Пусть грянет темнота!

Товарищ сержант

Береженого бережет бог-товарищ сержант милиции.

Он не Шерлок, и не пытается. Курит, может быть, «Винстон лайт»,

И ему бы сейчас в плацкарт, в небыль между двумя столицами -

Чай хлебать да в окно глядеть, про земные забыв дела…

Ну а он тут с тобою вынужден: «Документы? Откуда будете?»

Что поделаешь – служба требует! Ходят всякие, а потом –

Терроризм, разбой и прочее; а распитие, как прелюдия.

Заплатили бы сверхурочные! После этого хоть потоп…

Ты стоишь и бубнишь заучено: мол, мосты развели, помилуйте!

Я бы вплавь, но дубак на улице, а летать не велит закон

Тяготения, и поэтому, вот иду-бреду через силу я…

Он стоит, через силу слушает, чуть ссутулившись от погон.

Двадцать лет – вроде срок не маленький, но вот так оглянись – и на тебе:

Два часа до рассвета маяться, на кармане опять голяк...

Метрономом качнулся маятник, жизнь ударила по касательной.

Дай, товарищ, на счастье «Винстона»! Или что тут сейчас смолят.

Сколько строили – не построили, наломали, зато, порядочно

Дров да стен кулаки да головы, лбы чугунные, гой еси!

А пришли к тому, с чего начали. Там забили, сям напортачили.

Бог оффлайн: ему до лампочки; брат-сержант, сохрани-спаси!

Мы с тобой одним миром мазаны ныне, присно во веки вечные

Мятой пачкой легкого «Винстона», ночью Питерской неспроста.

Я плевать хотел с Петропавловки на погоны твои полковничьи –

Мы по-братски с тобой покурим у запрокинутого моста.

Не положено, ну и что с того? Шло б все это к такой-то матери!

Порастет травой, позабудется, кто чего бы ни говорил.

Зажигалки щелчок – останется. Два окурка, рукопожатие,

Над Невой рассветное марево и погасшие фонари…

Темнота

Закрой глаза – и темнота придет.

Густая, вязкая, как старые чернила.

В ее объятьях сладок сон и горек счет

шагов от колыбели до могилы…

Дерзай: пиши ещё! Неровен час –

и обернется каверзною шуткой

привычная нам строгая матчасть.

вспорхнет душа хромой газетной уткой,

но по весне вернется наверстать -

и ужаснется мрачным переменам.

Был вместо сердца пламенный мотор,

а что теперь – табличка на заборе?

Про запахи больничных коридоров

и острый край бумажного листа

история, что выдавить должна

слезу, деньгу и каплю свежей крови,

чтоб палец опустить на договор,

прижать…

Воистину неровен

тот час, когда кончается создатель -

и начинается унылая пора

очарования создательской утробы

на скромный, на приятный гонорар

изменчивых читательских симпатий!

А ты пиши: пусть льются на страницы

слова вином в хрустальные фужеры.

Пусть лев у ног Самсоновых ластится,

Далиле по ее воздастся вере.

Ни с чем уедут черти-фуражиры,

Зарубят спьяну бабку дровосеки,

Раскольников посватается к Маше

и ей подарит красную беретку,

но скоро всем им станет не до жиру:

из леса выйдет кто-то очень страшный,

покажет, кто дурак, а кто зимует,

и почему так просто ерунду

гнать слово зА слово, строчить за строчкой строчку,

покуда рыбка плавает в пруду

и разорвать не в силах круг порочный –

а репка тоже, сволочь, ни в какую…

Пиши: пусть мир дробится в зеркалах,

меняются детали и сюжеты:

Снегурочка угонит кадиллак

и Дед Мороз приедет к детям летом.

Не в этом суть; да, в общем-то, ни в чем.

Играть словами – не мешки ворочать,

пока не сядет ворон на плечо,

и даже после: только покороче.

Любое сердце ведает износ.

Любой творец когда-нибудь фальшивит;

не морщится, когда заместо чувства

его искусство

порождает спрос.

Любой творец стареет… Неохотно,

но неизбежно и необратимо:

искать волшебный ключик на работу

шагает бедолага Буратино…

…но там его подстерегает Геральт.

