринов чуть не свалился со стула.

Стоял перед ним и дрожал словно лист

Сбежавший средь ночи монах Феоктист,

А рядом дрожали от холода, страха,

Два или три убежавших монаха.

Ведь иноки, что за стенами закрылись,

За государя усердно молились.

Монах Никанор - царя Иродом звал,

Считая, что царь русский веру предал.

Но власть Никанора не все принимали,

Пользуясь тьмой, те монахи бежали.

Монах воеводе сумел донести,

Как за стену тайно стрельцов провести.

Еще перебежчики рассказали,

Когда караульных на стенах меняли.

Под Белою башней имелось сушило,

Где братство окно кирпичом заложило.

Полсотни стрельцов ночью темной прорвались,

Преграду сломали, в обитель ворвались.

Убрав караульных, ворота открыли,

В обитель отряд основной пропустили.

Немногих, кто в руки оружие взяли,

Стрельцы порубили и перестреляли.

А всех, кого жизни в бою не лишили,

На суд воеводы, на скорый, тащили.

Зачинщиков бунта, кого захватили,

Пытали и лютою смертью казнили.

В старинных о том говорилось преданиях,

О казнях жестоких и наказаниях.

Денисов Андрей муки их описал,

И рукописную книгу издал.

Вестей этих царь Алексей не дождался,

Цингой заболел, заболел и скончался.

Дважды царь Петр Соловки посетил,

И за восстание былое простил.

Память людская легенду хранила,

Как судно Петра чуть волной не залило…

Милорадович Сергей Дмитриевич: Черный собор. Восстание Соловецкого монастыря против новопечатных книг в 1666 году. 1885. Холст, масло. 135 x 189 см Государственная Третьяковская галерея, Москва

Подавление восстания в Соловецком монастыре. Иллюстрация к книге А.Денисова, 18 век