Рапорт.
Глава 1.Введение
Данная книга является стихотворным дневником моего прапрадеда Щеглова Петра Ивановича, который несколько поколений являлся семейной ценностью. Впервые мне довелось взять в руки этот дневник еще в школьном возрасте, кажется, это было в средней школе. Но уже тогда эта потрепанная бурая тетрадь с клочками черной бумаги на твердой обложке произвела на меня впечатление. Каждая строчка была написана изящным почерком, давным давно вышедшим из моды. В то время ручки только входили в обиход, и люди бедных сословий все еще использовали чернильницы с перьями. Но на удивление, на пожелтевших потертых страницах не было ни одной помарочки. Со временем мне удалось научиться понимать этот почерк. Стихи этого дневника показывают жизнь и быт того времени, что не сравнится ни с одним учебником истории, ведь жизненный опыт во многом превосходит факты. Здесь представлены чувства, переживания и воспоминания моего предка. Эта память представляет для меня ценность. Возможно, при прочтении могут возникнуть определенные сложности и недопонимания. Ведь данные стихи представлены в этой книге в своем оригинальном виде без изменений и содержат историзмы и диалектизмы. Но, на мой взгляд, в подобном виде они представляют наибольшую ценность и интерес. Мой прапрадед мечтал быть поэтом, но так и не смог донести свои стихи к читателю. Эту мечту он пронес через всю свою жизнь. Чтобы почтить память своего предка, я воплащаю его мечту. Надеюсь, эта книга станет для вас открытием.
Глава 2. Я не поэт
Я не поэт, я не писатель,
Я сын труда, крестьянский сын.
Но прошлый путь, свой путь- скитатель,
В своих стихах я сотворил.
***
Моя любовь к стихам как пламя разгоралась.
Зародилась во мне, и с малых лет
Была мечта, и так мечтою и осталась,
Я не писатель, не поэт.
Стремление к знаниям, стремление на путь поэта
В моих мечтах росло из года в год.
Но нет, я не достиг, и песня та не спета,
С которой мог бы двинуться вперёд.
Я не грамотен, я не достиг своей мечты и знаний,
Я сейчас с разбитой головой.
Я перенёс тяжёлых много испытаний,
Что отразилось на жизни молодой.
И теперь, когда мечта навеки оборвалась,
Я вспоминаю свой пройденный путь,
Свои стихи, и то, что в памяти осталось,
Может, они до слуха Русского дойдут.
***
Я пишу безграмотно и просто.
Один язык звучит в моих словах.
И взрослый человек, и школьник, малый ростом,
Поймёт меня в моих стихах.
Глава 3. Зачем судьба
Чего мне журится, чего тосковать,
Раз судьбою такой награждён.
Недоживши года, молодым помирать,
Знать, несчастным на жизнь я рождён.
Мои годы росли, и чего я сказать
Про них могу, если сердце тревожит.
Что не год, то хуже, мне больно страдать.
Как на сердце кто камень наложит.
С малых лет я остался на жизни сиротой.
Я видал и голод, и муки,
Совсем в какой-то в няньки
С юных лет подрывал свои руки.
Не мог я без спросу и шагу шагнуть
И слово промолвить родное,
Как ругань и крики сейчас же придут,
Настроение у нянюшки злое.
Сколько же помню, скитался в горах,
Ища в аулах работы.
Кровь так сочилась в пробитых ногах -
Так молодые шли годы.
Кому своё горе я мог рассказать:
Чужие не могут поверить,
Хоть будешь, умирая, на поле лежать,
Никто за тобой не приедет.
Когда же наконец, думал я про себя,
Взрослым на свете я стану,
Для себя буду жить, свою жизнь любя,
С облегчением вокруг себя гляну.
Но увидеть те дни мне не пришлось,
Началась война роковая.
Как раз в эти дни и мне удалос
Быть в боях, страну защищая.
Много тогда я бед перенёс,
Крови пролил я немало,
В холодную стужу в окопе помёрз,
Что здоровье моё отнимало.
Так что журиться теперь не пора,
Лучше спеть веселее, погромче,
Что вся жизнь молодая так горько прошла,
Всё будет на сердце полегче.
Глава 4. Другу-Саше
И так узнал я тебя, Саша,
Какой ты милый и родной.
Как будто издавна жизнь наша
Была связана с тобой.
Ты как брат, как друг со мною
Словами делишься всегда.
За это я всегда с тобою,
За это полюбил тебя.
Твои слова, твои советы
Подняли бодрость у меня,
Как будто за денёчки эти
Стал лучше чувствовать себя.
Ты говоришь мне - не печалься,
Не падай духом, а крепись,
Побольше силы набирайся,
Найди девчёнку и женись.
Да, жениться не мешало
И весело вдвоём пожить,
Но вот болезнь не утихает,
Всё ноет сердце и болит.
Но нечего, как таковую
Залечим скоро, уж тогда
Найдём девчёнку молодую
И выпьем вместе за меня.
Глава 5. Смерть матери
Не забуду я день тот печальный,
Ведь он горя нам много принёс.
Всей семьёй мы стояли у гроба,
Полны горьких рыданий и слёз.
Это всё так неожиданно случилось,
Иль судьба нам такая дана.
Она камнем на грудь навалилась,
Мать родную у нас отняла.
Подходил новый год, надвигался,
Всё семейство спокойно жило,
Но назло, он несчастный удался,
Мать родная у нас померла.
Помню день тот, когда заболела,
Без чувств упала с скамьи,
На нас она молча глядела,
Из глаз её слёзы текли.
Мы с криком её окружили,
Говорили, нас мать не бросай,
Ведь с тобой мы радостно жили,
Поскорее, родная, вставай.
Но нет, её веки закрылись
Закрылись, навек! Навсегда.
Из уст её больше не лились
Нам всем дорогие слова.
Кругом веселилось, играло,
Встречая весь люд новый год,
А наша семья провожала
На кладбище с матерью гроб.
И с рыданием слезами облитый
В могилу спускали его.
Этот день нами никем не забытый,
Он дороже на свете всего.
И кто теперь нас приласкает.
Родные нам скажет слова.
В жизни всё горе узнаешь,
Не найдёшь и свободного дня.
Кому своё горе расскажешь.
И с жалостью до кого подойдёшь.
Пока в могилу не глянешь,
Ласки родной не найдёшь.
Пусть кругом веселится, играет,
И природа цветёт красотой,
Всё разбитое сердце утешает
Того, кто живёт сиротой.
Глава 6. Прощай, Кавказ
1938 год. Февраль.
Скоро придёт весна золотая.
Покину горный я Кавказ
И уеду, где земля родная,
Какой не видел долго глаз.
Покину горы я большие
И реки чисты бегущих вод,
А встречу я края родные
И мне знакомый весь народ.
Встречу я свою равнину,
Пшеницей рощие поля,
А скалы горные покину,
Где жизнь природная своя.
Встречу пруд родной, любимый,
Поросший мхом, камышом,
Где стоит он недвижимый
И светит серым своим дном.
Прощай, прощай! Кавказ, навеки.
Не увижу больше твоих гор,
Твои хребты, бегущие реки,
Меня зовёт родной простор.
Глава 7. Кого дожидаешь, мамаша?
Кого дожидаешь, мамаша,
По ком свои слёзы ты льешь.
Иль по сыне родном ты верно скучаешь,
Скоро домой его ждёшь.
Глава 8. Безжалостная мать
Послушай, товарищ, приятель и друг.
Расскажу я вам что-то такое.
Посмотрите кругом, оглянитесь вокруг
И скажите, что вам дорогое.
Я конечно мечтаю, что жалость моя
Первая будет к родному.
Я за брата, сестру и за сына всегда
Стать в защиту могу по-другому.
Но на свете таится и есть человек,
В котором сердце как горный обвал.
Спроси, кого любить, проводя свой век,
И кого, и чего ему жаль.
Кто видал, кто слышал в одном хуторке,
Парень над хатой сидит молодой.
Он грустную песнь заводит себе,
Как живется у мамаши родной.
Она с малых лет его не слюбила,
Он считался в семье как чужой,
И забыла о том, что родила
И кормила грудью своей.
Она лишь на свете любила
Мужа и только всего,
И отдельно от сына кормила
Получше, получше чего.
Там в печке кипит и шипит сковорода,
Жарится яичница, картошка,
А тебе вот, Алешка, лук да вода
И хлеба чёрного крошка.
Наварит ему в чугуне балаиды,
Как собаке всего намешает,
Поменьше съестного, побольше воды
И пусть он проклятый хлебает.
Что мог Алешка на это сказать,
Ведь прав на слова не имеет,
Только скажи, как начнёт проклинать
И туда, и сюда как умеет.