Любой творец - мечтатель: что поделать!

Закрой глаза: пусть темнота придет,

сомкнет свои чернильные объятья.

Никто из нас не знает наперед,

какую форму сможешь ты придать ей,

и сможешь ли? Пока гудит народ,

что Несмеяна снова заскучала,

что ты уже не торт, не тот, не та –

закрой глаза: пусть грянет темнота!

И ты вернешься вновь – опять – к началу.

Гамбургский счет

I.

Как виноград, ты месишь грязный снег

на остановке серым утром зимним.

Морозный воздух отдает бензином,

дерет лицо и замедляет бег

минут. Холодное нутро

автобуса приемлет равнодушно

любого, будь хоть стар, хоть млад, хоть хмур,

надушен

скверно, непричесан и похемлен…

Пыхтит автобус, закрывает двери -

и едет сквозь промозглый понедельник.

Прокладывает курс,

ползет к конечной -

не мотылек, но гусеница;

а во тьме тоннеля

ему мигает дальним светом встречный…

II.

Обыденность безвидна и пуста,

вино ее горчит. Закуска – безыдейно-

черства…

Тут все, как у людей!

Вот только люди –

не те…

Да что за люди?

Чушки, сельди в бочке!

За окнами – недобрая метель,

внутри у каждого как будто обесточен

какой-то очень важный, нужный нерв…

Как будто ты – не пассажир: кондуктор,

случайно перепутавший маршруты,

и должен за проезд собрать, любой валютой -

но ничего не можешь дать взамен.

Поэтому молчишь, один из них.

Автобусное братство

работает локтями безучастно,

и ждет не перемен,

но выходных.

III.

Ведущим счет по Гамбургским лекалам

повсюду чудятся обман, интрига, сговор,

антиутопия, что тянется с начала

времен – и ныне входит в штопор.

Им отвратителен автобус и водитель,

которого не видели

в глаза. И пассажиры, и зима, и город,

до развлечений жадный второсортных,

и слабое, негреющее солнце…

Нет веры чудесам и чудотворцам:

обман и морок

кругом!

Народу нужно ехать, хлеба, зрелищ:

он поражен невежества саркомой,

расчеловечен!

И не будет по-другому

в том маленьком мирке,

в том цирке,

что назвать зазорно домом.

IV.

Где Гамбурга огни –

а где Капотня?

Затянута дорожная петля

на шее у философов диванных.

И все же, все же, все же! Как ни странно –

но что-то между ними

есть…..

С небес

все сыплет на дорогу манна,

ползет ЛИАЗ один в рассветной мгле.

Ни капли волшебства в нем. И обмана

ни капли… Вот украдкой на стекле

какая-то селедка пишет пальцем,

о том, что любит, любит! - и любима.

Малец сопит под старым школьным ранцем,

запальчиво бранит жену сосед,

повсюду

сердитый шепоток, косые взгляды…

От фар навстречу едущей машины

Метель вновь прорезает яркий свет.

Нет места ныне здесь иному чуду -

Но, в сущности, иного и не надо.

ЛИАЗ спешит сквозь снежные торосы…

В трактире гамбургском

подвыпивший матрос

роняет спички –

и ругается по-русски,

но прикурить не смеет от свечи.

Дуэль

Краснощекий младенец спит в колыбели, краснокнижную фиалку в руке зажав: далеко еще страстная неделя, не созрел еще урожай… Он не бог, но сын, только чей – не ясно, человечий или иных кровей? Впереди его ожидают ясли, и шаги несмелые по траве. Все одно, что плевелы, что пшеница для стопы босой. Золотит поля луч закатный, и переворачивает страницы ветер, не касаясь паруса корабля…

Колыбель плывет по волнам, качаясь, с ней - ореха грецкого скорлупа. Познает младенец впотьмах отчаяние. На свету, безжалостна и слепа, ест его тоска о большом и важном, обжигает, мучит, сечет кнутом. Он уже подрос! Он готов поклажи целый воз тащить из «сейчас» в «потом». Только справа – лебедь, а слева – щука: словно рака, имеют его ввиду. Подставляет младенец другую щеку, чтоб по праву сказать себе: «Не пойду».