Чтоб провалился сквозь землю, ушёл,
И глаза на тебя не глядели,
Проклятый, в пище разбору нашёл,
Мы же с отцом это ели.
А Алешка понурый что может сказать,
Ведь мать угощает родная,
В которой сердце как камень, трудно угадать,
Она ходит ненавистная, злая.
Придёт он в обедах покушаться домой,
Она между тем выглядает.
Дверь на замок, а ключик с собой,
И метнется, аж пыль подметает.
Но вот Алешка подходит к двери
И что же он несчастный встречает,
Замок чирьковой, висящий в сени,
Да собаку, что жалобно лает.
Обойдет он бывало хату кругом,
У соседей про мать спросит
И вернётся, со злостью стуча сапогом,
Где её черти то носят.
Но тут на работу звонок зазвенел,
Зовёт его снова трудиться.
И так уходил, ничего не поел,
До вечера нужно крепиться.
Она тут с профалой сейчас до людей,
Как лиса свой след заметает,
Мол Алешка прямо с едой надоел,
В пище вкус разбирает.
В прошлом Алешка, не ев буряки,
Покапает и чашку отставит,
А сейчас и без масла, без хлеба, муки
Как метлою чавун подметает.
Где же не кушать, где же не есть,
Ведь другого ему не наваришь,
Не мог бы он с вами получше поесть,
Но ты от куска отделяешь.
Посмотрите, какая рубаха на нём,
Вся грязью и потом излита,
Её она стирала месячным днём,
Намочить, и вон из корыта.
А Алешке и слова не даст говорить,
Сейчас так и рот затупляет,
Злится как ведьма, ногами стучит,
Чтоб ты ослеп- проклинает.
Сколько этих браней, нельзя перечесть,
Что сыну родному желает.
И всё наяву, это сбылось и есть,
Он несчастным сейчас проживает.
Он слепой, он без пальцев остался,
Не видит он больше природы родной,
Не видит и пищи, что мать подавает,
Синий как квас баландой.
Сидит он над хатой, головку нагнет,
И грустно он он песню напевает,
Мимо прохожий и старец пройдёт,
Но судьбы его горькой не знает.
Теперь он остался обижен судьбой,
Его горькая доля постигла,
Теперь он не нужен мамаше родной,
Она как будто ему отомстила.
Это было, я помню, в майские дни,
Когда поля покрывались травою,
И в садах абрикосы заметно цвели,
Птичий спев веселел над землёю.
Алешка работал в бригаде как раз,
К тракторам он воды подвозил.
Он зашёл пообедать на кухню на час,
А быков своих пастись пустил.
Но и что ж, он подходит и видит людей,
Они что-то в руках разглядают.
Это мальчик принёс слой капсул
Но делать что с ними не знает.
Один из трактористов Алешке подал,
А не сказал, что они могут взорваться,
Иль судьба его такая, или день тот настал,
Что Алешке со светом расстаться.
Не успел он руками и двух отколоть,
Как взрыв настоящий раздался.
Хотел он руками закрыть глаза, рот,
Но к земле как убитый прижался.
К нему подскочили, подняли его,
Лицо было кровью залито,
И сам он шатался, дышал тяжело,
Грудь осколками была побита.
И что же оказалось, дорогие друзья,
Без глаз он остался, бедняга.
Сколько мук перенёс, рассказать вам нельзя,
Этот бедный несчастный сердяга.
Но и что же, об этом услышала мать,
Но она как прежде спокойно варила,
Только нашлось у неё слово сказать,
Что совсем его чёрта не убило.
И так потекла его жизнь молодая
Без света, без радости дня -
Это всё понимала мамаша родная.
Её сбылись на сына слова.
И сейчас, когда нужно лечиться,
Сына в Ростов повезти,
Она даже людей не срамится,
Не просит чужих подвезти.
И сам он, бедняга, человека просил,
Умоляя и кланяясь в пол,
Чтоб его по пути он в больницу свозил,
Ведь сам он не видит дороги.
Конечно нашёлся один и другой,
Повезли, но ничего не добились.
Снова он скоро возвращался домой,
Но тут сильно родители злились.
Они гадали, что теперь никогда
К ним Алешка не найдёт дороги,
Но он скоро приплыл как по речке лобода,
И как прежде присел на пороге.
И стал он мамашу опять умолять,
Чтоб везла его снова лечиться,
Ведь хочется хоть немного дорожку видать,
Чтобы ей же самой не водиться.
Но она отвернется, как чужая стоит,
Волчий нос свой от сына хоронит.
А в его так и сердце, друзья, заболит,
От нервов себе пальцы ломит.
***
Эх ты! Родная мамаша моя,
Ты забыла мой труд и заботы,
Когда вас я кормил и отца, и тебя,
Не вылазя с тяжёлой работы.
Работал я в кухне, бил молотком,
Надрываясь, ковал я железо,
А ты только знала, с полным мешком,
Хлеб возила отцу, знала дело.
И масло, и мясо возила ему,
А мне буряк тот несчастный варила.
И все я терпел, имел жалость свою,
Но про все ты теперь позабыла.
***
Подойдешь к нему, он под хатой сидит
И про жизнь про свою напевает,
Горько с тоскою слова говорит,
А из глаз его слёзы стекают.
Эх! Зачем, говорит, меня мать родила
И долей такой наградила,
Лучше б малым ребёнком меня навсегда
Укрыла сырая могила.
Цветут цветы, пшеница колосится
И солнце, заходит на закат,
А твоё сердце, мой друг, не веселится,
Тебе родной природы не видать.
Пусть мать торжествует над горем твоим,
Но поверь! Её жизнь отомстит,
Она все испытает на хребте на своём,
Будет старцем по свету ходить.
И так, дорогие, на этом кончаю,
Моё сердце кипит как метал,
Сколько сёл я проехал, не знаю,
Но таких матерей не встречал.
Глава 9. Не вспеет солнце взойти
Не вспеет солнце взойти над опушкой,
А жестокий уж начался бой.
Кругом свищут и пули, снаряды,
Лезет немец свирепый и злой.
Он хочет прорвать оборону
И смять наших храбрых бойцов.
Слышны крики, огонь, эскадрону!
Бить немецких безжалостно псов.
И вот на горе, на опушке,
Застрочил весело пулемёт,
Это Коля, что шлем на макушке,
Фрицев считает и бьёт.
Не пройдёшь, подлый враг, не пролезешь,
Отвечаем свинцовым огнём,
Если только вплотную подлезешь,
Штыком, своим братом, добьем.
Пусть пули, пусть взрывы снарядов,
Пусть стонет под нами земля,
Но вы не пройдёте, фашисты,
Не топтать вам родные края.
Нас родимая мать провожала
Край свой родной защищать,
И строго она наказала
За семью, за родных постоять.
Пусть мы погибнем, но Слава
Наша далеко пройдёт.
По украинским степям до Урала
Про нас песню народ запоет.
Память 1943 года
Глава 10. На призыв народа
Пустынная хата в лесу обитает,
Сторож покинул лесной,
Потому что туда на неё наступает
Немец свирепый и злой.
Он всё на пути на своём разоряет,
Пощады ничему не даёт.
И у мирных людей весь скот забирает,
А кто сопротивляется - бьёт.
Худобу гуртами из сёл выгоняет,
А птицу домашнюю жрет,
И хлеб в вагонах весь отправляет
Туда, где сам Гитлер живёт.
Он, этот убийца, на нас всё направил
Тысячи самолётов бомбить города
И злых, и коварных фашистов поставил,
Им человека как плюнуть убить.
Они идут озверело, не с кем не считаясь,
Им нужно богатство, добро.
И вот они, нашей землёй продвигаясь,
Хотят всю разграбить её.
Так бейте же его вы, крови не жалея!
И жизнь, если нужно в бою.
Тогда вы спасете свой край от злодея,
Родных и родную семью.
Память 1941 года
Глава 11. Зверство немцев
Как только война началась,
Застонала от взрывов земля.
На битву страна поднялась
Край защищать от немца зверя,
Который свою жадную лапу
Поднял на русский народ
И сделать хотел всех рабами
Для своих, для богатых господ.
Он шёл и сжигал все пожаром,
Культурные центры бомбил
И много он мирных по ярам
Детей, стариков погубил.
Но не долго пришлось издеваться
Над мирным народом зверю.
И мал, и велик весь поднялся
Защищать дорогую семью.
Вот помню, как мы наступали,
Украиной широкою шли
И сколько страданий видали
Народных, что они пережили.
Бывало, в село наступаешь,
Оно всё пылает огнём,
В сараях запертые люди
Немцем сожжены живьём.
А тот, кто далеко спасался,
Снова вертался в село,
И видно, как он улыбался,
Как будто село ожило.
Потому что вернулись братья,
Жизнь, свободу ему принесли
И немца, зверя, угоняли
Далеко со священной земли.
И старушка вот тоже седая
Подошла, обливаясь слезой,
Свою руку бойцу подавает,
Говорит, мой сыночек родной.
Ты пришёл и принёс нам свободу
И немецкое падло угнал,
Который издевался над нами,
Мне работать и то приказал.
А вот ещё сыночка родного
В балку, зверье, отвели
И там закололи живого,
Не предали даже земле.
Другой мой сыночек далеко,
На каторгу немец угнал,
А хатенку, мной нажитую,
Злодей спалить приказал.
Так всех обнимает старушка,
Со слезами слова говорит,
А в тебе так и сердце пылает
Врагу ненавистному мстить.
Вперёд, вперёд, на запад!
Гоните и бейте зверя,
Чтоб была навеки свободной
Наш край и родная земля.
Память 1943 года
Глава 12. Письмо брату
В конце сорок третьего года
Братишке письмо написал,
Что немецкая злая урода
У меня жизнь молодую отнял.
Тогда как мы шли Украиной,
Сражались в жестоких боях,
Немец катился равниной,
Спасенья искал в кустах.
Он сильно палил с миномётов,
Хотел этим нас задержать,
И делал атаки с налётов,
Всячески мешал наступать.
Но все его атаки отбиты,
Мы с криком рванулись . Ура!
Из окопов как гуси подбиты
Летела вся немчура.
Но тут надо мною взорвался
Вражеский беглый снаряд.
Помню только как дым поднимался
Да осколки летели как град.
Только успел я руками
На врага кулаками махнуть,
Но тут у меня под ногами
Закружилось и нечем дыхнуть.
На землю упал как скошенный,
Без памяти долго лежал.
Когда я очнулся, то весь окровавленный
От холода сильно дрожал.
Лежал я заброшен далеко от своих
Весь кровью облитый в кустах,
В этот миг вспоминал я о братьях родных
И кричал, отомстим тебе, враг!
Так вот ты братишка за это,
За всё ты врагу отомсти
И в схватках жестоких за брата
Свинцовую пулю пусти.
***
И вот я письмо получаю,
Пишет братишка родной,
Сейчас раскрываю, читаю,
Провожу все строчки рукой.
Он пишет слова боевые,
Но больше за меня говорит,
Что за годы твои молодые
До конца я врагу буду мстить.
Мы с другом стальным налетим на врага
И бить, и давить его будем,
И твои наказные родные слова
Никогда мы в бою не забудем.
Нигде свою шкуру он, зверь, не спасёт,
Он битый везде нами будет,
И могилу в своей он берлоге найдёт,
Воевать больше с нами забудет.
***
И так своё слово братишка сдержал,
Многим фашистами сбил роги,
И с бойцами народа он немцев догнал
До их проклятой берлоги.
И вот уже Берлин, сказал, перед нами,
Сердце лютого врага.
Ворвемся в него мы со стальными штыками
И добьем его там навсегда.
Тут и Победа, враг не сдержал,
Пишет братишка мне скоро,
А Гитлер, убийца позорно бежал
Спасение упрашивать в вора.
И так я на этом кончаю
Спасибо бойцам говорю,
А, братишка, и слов не слогаю,
Чтобы передать благодарность свою.
Они спасли от немцев родные края,
С народом не дав издеваться,
За это им Слава, похвала моя,
Что умели геройски сражаться.
1945 май
Глава 13. В тылу врага
Память 1941 года
Темна ночь, хмары так и ходят,
Куда не кинь - стройные леса,
А меж лесов трапинкою проходят
Эскадроны спешно в тыл врага.
Продвигаясь без шума шуматохи
Только кони усталые хрипят,
Но их бойцы, поджав ноги,
Готовы к бою, решительно сидят.
Им дан приказ бить врага из тыла,
Нападать внезапно на обоз,
И чтоб, разорви главную он силу,
Не перебросил, к фронту не подвез.
И вот начались все дни боевые.
Не даем мы фашистам и взглянуть,
Наши кони и клинки стальные
Нигде покоя немцам не дают.
Разгорелся бой раз за деревню,
Кругом взрываясь, стонет вся зямля,
Немец бьёт и сыплет все шрапнелью,
Хотел испугать советского бойца.
Но мы, на эти взрывы невзирая,
Побежали с криками- Ура!
А немцы, как козы убирая,
Бросали все с сгоревшего двора.
Но на этом враг не помирился,
Стал резервы с фронта подсылать,
И опять полез, затормошился,
Ещё крепче стал по нам стрелять.
Задымело небо, закружилось,
Загорелась как будто вся земля,
Но тут у бойцов опять в груди забилось
Крепко встретить пулею врага.
Не пройдете вы, пьяные фашисты,
Говорит советский пулемет,
Мои пули правдой, верой чисты,
Они крепко мстят за мой народ.
Ты смотри! Вон фрицы пополняют,
- Сказал наводит Миша Кошивой.
Они наверно подлые не знают,
Чем пахнет дым советский пороховой.
И стрелял он пулей и словами,
Злые шутки фрицам посылал,
А ну-ка сколько вас еще с крестами,
Подходи, кого не посчитал.
С чердака он строчил по немцам,
Под обстрелом все шоссе держал,
И каждый фриц, что лежит пьяным сердцем,
Вдоль шоссе раскинувшись, лежал.
Так поможем братьям пехотинцам,
Чтоб им легче было наступать.
Не дадим коварным долго фрицам
Нашу землю родную топтать.
Горит кругом, трепещет вся деревня,
Снарядный гар так лезет на бойца,
Но все полны решимости и мнения,
Довести приказы до конца.
Настала ночь, на небе потемнело,
Но немцы все и воюют, и шипят,
Туда, откуда шлет проводник смело
Пули фрицам, словно град.
Но вот одна из них шальная зацепила
Сарай, где пулемет стрелял,
И крышу всю взорвала, со стен избила,
А с ней и Миша раненый упал.
Тут к нему мы быстро подскочили,
Дали помощь, сказали, друг, вставай,
Но он не встал, лишь губы говорили
О чем-то тихо, услышали, прощай.
Бой утих, мы в лесу собрались
Над могилой храброго бойца.
И как с братом долго мы прощались,
Мстить врагу мы клялись до конца.
Глава 14. Праздник урожая
Мы встретили день урожая С поднятою стопкой в руках, Чтобы и дальше у нас славно рожала Пшеница, на наших полях.
Чтобы полным зерном колосилась, Наливалась, как водка в бокал. Прошел полем, душа веселилась, И наш старательный труд не пропал.
За честь и за славу колхоза Еще выше подняли мы тост, Чтобы он расцветал в нас как роза, На славу района возрос.
Посмотрите! Поля зеленеют - Это всходы озимых хлебов, Они тоже у нас славно поспеют, Дадут много с гектара пудов.
Нам не страшны стихии природы, Мы привыкли ее побеждать. Только упорным трудом на работе От природы все можно взять.
Мы хотим, чтоб наш край необъятный Был цветущим, как Сталин сказал, И колхоз был культурным, богатым, А колхозник зажиточным стал.
Мы будем работать, трудиться, Возрождать свой колхоз Карла Либкнехт,
Чтобы славы бывалой добиться
До военных зажиточных лет.
1947 год.
Глава 15. Знать, его такая доля
В степи от хутора далёко,
В землянке сделанной простой
Сидит дежурит на огороде
Ночью парень молодой.
И что он может там услышать,
В ночной далёкой тишине,
Как ветер свищет, лист колышит
Да птичий спев лишь на заре.
Что его могло заставить
Быть одиноким в глуши?
Конечно, им судьба владеет,
Сковала молодость души.
Его болезнь всего скрутила,
На грудь, на сердце налягла,
Для жизни все пути закрыла,
Долю горькую дала.
Он рад бы тоже веселиться,
В кругу со всеми погулять,
Найти девчонку и влюбиться,
Для жизни друга приласкать.
Но нет! На свете все отнято,
Что жизни нужно впереди.
Ничто не мило и не радо,
Когда судьба живет в груди.
Года идут, года проходят,
Текут, как мутная вода.
В степи, где лисы, зайцы бродят,
Проводит он свои года.
Никто не услышит, не узнает,
Про что поет всю ночь без сна,
По чем грустит и вспоминает,
Лишь только звезды да луна.
Глава 16. Хороший мирошник
У нас мельница своя
И мирошник тоже свой.
Он не камнем муку мелет -
Языком да головой.
Он болтать так много знает,
Проболтает весь денёк,
Больно много понимает,
Но на деле, как пенёк.
Сегодня камень накуёт,
Чтоб муку он молол,
Но он, чёрт, крупу дерёт,
Бубонит как колокол.