На причал средь ящиков и канатов он садится, ноги свободно свесив. Проплывают мимо киты-громады, а на спинах их – города и веси, а на небе звезды! И в море звезды, и луна недобрым косится глазом: человек, опомнись, пока не поздно, ты опять желаешь всего и сразу!

Вал девятый схлынет, затем вернется. Все проходит в жизни. Пройдет и это: на прощанье ударит хвостом комета, заискрится солнце в соленых брызгах.

Но напрасно все: человек не внемлет и судьбу включает на перемотку. Вечно длится бой человека с Тенью. Он причал ломает, чтоб строить лодку, отдается снова мечте и страсти, роковой, запретной, тысячеликой. Из травы пожухлой сплетает снасти и выходит в море за Моби Диком…

Пора блистать!

Пора блистать! – как глянцевый журнал на стеллаже среди себе подобных. Улыбки белозубо-злой оскал, изгиб бровей, прищур и взгляд холодный... Вчера твой мир ломал тебя и гнул, сегодня он тебя отфотошопил. Не принимают в дантовом аду, и ты застрял в большой красивой жопе (без целлюлита, жира и тэ дэ). Цени, битард! (...и без прыщей на коже). По жизни если не вписался в тренд, сиди рисуй красивую обложку.

Обложка – чтоб казаться, а не быть; чтобы блисталось ярче, дольше, лучше! Обложку можно даже полюбить (и это, говорят, тяжелый случай). Всегда есть выход, даже целых два – но не для тех, кто, сам себя сожравши, себе и прокурор, и адвокат, и повар с головою, полной каши. Вчера боялись пафоса и лжи, сегодня – правде лучше быть приглядной. Кого-то ловят вечером во ржи… А если не поймают – ну и ладно.

Шут

Сегодня день какой-то не такой,

Бессмысленный в своей озябшей грусти.

На небе хмарь, на улицах каток.

Зима пройдет. Пройдет, но не отпустит -

И ты останешься стоять снеговиком

С оранжевой морковкой вместо носа,

Смеша детей, смущая стариков

И вызывая глупые вопросы,

Которые сам прежде задавал

С присущим дуракам энтузиазмом.

В чем фишка, брат? В ведерке - голова,

Но что тогда, скажи, в противогазе?

Любовь-морковь! Серьезным быть грешно,

Особенно в паршивую погоду,

Когда совсем, ни капли не смешно.

Тасует Шут крапленую колоду,

А ты кладешь снежки в его мешок.

Элементарно, Ватсон!

Элементарно, Ватсон: просто берешь и делаешь.

Грех под забором кукситься, если ты добрый доктор,

Время грешно растрачивать, платить пустозвонкой мелочью

За спирт, втихаря разбавленный, за петлю из паракода,

Которая не затянется даже на шее… Если бы!

Баклушки бить из воздушки – такое себе занятие,

А все же порою хочется под нос напевая «Yesterday»

В лодку залезть подводную и двинуть к чертовой матери,

Чтобы все, как положено, чтоб никакого пеленга,

Чтобы тоска зеленая, лень и прокрастинация,

Тысяча миль от берега, тысяча миль до берега…

… и чтобы вот без вот этого: «Элементарно, Ватсон!»

Смауг

Армагеддон сегодня нарисован,

Написан, спет, воспет тысячекратно.

Причесанный, прирученный, попсовый -

С больших экранов смотрит, из палаток

Глядит глазами монстров и героев

На проходящих мимо и обратно…

…и Смауг спит, придавленный горою,

Над тусклым, обесценившимся златом.

Ему б дыхнуть! Но каждый малый знает

Сейчас про то, как приручить дракона –

И Смауг спит. А чуткое сознанье

Его внимает сказкам; миллионам

Историй новых: кассовых, грошовых,

Смешных и грустных, ярких, беззаботных…

Однажды он проснется; хорошо бы

К тому же часу выспался и хоббит!

Голуби

Синицу выпусти из рук

и в журавля не плюй по ветру:

его влечет далекий юг

и синь небесных километров,

а твой запущенный чердак

охотно голуби обхезят.

От всей души, не за пятак.