Только знай себе поёт,
Так работа не идёт.
Дядя Митя искувал
И совсем меня скуёт.
Он напрасно только злится,
Гонит матом на меня,
Чтоб совсем мне развалиться,
Но причём я тут, друзья?
Много я служил народу,
Ещё не мало послужу,
Только мне нужна забота,
И рук я мастера прошу.
Языком меня не исправишь,
И тем матом грозных прав.
Верно, откуда тогда узнаешь,
Кто здесь прав, а кто не прав.
Есть пословица такая,
Всем известная она-
Кто много чересчур болтает,
С того нет дела , ни черта.
Глава 17. Загрустил паренёк молодой
Далеко в степи, в ночку тёмную,
Где блестит только пруд голубой,
Огород и рассаду зелёную
Стережёт паренёк молодой.
Он склонил на плече свою голову
И тихонько с тоскою поёт
Свою песню про жизнь невесёлую,
Иногда аш обида возьмёт.
Или он не такой как товарищи,
Не хотел бы в кругу погулять,
Что ему молодому, скучающи,
С таких лет огород охранять.
Где кругом одна степь колыхается,
Да шумит напевая камыш.
Распроститься он как будто пытается:
О чём, милый товарищ, грустишь.
Как ему не грустить, не печалиться,
Если скован он горькой судьбой,
Если ходит - от ветра шатается,
Никуда не способен больной.
Когда идёт, хуторком продвигается
Свою ночку в степи проводить,
Глянет - кучкой друзья собираются,
Так и сердце у него заболит.
Они все отработав, сменяются,
Отдыхают, смеются, поют.
А он, бедняга, куда направляется,
Его встретит унылый приют.
Там землянка стоит одинокая,
Друг его недвижимый ночной.
А то кругом ни души, степь широкая,
Лишь блестит только пруд голубой.
Только тем иногда утешается,
Когда песнь от тоски заведёт,
Да, как только заря занимается,
Над полями птенец запоёт
Апрель 1949 год
Глава 18. Два инвалида
В колхозном саду стороживши,
Инвалида два было войны.
Один был негоден ногами,
У другого болело в груди.
Они оба на фронте сражались,
Край защищали родной
От немцев, которые рвались
Ограбить народ трудовой.
В дыму, среди взрыва снарядов,
Где стонала и рвалась земля,
Они кололи и били прикладом
Немецкого пса, рыцаря.
Под пулями жили, наступали,
Не щадя своей жизни в бою.
Вот за это они потеряли
Здоровую жизнь свою.
С лазарета домой возвратились,
Им стала работа невмочь,
Но все же они согласились
В чем-то колхозу помочь.
И стали в саду сторожами
Два инвалида войны,
Один был негоден ногами,
У другого болело внутри.
Часто, ночною порою
Они соберутся вдвоём
И горестно, тихо с тоскою
Говорят о здоровье своём.
Один говорит: ноют ноги,
По земле ему трудно ходить,
А у другого в пути на дороге
В груди словно пламя горит.
На дождь и в сырую погоду
Их ломает, аж кости трещат.
Суждено им, как видно, природу
Родную свою узнавать.
Июнь 1949 года
Глава 19. Родная степь
Родная степь, привольная равнина,
Куда не кинешь и вширь, и вдаль.
Я вырос в ней, она меня родила,
Как станешь покидать, так сердцу жаль.
И где такой широкой и просторной
С полями, росшими пшеницей золотой,
Найти не сыщешь такой милей и ровной,
Как этот край, что мне родной.
И воздух чист, так пахнет ароматом,
Таким легко и радостно дыхнуть.
Пойдёшь ты в степь, кругом с тобою рядом
Хлеба, как море волнами бегут.
А весной как солнце засияет,
Засветит ярче, потает снег,
Всё оживёт, проснётся, заиграет,
И пар пойдёт с полей вверх.
И вот он хлебороб, прошёл бескрайним полем,
Попробовал, готовая земля.
И через час, гудя, шипя и воя,
Покатили в степь стальные пахаря.
Им в широком поле, где есть развернуться,
Пройти без яра, балки и камня.
От лемеха кругами, словно, лентой вьется
Отрываясь, и падает земля.
Кругом, куда ни кинешь глазом,
Слышны звуки, говор здесь и там.
Как будто всё проснётся разом,
Откроет труд в степи людям.
Весна пойдёт полна забот народу,
Полна трудов и дома, на полях.
Зато их труд украсит так природу,
Какая станет зелёной и в цветах.
И радостно сказать, когда в начале мая
Выйдешь в степь, то можешь не узнать,
Какой красой поля свои убрала,
Так и хочется как милую обнять...
Как не писать, как не любить такую,
Когда все чувства к ней обращены.
И где бы я не бывал, я помнил степь родную,
Свой приют, свой дом моей родни.
Июль 1948 год.
Глава 20. Детской жизни
И так, друзья, прошла жизнь молодая,
Полна страданий, горя, слёз.
Прошли года, как птицей улетая,
И ни один год мне счастья не принёс.
С малых лет я остался сиротою,
Меня взял тогда мой старший брат.
Но он жил с такой женою,
От которой мне пришлось страдать.
Не видел от неё я покоя и часу,
Не видел светлых и радостных дней,
Вздохнуть не пришлось мне свободно ни разу,
Одно только слышал, проклятый злодей.
Чтобы ты провалился, водою залился,
Сколько есть силы ругает, кричит.
Не вспею я охнуть, как веник уж взвился,
И так ахнет крепко, что голова затрещит.
За что же, спросите, она меня била,
Не давала вольно слова говорить?
За то, что несчастным меня мать народила,
С чужими людьми оставила жить.
Как я только годить ей старался,
Не под силу работал и всё исполнял,
Но в чём-то виновен всегда оставался,
Не так её прошёл или стал.
За каждый пустяк ко мне придирались,
Взрослых работу придумала мне,
Я всё исполнял, тяжело надрываясь,
А потом стогнал, как ляжу во сне.
Хлеба кусок я невольный был скушать,
Строгая порция, был мне закон,
Больше попросишь, не хочет и слушать,
Сейчас же проклятья послышится звон.
Окна от этого звона трясутся,
Тут мне на стуле уже не всидит.
Я бегу! А вслед слова раздаются:
Проклятый нахлебник и дормоед.
Эти слова как камнем давили
Мою молодую исхудалую грудь.
Не раз мы с товарищем долго бродили,
Искали работу себе где-нибудь.
Но нет, мы были совсем молодые,
Нам было всего по двенадцать лет.
Не могли нас принять люди чужие,
Отвечали, работы такой для вас нет.
Мы снова назад домой возвращались,
Голодные, босые шли.
Рыбой речною сырою питались,
Которую на камнях пекли .
Черешню дикую мы жадно глотали,
На вкус она была как горчь.
И снова горами свой путь продолжали,
Пока не застанет нас ночь.
Выберем место, дровишек притянем,
Костёр большой раскладём,
Со слезами сиротскую песнь затянем,
Над чащей лесной запоём.
Кругом нас волки жалобно выли,
Зубами стуча как ломы,
А мы всё ярче огонь разводили,
Знали, что этим спасём себя мы.
Утро настанет, туман разойдётся,
Покажется солнце, станет видней,
В лесу оживёт всё, разом проснётся,
Над нами запоёт соловей.
А мы, два серотские друга,
Забитые горем, намечаемых свой путь.
Идти ли к брату, где злая супруга,
Или смерти искать где-нибудь.
Мы шли, а нас провожая,
Всё громче и громче пел соловей,
Разбитое сердце наше утешая,
Как будто нам скажет, идите живей.
Но нет, у нас подламывались ноги,
Кровавые раны ныли в ступнях.
Мы их набили по горной дороге,
По камням, торчавшим как пнях .
Вот и станица вдали показалась,
С горы она видна как длинный ковёр.
На этом ковре моя память осталась,
Высокая хата, колючий забор.
В этой хате, покрытой досками,
Злая и грозная нянька сидит.
Кричит, топочит, как ведьма ночами,
И об одном, дормоед, всё твердит.
Войдёшь в эту хату, снова услышишь,
Певучие крики, проклятый злодей,
А ты со слезами стоишь, только дышишь,
Не рад юной жизни своей.
Мне бы покушать, отдохнуть бы с дороги.
Она посылает идти за водой,
И я обмотаю тряпками ноги,
Иду без упрёков, забитый, худой.
От этой воды мои плечи сгибались,
Словно тонкий от тяжести прут.
Надолго следы от коромысла остались,
Я думал, во веки они не пойдут.
По несколько раз ходил я за водою,
Она нарочно вылива долой
С мудрой целью своею такою,
Чтобы я отказался идти за водой.