Они по-своему полезны –

помоек верные друзья,

едва летающие крысы:

ты понимаешь – так нельзя,

ты ищешь силы, средства, смысл…

Покорно время замирает,

сочится жизнью междустрочье;

еще чуть-чуть – и весть благая

помчится с голубиной почтой…

Но по утру под их галдеж

осознаешь тщету попыток:

пуста сума, затуплен нож,

от птиц опять сплошной убыток.

В одном заслуга голубей:

неприхотливое их племя

нагадит с радостью тебе

еще прижизненно на темя.

Пускай с Великими в ряду

обтечь как будто не зазорно –

но борщевик вовсю в саду,

упала будка на Азора.

Тоска и стыд тебя терзают,

стоишь один, дурным эскизом…

И голубь с добрыми глазами

с насеста смотрит с укоризной.

Про козу и креатив

Если вам за вечер надо

Накропать строфу-другую,

Но стараться неохота,

И вообще уже дедлайн -

Вы попробуйте натыкать

Буквы в слово как попало:

Это будет не фиглярство,

А зачетный креатив!

Только будьте осторожны:

Никаких китов домашних.

Избегайте плагиата

И банальностей любых.

Подойдет зубная паства,

Натянувшая цветущий

Лук - и пусть на нем спасется

Виноградная коза!

То-то критик удивится!

Ай да, скажет, Сукин-Кукин,

И неведомой зверушкой

Обругает вас в сердцах.

Не подумайте плохого:

Это он от восхищенья

И от зависти, конечно.

В общем, критик - как всегда.

Но читатель непредвзятый

Непременно вас похвалит:

Новизну, оригинальность,

Скрытый смысл не для всех.

И когда он вас украдкой

Назовет постмодернистом -

Вы кивнете с умным видом

И погладите козу.

Логика абсурда

По квадрату ходят крУгом, ищут логику абсурда

Три девицы, из-под окон убежавшие тайком.

Можно Зимний взять с испуга и опомниться на утро,

А Всевидящее Око заменить дверным глазком –

Но нельзя, никак не можно сделать правду черно-белой!

Или лысого – лохматым, не купивши парика.

В восклицаньях односложных мало смысла и в пробелах:

Вы ругайтесь лучше матом, чтоб дошло до дурака.

Не поймет, так хоть запомнит: в жизни точно пригодится.

Но вообще-то это повесть не о правде, а о том

Как однажды в отчем доме заскучали три девицы

И пошли гулять по свету без котомки, но с котом…

Но потом они, конечно, подросли, остепенились,

Завязали с авангардом, постмодерном и тэ дэ.

А в один прекрасный вечер кот сбежал - и окотился

Между трубами в парадной: вот такие, брат, дела!

Нету рифмы? Можно прозой! Можно так или иначе:

Сказку надобно закончить, чтобы новую начать.

От подъезда смотрят грозно бабки - божий одуванчик,

Триффид, мать его, Горыныч: смотрят, смотрят… И молчат.

Проститутки, наркоманы – все попрятались трусливо,

Даже пИнгвин исхитрился сбросить пару килограмм.

Только дама с доберманом на компот ворует сливы,

Совершив контрольный выстрел по абсурду и кустам…

Атомная леди

Жестокий век, жестокий мир –

И ты не лучше и не мягче.

Луна, дырявая, как сыр,

На алом небе пьяно пляшет.

Погрызли мыши, кто ж еще?

Есть в каждой шутке доля шутки!

Однажды грешник был прощен,

Но бес вернулся и попутал.

Однажды грешник согрешил

И все решил свалить на беса.

Но бес был сам не лыком шит -

И замотался в занавеску.

Теперь он гуру и горой

За воздержание и трезвость.

А ты, лирический герой,

Отныне признан бесполезным:

Заместо пиковой матроны

Явилась атомная леди -

И показала миллионам

Постмодернизм трагикомедий.

Жестокий мир, жестокий век,

Дырявый, рваный и абсурдный.

Растут грибы, а бес себе

Стоит, под нос читает сутры.

Но гаснут звуки в пустоте:

Ее, дурную, не обманешь –

Есть в каждой шутке привкус тех,

Кто дошутился часом раньше.

Бес даже чувствует вину…

Чего на свете не бывает!