О! Потом не такой пожар разгорится,
Это наруку ей будет тогда.
Только бы было, за что уцепиться,
Будет и каша, не только вода.
Тогда беги, ищи спасенья,
Пока к бою веник ещё не готов.
Молчи, имей в себе терпение,
Беги за двор и будь таков.
Станет к вечеру солнце садиться,
Когда с работы явится брат,
Голод заставит домой воротиться,
Бульону без хлеба хотя б похлебать.
Вот и беглец в хату явился,
Говорит мне с насмешкою брат,
А я от обиды слезой зальюся,
Уткнусь в подушку и стану рыдать.
Только братская жалость может поверить,
Что трудно мне с грозною нянькою жить.
Он на неделю далеко уедет,
А она что захочет со мною творит.
В ящиках новых днища ломает,
Будто сделал всё это я.
Как брат возвратится, ему докладает,
А он ей поверит, ругает меня.
Ты что же, подлец, у тебя ли сварило
В ящике новом дно раздолбить?
Танька об этом мне говорила,
Буду за это тебя я лупить.
Я - оправдаться, но тут как с соломы
Вылезет ведьма, да как закричит!
Чтобы сегодня ирода не было в доме,
Иначе с тобой не буду я жить.
Вот и начнут клевать меня двое,
Словно хищные птицы птенца.
И нет, некому рассказать своё горе,
Нет у меня мамы, отца...
И так шли годы мои молодые,
Четырнадцатый год мне настал.
Теперь нагружал свои плечи худые
Орехами, что с лесу таскал.
Грузишь на плечи три пуда, бывало,
Аж кости, ломаясь, трещат.
И на гору несёшь, сколько силы хватало,
Пот лился ручьями до пят.
Придёшь ты домой, как конь утомленный,
Ноги трясутся, гудят.
Она мне прокисший даёт борщ зелёный,
Но я и такому, милые, рад.
Наелся ли нет, больше не спросишь,
Тогда ты часок отдохнёшь,
Потом ей без крику водицы приносишь,
Ляжешь в постель, как убитый уснёшь.
И снится мне сон, как я вспоминаю,
Что сильно бегу, а ведьма мне вслед.
Я ей громко кричу, отвечаю:
Теперь я не нахлебник, не дормоед.
Работал я крепко, себя надрывая.
Груши, орехи носил и сдавал
В пункт заготовки, где их принимали,
Оттуда я деньги за них получал.
Но опять этой ведьме со злыми глазами,
Которой не мог я ни чем угодить,
Было невыгодно моими трудами,
Меня бы в землю, такая зарыть.
Когда же наконец, думал я про себя,
Взрослым на свете я стану,
Для себя буду жить, свою жизнь любя,
С облегчением вокруг себя гляну.
И вот взошло солнце, я не забуду
Этих долгих, но радостных дней,
Покуда я жив, вспоминать долго буду,
Они навеки остались в жизни моей.
Проснувшись от крика вскочил я с постели,
Не зная, что делать, стоял второпях,
В окна перины, подушки летели,
Грозная нянька металась в дверях.
Брат выкидал, что под руку попалось,
И зловредную ведьму на двор выгонял,
Но она с время диким не шла, вырывалась,
В кадушку ногами как бык упиралась,
Но он ее тащил и грозно кричал.
Иди злодейка, таких мне не нужно,
Хватит от людей разговоры терпеть,
Ищи для себя, что будет послушно,
Которые позволят на шее сидеть.
Гуляй на воле сколько захочешь,
Не затемняй добрым людям глаза,
Я знаю, за что ты всегда меня точишь,
Но я не позволю, рябая коза.
И я догадался, за что выгоняет
Ненавистную няньку, расходится с ней.
За то, что тайком она где-то гуляет,
За то, что жизни нет с ней.
Я стоял, но моё сердце билось и рвалось,
Готово по зову ринуться в бой.
Только брату мне крикнуть осталось,
Помоги как злодейку мне выгнать долой.
И я бы, сколько силы хватало,
Вредную няньку выгнать помог,
Тогда бы какой моя жизнь увидала,
Открылось для ней много светлых дорог.
Но эта злодейка снова таскала
В квартиру своё, что брат выкидал,
И его помириться она умоляла,
Но он своё делал, её выгонял.
Хотел он легко с ней рассчитаться,
Но она прилипала к нему как смола.
А от смолы, дорогие, нелегко оторваться,
От ноги оторвешь - прилипнет до пола.
Так и эта подлая злая змея
В этот миг свой язык прикусила,
Уцепилась за двери, что вырвать нельзя,
И глазами защиты просила.
Но кто в этот миг её мог защитить?
Тот ли, над кем издевалась
И хотела навек надорвать, заморить,
Выгнать скитаться пыталась.
Тот ли, кому есть не давала,
Била и гнала с хаты долой
И воду нарочно надвор выливала,
Чтобы он и минуты не видел покой.
Но нет! Моё сердце с ненавистью билось,
К тому, кто в нем жизнь отнимал.
Стоял я, не зная, что совершилось,
Но перемену в жизни своей ожидал.
Я знал, если только это все совершится,
Злую ведьму выгонит брат.
Для меня дни радости могут открыться,
В которых я больше не буду страдать.
Но не так этой злодейке хотелось,
Не хотела с хаты она уходить,
Кругом по комнате моталась, вертелась,
Стремилась порядки свои наводить.
Тут не на шутку и брат расходился,
Снова подушки стали лететь,
А я в уголок, как мышонок забился,
Не знаю, что делать, бежать или сидеть?
Ко мне подошёл брат, задыхаясь,
Грозной рукою меня приподнял.
Ты что же прижух, от меня убегаешь?
Достал из кармана и пятерку мне дал.
Вот, на, и беги в магазин поскорее,
Купи этой горькой и снова назад.
Я с ней рассчитаюсь, тогда поживее
Не так ещё стряпки с ней полетят.
И я побежал, словно тур от погони,
Несли меня ноги, не чуя себя,
Один за другим перебегал перегоны,
Словно силы удвоил кто у меня.
Но тут споткнулся да как полетел,
Что в глазах у меня потемнело.
Но я выскочил и снова летел,
Выполнять мне порученное дело.
Я старался к брату вовремя подспеть,
Гляди, помирятся, злодейку не сгонишь.
Ведь тогда, дорогие, прощай, белый свет,
Живым меня в могилу загонит.
Я бежал, а на сердце моём
Радость жизни спокойно бурлила,
Какая наступить может завтрашним днём
Без грозного злого точила.
Может завтра пройду по земле я легко,
Вздохну свободно всей грудью своей.
И будет змея от меня далеко,
Не буду я слышать: "проклятый злодей!"
* * *
Итак, я значит в магазин прибежал,
Пот градом катился с лица.
Совсем не отдышавшись пятерку подал,
Но этим только смутил продавца.
Откуда, парнишка, сказал он ласково,
Кто тебя заставил так быстро бежать?
От бега такого будешь ты, право,
Завтра же в больнице лежать.
Но говори, сынок, чего тебе надо?
Подать русской горькой или шоколада?
А я так уморился, что и слов не скажу,
Кукой указал, сам на водку гляжу.
Ага, вот чего, продавец догадался
И засмеявшишь пол литра подал,
Я тут же ее сунул в карман и подался,
И только меня ты видал.
Снова за мной переулки мелькали,
С каждым шагом я все нажимал
И крепко бутылку в кармане
За горлышко крепко держал.
Вдруг прибегу, я думал, дорогой,
А в доме уже заключен полный мир,
Тогда заклюет меня черт клешоногий,
Беги заране за гору помир.
Вот эти две думы моим сердцем играли,
То радость, то снова беда.
Эту горькую думу мою люди не знали,
Не знали зачем я бежал и куда.
Мои ноги невольно дрожали,
Когда к дому я стал подбегать.
На дворе все подушки лежали,
Никто не стремился их подбирать.
Около них стояла горько рыдала
Та, что недавно владыкой была,
И жить мне на свете она не давала,
Загнать в могилу хотела меня.
Я вдруг обкрутнулся, махнул через двор
И крадучись заглянул в окно:
Кругом все закрыто было на запор,
В квартире не было совсем никого.
Где же брат, стоял я и думал,
Стало тревожно у меня на душе.
Но тут мой ум мгновенно надумал,
Смыкнуло скоро в голову мне.
Недалеко от нас был нам дядя знакомый,
По фамилии Кудрявцев Семён.
Он всегда помогал и помогать нам готовый,
Для меня был он родным отцом.
Вот к нему я и метнулся,
По огородам как заяц побежал,
Но к несчастью опять спотыкнулся,
Головой прямо в канаву упал.
И что со мной совершилось, друзья,
Вверх ногами стоял я в канаве,
Не туда, не сюда обернуться нельзя,
Болтал над собою ногами.
Ну это не беда, это может случиться
С каждым, если быстро бежать.
Но вот покупка могла то разбиться,
Которую в кармане не мог удержать.
И вот я стоял над бедою,
Свой набитый затылок чесал
И, не помня, что случилось со мною,
Тихо протяжно рыдал.
Мне не больно, что нос ободратый
И на затылке набитый синяк,
А мне жалко, что, черт полосатый,
Разбил пол литру, дурак.
Теперь я уже совсем не бежал
И шел как загнанный телок,
И всхлипом протяжным рыдал,
Тот ругая проклятый пенёк.
Вот и дом на краю показался,
К нему размышляю, иду,
Если б дядя мне первый попался,
Я б ему рассказал бы беду.
Как и где случилось со мною,
Как я споткнулся, упал
И бутылка с горькой водою
Разбилась об сук наповал.
Гляди меня бы в обиду не дал,
Защитил перед братом и оправдал,
Тогда бы у меня радостно сердце забилось,
День мне свободы настал.
Сколько этих дум в этот день пережил,
Сколько не счесть, не описать,
Ведь судьбу он мою мне на свете решал,
Или жить, или снова страдать.
* * *
Итак, перед мною знакомый мне дом,
В него я без стуку вхожу.
Дядю застаю за семейным столом,
Здравствуйте, сказал, сам - невольно дрожу.
Ага, вот кто к нам заявился,
Приподнявшись дядя сказал.
Ну что же ты стоишь, утупился,
Не расскажешь, на сколько орехов продал?
Но я стоял в этот миг, растерялся,
Не знал, с чего начинать,
Молча платком носовым утирался,
Боялся беду рассказать.
Но вот, наконец, набрался я духу
И дяде обо всем рассказал,
Как я упал и разбил поллитруху,
За которой брат посылал.
Вот тут то дядя не выдержал смеха,
Взялся за живот и захохотал.
Конечно людям это была потеха,
А я себе нос ободрал.
Ну хватит тебе старый, чи ты одурел,
Стала тётя его умолять,
Может, парнишка сутки не ел,
Покушать борща ему дать.
Так-так и вы с братом, значит,
Выгнали няньку с хаты долой,
Она ведь, бедняга, теперь, видно, плачет,
Вспоминает, где папа родной.
Да, сынок, я знаю, тебя обижала,
Такую не жалко в реке утопить,
Чтобы ведьма такая другая узнала,
Как с голоду сирот морить.
Ничего, мы беду твою уладим,
Не будет об этом никто больше знать,
И жизнь твою по-другому наладим,
Что будешь жить и меня вспоминать.
А теперь садись да получше покушай,
Обо всем, что случилось, забудь,
Что я буду говорить, меня слушай,
Мы уладим дела как-нибудь.
Только это дядя сказал,
Как дверь заскрипела,
Я сразу походку братухи понял,
Мое сердце в груди закипело.
И вот комнатная дверь отварилась,
В ней показался и брат,
Тихий, как будто ничто не случилось,
Только косо на меня бросил взгляд.
Вот так ожидай его дома,
А он здесь пригнездился, сидит,
Хоть там погори вся солома,
Он и ухом не будет водить.
Я сразу понял, к кому обращался
С такими словами мой брат,
Но я за столом сидел, только мялся,
Не знал, что ему отвечать.
Это он по несчастью к нам заблудился,
Дядя вступил в разговор.
Залетел, словно с неба свалился,
Ободрал себе нос об забор.
И тут опять громким смехом залился,
Говорил, от дела, так дела,
Один дядя с женой расходился,
А всем детям не было жилья.
Пошли все вы к черту, не выдержал брат,
Что мне теперь делать осталось?
Добра от подлюги такой ожидать,
Когда в тело зубами упялась.
Я ее выгоняю, прошу миром, добром
Разойтись, без шуму, баз гаму,
Но она не хотела, пришлось силой
Выдворять проклятую шляму.
И вот, мне поверьте, я с ней рассчитался,
Теперь нам квартира нужна,
А с этой сказали, чтобы я перебрался,
В ней жить эта будет змея.
Ну и что же, не важное дело,
Будет у нас вам с Петрухой приют.
Покуда ещё солнце не село,
Носите к нам свой хламут.
Мы вам отделим другую комнату,
А еду будет старуха варить.
Только прошу, не бери больше ляду,
Иначе мальчишку она заморит.
Посмотри, он какой, как будто безродный,
В лохмотьях одетый, худой,
Он, видно, сутками ходит голодный
И не ест вдоволь пищи постной.
Работою тяжёлой его надрывает,
За каждый пустяк терзает и бьёт.
Не только сосед, но и дальний люд знает,
Но это тебя не скребёт.
Мимо своих ушей пропускаешь,
Веришь подлюге, что она говорит,
А брата родного ни во что не считаешь,
Не жалко его, что змея заморит.
И сколько примеров ещё приводил
Дядя брату, не мог усчитать,
Но помню, что крепко ругал, сам ходил,
Брат не посмел даже слова сказать.
А я в этот миг готов разрыдаться,
Повиснуть на дядю и крепко обнять
За то, что он брату сказать догадался,
Чтобы мог мою жизнь понять.
Но в чем же, скажите, я виноват,
Наконец брат ответил сурово.
Как редко мне дома приходилось бывать,
Не слыхал я дела такого.
Вот ты не слыхал, так я рассказал,
Если брата не видеть с погляда,
Какой он худой и оборванный стал,
А тебе все как будто так надо.
Ну довольно тебе препивать,
Не на шутку ты, старый, взбесился,
Может, он в этом не сам виноват,
А ты на него накатился.
Наконец стал Петя дядю мерить,
Он послушал, но только сказал,
Конечно, он не малый, что яму говорить,
Но всё же крепко его поругал.
Ну ладно, Яша, ты на меня не серчай,
Об этом давай ка забудем.
Садись, да получше борща похлебай,
А тогда решать судьбу вашу будем.
Для первой его жизни найдем ему мать,
Моя старуха его не обидит,
Она умеет ребенка любить и ласкать,
Он мать в ней родную увидит.
С ним только немного случилась беда,
Споткнулся, упал он дорогой.
А бегать ты знать должен, Яша, куда,
Из-за подлюки твоей кривоногой.
И вот он, значит, так крепко упал,
Что смотри, себе нос ободрал,
И водка твоя разлетелась,
За которой его посылал.
Тут и брат начал улыбаться,
Сразу суровость слетела с лица,
И дядя, и он стали громко смеяться,
Я думал, их смеху не будет конца.
Итак, я думал, теперь все в порядке,
Открыт мне для жизни радостный путь,
Со мною не будет скверной уж няньки,
Мне новый назначен приют.
***
И вот мы, значит, своё перетащили,
Где квартира нам была сполна,
А та злая ведьма, с которой мы жили,
Осталась в квартире одна.
И так я увидел те дни золотые,
О которых я буду сейчас говорить,
Хотя они были коротки, небольшие,
Но свободно я мог в них пожить.
Эта тётя была мне как родная мать,
Обкупала меня, обстирала
И заплаты не раз принималась латать,
Чтобы рубашка свой вид принимала.
Никогда не забудет меня покормить,
Обо мне всегда вспоминает,
Ну что, говорит, Петруха, оставить поесть?
Если дома меня не бывает.
Я видел в ней ласку, родные слова,
Что в сердце мое проникали,
Как будто со мною мамаша была
И жить только годы начали.
Вот оно, солнце и мне за ветило,
Теперь я могу дышать, говорить.
Со мною уж нет того злого точила,
Что хотела меня заморить.
Теперь я лежал на чистой постели,
Свободно всей грудью дышал,
Но мне что-то снились всё времч метели,
От которых я долго дрожал.
То слышится крик той ведьмы живучий,
То веник вщойвется над головой,
То бьёт эта ведьма палкой колючей,
А я заслонябсь рукой.
Проснусь я утром полон тревоги,
Петю увижу, станет легко,
Но сердце что-то ноет, дрожат мои ноги,
Чувствуют, что что-то не то.
И так дни за днями славно летят,
Хотя мне ночами не спится.
То сердце болит, то ноги зудят,
О ведьме проклятой что-то снится.
***
И что же далее совершилось, друзья,
Брат нашел няньку другую.
Об этом узнала и эта змея
И пошёл тарарам не впростую.
Как раз я рубал дрова на пороге,
Глянул на двор и так обомлел,
Передо мной стоит ведьма, приставила ноги,
Я её топором чуть не огрел.
Я весь задрожал, затрусился от злости,
Когда она сказала слова мне такие:
Ну как вы живёте, пришла к вам в гости,
Хороши ли вам люди чужие?