А мыши, знай, грызут Луну,

Бургундским красным запивают.

Дурак

Его прозвали дураком.

Он правда был дурак:

Всю жизнь делал он не то,

Невовремя, не так.

Он даже пил не по-людски,

Постов не соблюдал.

Ему б повеситься с тоски,

А лучше со стыда -

Но он на то и был дурак,

Что жил себе, как жил,

И по ночам сопел в кулак,

Подушку подложив.

Но всякой сказке настает

Когда-нибудь конец.

Идет казнить царя народ,

В ответ летит свинец.

Сосед дубьем соседа бьет

За говор и прикид,

Строчит газетный пулемет,

Содвинуты штыки.

Неравный бой, неправый бой -

Гражданская резня.

Но всякий зол и горд собой –

И некому разнять.

Два длинных списка тех, кого

Пора пустить в расход:

Народ, свободный от оков –

Отчаянный народ…

Теряет смысл вопрос «зачем»,

У нимф растут рога;

Кто поумней, да половчей –

Пускаются в бега.

Дурак никак не мог решить,

С которой он толпой,

И по велению души

Ушел сперва в запой.

Потом проспался. Протрезвев,

Подумал: вашу ж мать!

А кто же будет сеять хлеб

И грядки поливать?

Сажать цветы, рубить дрова,

Мести асфальт седой?

Пошла-поехала молва:

Совсем дурак «того».

Он партизанил втихаря,

Под сенью темноты.

Цвели цветы до ноября,

Красивые цветы.

Он в оба списка угодил –

Недели не прошло:

Дурак на то дурак и был.

И грустно, и смешно -

Его не выдали «кроты»,

Но в ночь нашел снаряд…

И только алые цветы

Цвели до ноября.

Забыли скоро дурака:

Война, ядрена вошь!

Тут надо власть прибрать к рукам -

А как ее возьмешь?

Но по зиме, расплавив снег

Пошел гулять пожар.

И кто-то видел, как в огне,

Презрев и дым, и жар,

Дурак спасал людей, собак,

Котов и всех подряд…

Всегда находится дурак:

Так сказки говорят.

Приходит он, когда беда,

Когда совсем абзац.

И нас на свой дурацкий лад

Спасает каждый раз.

От пули, стали и огня

От нас самих, дурных.

Послушай, парень, ты меня,

И расскажи другим -

Я не храбрец, но и не трус,

Тем и живой пока:

Судить про бога не берусь –

Но верю в дурака...

Мне снится скрип дверных петель...

Мне снится скрип дверных петель.

Старинный дом в саду заброшенном.

Сквозняк: разбитых стекол крошево.

Кровать и смятая постель,

Небрежно сваленная в угол…

Когда-то здесь горел огонь:

Теперь остался только уголь

И старых досок тихий стон.

Из-под обоев белый круг

Сулит защиту добрых духов

Среди забвенья и разрухи,

Где больше не поет петух.

…но кто-то входит. Осторожно

В гнилом полу обходит бреши,

И как рассерженную кошку

Ласкает пальцами столешницу.

Благоговейно, как паломник

Толкает дверь, она скрипит…

Я оборачиваюсь, и…

И больше - ничего не помню.

Армагеддон

Я вышел из дому в двенадцатом часу

и закурил, прищурившись на звезды,

незримую препятствий полосу

оставив позади…

С немой угрозой

Луна следила

за моей прогулкой поздней.

Был воздух свеж, прозрачно-пуст -

как мысли мотылька.

Как недопитая бутылка коньяка –

желанен был

прекрасной этой ночью…

А на обочине

пылал терновый куст

и Голос плыл над миром полусонным.

Он говорил: грядет Армагеддон.

Он говорил – неотвратим конец;

что время вышло, что сердит Отец

и скоро на часах застынут стрелки…

Не осуждал и даже сожалел.

Пылал терновый куст;

окурок тлел

в руке моей.

«Вот это переделка!» -

Я думал с восхищением и грустью

о пропасти, разверзшейся пред нами…

Уже от жара плавился динамик

и слышались пожарные сирены –

он о своем по-прежнему твердил.

А редкие зеваки благолепно

смотрели на часы –

и расходились,

с собою унося

частицы

пепла.