Лучше тебя! Не выдержал слово,
Не глядя сказал ей в ответ.
Она, как будто не расслышав такого,
Спросила - а что, Яша дома или его нет.
Не знаю - ответил я ей, не разгибаясь,
А у самого сердца как застучит,
Не уж то опять эти дни начинались,
В которых я буду страдать, а не жить.
***
Она пошла, к дому направляясь,
А я сейчас же, вслед за ней,
Меж дверей забился, прислухаясь,
Как у крыльца проворный воробей.
Вот слышу звук я снова тот знакомый,
Какой душу мне надрывал,
И не давал мне вымолвить и слова,
Дормоедом часто называл.
В этом звуке я много не расслышал,
Но всё же, кое-что понял,
Она пришла поклониться в ноги,
Чтобы снова брат её принял.
Но брат ей то же самое ответил,
Иди, мне больше не нужна,
Гуляй одна, как в поле ветер,
Не затемняй мои глаза.
Не знаю, что дальше там получалось,
Когда я опять дрова рубал.
И с дома скоро нянька мчалась,
На глазах у неё слёзы увидал.
Она калиткой хлопнула с размаху
И почти бегом направилась домой,
Аж пыль кругом взвилась со страху
Над ведьмой грозною и злой.
Значит, всё, стоял я, размышляя,
Больше она проситься не придёт.
Напрасно только моя душа молодая
Упала духом, что возьмёт.
Итак, опять душа на месте,
Я снова радостно зажил,
И с тётей, дядей жили вместе,
Я как родных их любил.
Я ими был всегда доволен,
Во всём стремился помогать.
За свои труды я был спокоен,
Знал, что их теперь видать.
Но нет, судьба, видно, такая
Дана мне с юных ранних лет,
Чтобы моей жизнью управляла
Та, которой злее нет.
Сны мои на правду сьылись,
Не даром я от них дрожал.
Мы снова с братом очутились
Там, откуда я бежал.
Передо мной всё опять открылось,
Квартира та и строгий крик,
Как будто с чёртом заговорилась,
Что спал опять у неё мужик.
***
А как это случилось, я вам расскажу,
Не буду душою кривить,
Потому что на сердце это держу,
Не могу я никак позабыть.
Пришла она снова, эта змея,
И снова, опять разрыдалась,
Мол давай сойдёмся, не бросай ты меня,
Ведь на веки одна я осталась.
Ну и что же, конечно брат согласился
С женою опять этой жить.
А я услыхал, весь слезами залился,
Некому своё горе делить.
На утро встаю, брат велит собираться,
Говорит, пошутили и будет из нас.
От этих я слов даже не стал умываться,
У меня слёзы катились из глаз.
Моё сердце забилось в груди, застучало,
Я, как мертвый, на месте стоял.
И если бы тётя остаться сказала,
Я б её как родную обнял.
Но нет, он не должен сделать такого,
Братуха, чтоб у дяди я жил.
Раз взялся воспитывать брата родного,
Так должен, чтобы он не бродил.
Ну что тут поделаешь, стал я собираться,
Раз доля так делать велит,
С дорогими людьми не жить, расставаться,
А идти, где будут терзать, колотить.
***
Итак, я снова в огне очутился,
Хотя он, правда, и слабо горел,
Но всё же молчком я его сторонился
И всё выполнял, как сумел.
Жена его, правда, притихла немного,
Тех криков от ней уже не слыхал,
И того языка свирепого, злого,
Что на меня, надрываясь, орал.
Реже стал я ходить за водою,
Хватало воды варить и стирать.
И крик перестал тот гриметь надо мною,
Дормоедом и нахлебник, что было слыхать.
И ещё в моей жизни была перемена,
Брат меня в школу отдал,
Хотя это было поздно, не время,
Но всё же других я в учёбе догнал.
Я старался как лучше стремиться учиться,
В учёбе от других не отстать,
И хороших отметок в тетради добиться,
Хорошо научиться решать и писать.
Когда отец умер, умерла мать,
Я бросил ходить тогда в школу.
Не дало это горе и трёх классов кончать,
А дало только горькую долю.
Никак я опять не мог поступить,
Живя в распоряжении брата,
Которому жена каждый день тарахтит,
Что учить его больше не надо.
В общем, стремилась покончить со мной,
Или выгнать на работу такую,
Чтобы я надрывался, побыстрей был больной,
А потом и в могилу сырую.
Но как эта змея не стремилась
Мою жизнь со света согнать,
В меня сила росла, сердце радостно билось,
Так что может и прощайте сказать.
Ну тут перемена, к счастью, случилась,
Брат меня в школу отдал.
Хотя иногда ведьма этому злилась,
Но я потихоньку решал и читал.
Зайду я бывало подальше от дома,
Возьму тетради и книжки с собой,
И занимаюсь спокойно, без шума, без гама,
Никто не мешает в учёбе моей.
Закончу уроки, домой возвращаюсь,
И невспею я двери открыть,
Как спрос и крики, где я шатаюсь,
Начнёт меня ведьма бранить.
Ты ей бывало и слова не скажешь,
Молчишь как немой, только сердце болит,
Что ей, ведьме, ответить, не знаешь,
Ведь ровно не даст говорить.
Молчком выйду с хаты, на пороге присяду
И про жизнь стану думать свою,
Куда бы мне уйти, чтобы не ведать больше ляду,
Какая жизнь проклинает мою.
Но нет, мы жили далеко на Кавказе,
Путь к Родине был мне далёк.
А то бы я и думать не стал бы ни разу,
Давно бы от ведьмы утёк.
И так просидишь, что делать, не знаешь,
Какой выход к жизни найти,
Ведь всё дальше и дальше, всё больше страдаешь,
Сердце бъётся тревожно в груди.
А тут нападаться опять ведьма стала,
И придираться за каждый пустяк.
И не раз меня вдарит, руку подымала,
Но ей не удавалось никак.
Я хлопнула дверьми и стрелой понесуся,
А ты догоняй, если можешь бежать.
Потом зайду к другу и там нахожуся,
Пока не придёт за мной брат.
И начнёт меня тоже ругать и бранить,
А за что, он точно не знает.
Ему ведьма болтает, чушь говорит,
А он за правду её принимает.
***
Однажды, я помню, это было весной,
Когда трава на горах зеленела
И солнце засветило, своей теплотой,
Первый раз всех людей обогрело.
Сидел я в саду и готовил уроки,
Что задано было домой.
А кругом меня кричали летая сороки,
Нарушая веселью покой.
Кончил своё дело, поплёлся я к дому,
И не вспел я ступнуть на порог,
Как ведьма ко мне, словно чёрт из погрому
Несётся с метлой со всех ног.
Вот тут то в груди моей закипело,
Загорелось, как яркий пожар,
Мои нервы стучали, уже без предела,
Готовы ответить змее за удар.
Не помня себя, я к печке метнулся
И встретил змею с кочергою в руках.
Она на утёк, но я уже замахнулся
И по горбу со всей силы, бабах.
Ой, ох, караул! ... Змея закричала
И шатаясь повалилась на пол.
А моё сердце всё билось, стучало,
Я бы её убил, заколол.
Рвалась мстить и мстить за все страдания,
Что от ней, зверюги, перенёс,
За все мои муки и скитания,
За пролитых мною много слёз.
Всё равно сказал ей, задыхаясь,
Кийком угрею с под угла,
За то, что ты с меня снущалась
Как только хотела и могла.
Отравлю! На меня брызгая слюною,
Рычала ведьма, слово зверь.
А я в ответ на то махнул рукою,
Со мной того не сделаешь теперь.
Довольно с меня как с маленьким снущаться,
Теперь пеню уже конец настал,
За что, скажи, ты лезешь драться?
За то, что я учился и читал?
Нет, я не допущу, я больше не позволю
Тебе твоей руки поднять
И дать как прежде снова волю
Меня тиранить, избивать.
Уходи, кричала ведьма подымаясь,
Чтобы не была здесь твоя нога.
А я в ответ, да только мне осталось,
Ты уйдёшь скорей, свирепая Яга!
Я не знаю, где смелость такая
Находилась во мне ей отвечать,
Или потому что жизнь мне стала дорогая,
Когда увидел, что стал я подрастать.
Я знал, что мало быть осталось
Мне в этом мучительном аду.
Моё сердце на волю так и рвалось,
Не сегодня, так завтра я уйду!
Я решил не уходить, брата дожидаться,
Пусть что хочет, ругает, говорит,
А я ему скажу, пора с тобой прощаться,
Хватит так мне мучаться и жить.
Я стоял, а ведьма всё кричала,
Оглушая криком хату и двор.
В этом крике не было начала,
Слова рубила как дерево топор.
Она б меня на месте растерзала,
Разорвала на части, на куски,
Но видите, как бить меня узнала,
Так что, на это у ней руки коротки.
Она только знала, кричала разрываясь,
Хотела меня тем криком запугать,
Но я стоял, на зло ей усмехаясь,
И не думал с хаты убегать.
Думал себе, попробуй только
Меня тронуть, меня избить,
Так я не пожалею сил нисколько,
Чтобы башку её зловредную разбить.
Пусть тогда, я думал, судят,
Но буду зато дорогие знать,
Что этой змеи уже не будет,
Но она только с угла в угол моталась,
Не зная, зло на чём сломать,
И до того кричала и ругалась,
Что шибки в окнах стали дребезжать.
А брата всё не было и не было,
Базар его, наверно, задержал.
А мне от думок стало так уныло,
Что я б сейчас на Родину сбежал.
Но нет, я только вышел с хаты,
Присел от ней в саду вдали,
А самого невольно слёзы градом,
Неудержимо с глаз катились, шли.
И я вспомнил Родину родную,
Где я родился, где я жил
И с отцом, мамашей юность молодую
Свою, не зная горя, проводил.
Это сравнялось уже четыре года,
Как я остался сиротой.
Мне родная вспомнилась природа,
Мой край любимый и родной.
Там сёстры живут мои родные,
Которым письма писал я,
Что мне живётся плохо, дорогие,
С меня издевается змея.
И в каждом маленьком ответе
Они зовут меня к себе.
Приезжай ты к нам скорее, Петя,
Найдём приют мы здесь тебе.
И вот туда, где степь родная,
Туда, где родный уголок,
Рвалась моя душа младая,
Но ведь туда был путь далёк.
Но я решил, раз жизни нету
Мне здесь никак в чужом краю,
Притом змея хотите со света
Согнать отравой жизнь мою.
Просить я буду крепко брата,
Чтобы на дорогу денег дал,
И больше мне ничего не надо,
И только ты меня видал.
Мне путь большой теперь не страшен,
А страшна жизнь в том аду,
Где взгляд змеи стал так ужасен,
От него как муха пропаду.
И так сидел забит мечтою,
Не заметил, как брат прошёл,
Стукнул дверью голубою
И быстро в хату он вошёл.
Тут меня с земли заставило подняться,
Не дало мне думать и гадать,
В саду сидеть и дожидаться,
А ведьма брату будет врать.
Наговорит ему всю чушь такую,
Какую может говорить,
А он, возьми, поверит в её злую
И станет меня лупить и колотить.
И я бегом направился в хату,
А там уже и крик, и гром,
Кричала ведьма, грозя брату,
Над собой махала кулаком.
Но тут я в хату ввалился,
Без зова сам пришёл на суд.
Стал в дверях, облокотился
И ждал я хлёсткий братов кнут.
Ты что же здесь хозяйничает в доме,
Кто права тебе давал,
Чтобы ты топтался по соломе,
Старших себя не понимал.
С такими словами на меня напустился
Брат грозно, готов колотить,
Но на счастье моё поворот получился,
Меня было, кому защищать.
Как раз в это время хозяйка квартиры
Вошла в нашу хату на крик.
Когда вы будете жить только в мире,
Сказала она напрямик.
Я слышу, Яша, кого ты ругаешь,
Но сначала ты узнай, разберись.
Кто здесь прав, ты ни капли не знаешь,
Так что от брата пока отступись.
Он ни грамма совсем не виновен
И в чём его можно винить?
Он, можно сказать, того недостоин,
Чтобы его ругать или бить.
Конечно можно терпеть очень много,
Но ведь конец терпению может настать.
Его, не в летах, совсем молодого,
Кто может, как не сам защищать?
Раз бьют не за что, долой выгоняют,
Что дальше осталось сказать,
Идти побираться, люди узнают,
Так лучше себя отстоять.
Так навздагад ему хозяйка кричала,
Чуть не скажет, да вот же она,
Что бить не за что его начинала,
Но по ней походила моя кочерга.
Ты, Ульяна, не суйся, не твоё это дело,
Устривать в наши семейные дела.
Наконец ту свирепую ведьму заело,
Не стерпела, разговор завела.
В меня так и градом слёзы катились
Неудержимо на щёки из глаз.
Кругом всё играло и все веселились,
А я стоял, ожидая наказ.
Дай денег, сквозь слёзы ответил я брату,
На дорогу, я уеду от вас.
Раз здесь я мешаю, тесню вашу хату,
Живите сами, добрый вам час.
А не дашь, я без денег уеду,
Мне дорога теперь не страшна,
Так что завтра не сыщешь и следу,
Не останусь я больше и дня.
Пусть я, может, к родным не доеду,
Найду в чистом поле могилу свою,
А к вам ни за что не прийду, не приеду,
Вы жизнь загубили мою.
Ишь мне песнь напивается какую,
Хочет побегом меня напугать,
Я не держу, выбирай себе жизнь другую,
Раз старших не хотишь понимать.
Тебя учат, на ум наставляют,
А ты начинаешь буянить, кричать
И не делать того, что тебя заставляют,
Руку на старших начал подымать.
С такими словами ровно с насмешкой
Ко мне обращался мой брат.
А ненавистная ведьма сидела за печкой
И как на зло продолжала стогнать.
Да учат и тоже на ум наставляют,
Не за что до смерти почти забивают,
А ты покоряйся, побои терпи,
Не скажи ей ни слова, смирно сиди.
Хватит, от ней я и так натерпелся,
Пиши вдоволь и то я не ел,
Той, что давала, чтобы я не наелся,
Поскорее болел и худел.
И так я смело выговаривал брату
Слова, что таились в меня на душе,
И, прямо не стесняясь, ругал его ляду,
Какая была ненавистная мне.
Чтобы его сегодня в доме не было,
Что хочешь с ним делай теперь,
Брату жена грозно завыла,
Словно разъярённый зверь.
Ну ладно, довольно, мы знаем, что делать,
Твоё дело готовое, жди,
Вас двоих нужно палкой покрепче отделать,
Чтобы вы мне не чинили беды.
Я завтра узнаю, кто с вас виноват
И жить на свете кому кто мешает,
Кому неугодно хлеб готовый жевать,
В чужой хате мне бунт подымает.
На этом закончил брат разговор,
На время затихло в квартире,
Так окончился без драки горячий наш спор,
Говорить можно было о мире.
Ну хватит, расстоналась, как будто больная,
Давай ка вставай, обед собирай.
Это комедия будет большая,
Кто с вас виновен, сама разбирай.
Обратился с улыбкой к жене мой братуха,
Подсувая скамейку к столу,
Но она сидела, подставила руку под ухо,
Попробуй оторвать от печки смолу.
Она сидела, не смеётся, как пузырь надулася,
И что-то шептала под нос,
За то, что попытка её не удалася,
Меня выгнать. Вот то вопрос.
Брат посидел, видит нет дела,
Не двигается с места жена,
Вот тут то его за живое задело,
Он вышел с терпения до дна.
Опять шум и крик в доме раздался,
Сразу заставил ведьму поднять
И обед мгновенно на стол собирался,
Она стала его собирать.
А брат всё кричал, кулаком махая,
Ещё бы минута, попало бы ей,
Узнала бы ведьма проклятая, злая,
Побой на спине на своей.
Но он покричал и скоро затих,
И к столу стал опять пробираться,
Ну а ты что стоишь, отрях да притих,
Не пора ли едою заняться?
Но мне что-то кушать совсем не хотелось,
Я думал совсем о другом,
В моих думках одно лишь вертелось,
Сторонка родная, мой дом.
Мне вспомнилось где-то далеко родное,
Во мне оно стояло в глазах,
А здесь даже брат, всё казалось чужое,
Я уже это пережить не в силах.
Сел я за стол, взял ложку невольно,
А рука моя что-то дрожит,
Как не дрожать, когда ведьма упорно,
Не отрываясь, злобно глядит.
Кусок даже в горле от этого взгляда
Застряёт, не могу проглотить.
А она такому зловредная рада,
Не отрываясь всё злобно глядит.
Кушал, не кушал, нет больше силы
Сидеть как чужой за столом,
Я скоро срываюсь со стула сиденья,
Они остаются вдвоём.
Так ещё жил дней несколько я,
Всё молчал и не смел говорить,
И остерегался, как бы эта змея
Чего стоит, меня отравит.
К еде я с опаской стал приниматься,
Кушал я только тогда,
Когда они кушать обое садятся,
И в рот им попала еда.
Каждый день умолял я брата родного,
Дай денег, ему всё твердил,
Но он говорил, потерпи как немного,
Но каждый раз он меня обводил.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге