Провинциальный Ленинград

Град

С головой окунуться в так поздно нахлынувший август,

небо застят циклоны не летней густой пеленой,

По дороге к метро, осыпая нас манной крупой,

Он шагает угрюмый, седой, величавый как Фауст

В лабиринтах квартала, где заросли держит штакетник,

всё так полно Россией совсем Петербургу чужой.

Соревнуясь с тяжёлою тёмною невской водой,

Волны луж ударяются в старый, щербатый поребрик.

Этот город – дно небесной мути...

Этот город – дно небесной мути.

Суета сует и скоротечность

липнут к людям капельками ртути,

ощущеньем непонятной жути,

отрешеньем.

Майская зелень...

Майская зелень. Пахнет черёмухой.

Кружиться в воздухе мелкий снежок,

Колкою льдинкой, белою мухой

Он замирает, садясь на цветок.

Буйство весеннее брошено в осень.

Глиняным сводом висят небеса,

В трещинке тонкой хрустальная просинь

Словно брильянт у бездомного пса.

Здесь колосится буйная трава...

Здесь колосится буйная трава.

Здесь от Невы торжковским духом пахнет.

Так далеки отсюда острова,

где человек в архитектуре чахнет.

Здесь сквозь кварталы ходят поезда,

кричат в ночи, распугивая чаек.

Те мечутся, им кажется беда,

грозит их положению хозяек.

Через мост на Фарфоровский пост...

Через мост на Фарфоровский пост

у провинции тягостный запах.

Это место, как старый погост,

будто пугало в ношеных тряпках,

разбирается в стуке колёс,

в тихом шаге дворовой собаки,

в скрипе лестницы вжатой в откос,

в синеве запылённой фиалки.

Я бы даже остался здесь жить

у ларька, ожидающим счастье,

но судьбы невесомая нить

закружила, как листик в ненастье.

Усталость

Притяженье усталость вливаетв тяжёлые веки –

Как влюблённые жаждут прижаться краями они.

Дни мутны, как мутны наводненье несущие реки,

И полны дурнотой, как ты чаем её ни гони

Давит воздух на плечи, сгибает затёкшую спину.

Тяжелее всех нош, убеляет нас бремя небес,

Минут долгие годы, я тряпки ненужные скину

И свободно пойду по тропинке семь вёрст через лес.

Восемь первого ноября...

Восемь первого ноября,

поволокой с помойки дым,

свет висячего фонаря,

на работу опять больным.

Витамины, вчерашний чай,

тяжела голова с утра,

а мне кажется, скоро май,

бесшабашная детвора

через двор под весёлый крик

прямо в лето бежит гурьбой…

Я брюзжу, словно злой старик.

Я устал. Я опять больной.

Кружатся снежинки

Кружатся снежинки в стакане двора,

как сахар в размешанном чае,

врываются в комнату как детвора

листами бумаги играя.

Февральские дни под копирку ночей

убористой прожиты вязью,

на каждой странице слова всё бледней

ползут истлевающей бязью.

Обёрточной мягкостью зимних небес

ложатся узорные льдинки.

Закрыто окно, на стекле, как завес,

ажурность бумажной снежинки.

Бумага для записей серый листок...

Бумага для записей серый листок -

в окне, запылённом стекло.

Изогнуты чёрные волосы строк

линейкам и клеткам назло.

Я брошу плести стихотворный колтун,

глаза подниму на вьюнок,

окно обрамляющий словно галун,

и тонкий его стебелёк

напомнит мне детство, чешуйки сосны,

пустые качели, стога.

Я чувствую в комнате запах весны.

Декабрьский вечер. Пурга.

Мушки

Мушки,

ну, такие душки.

Радужные глазки,

прямо как из сказки.

Крылья слюдяные,

ножки нитяные.

Мушки,

милые подружки

кушают ватрушки,

сушки и галушки,

сахарок в кадушке,

в ложечке и кружке.

Мушки,

ушки на макушке,

ведь кругом лягушки,

птички и хлопушки.

Детская Песенка

Колотушка, колотушка,

колоти, по пути.

Вот опушка, вот избушка,

не пройти, не пройти.

А в избушке на опушке

дым столбом, всё вверх дном.

На макушках ходит, бродит

целый дом ходуном.

И рубашку на распашку

носит кот, колоброд.

А в кадушке две лягушки

голосят круглый год.

На подушке греет ушки

пёс Барбос – чёрный нос.

Две ватрушки, две подружки

пудрят сахаром нос.

Две старушки – хохотушки

гомонят день-деньской.

Мы попляшем, мы помашем

и домой, на покой.

Голод

Лопал Васька сухари

от зари и до зари,

но теперь наш толстячок

мяса требует кусок.

Сухарей жевать отраву

Васе больше не по нраву.

Он взбирается на стол,

виноград летит на пол,

разбежался виноград,

вот хозяин будет рад.

Он толкнул большой арбуз,

оказался тяжким груз,

кот напрягся, поднажал

запыхтел как самосвал.

Рухнул на пол великан,

грохоча как барабан,

а из треснувшего пуза

астраханского арбуза

красной внутренности сок.

Васька пробует кусок,

тут же к горлу у кота

подкатила дурнота.

Я смотрю на Ваську грозно,

он налево только поздно,

кот направо-вновь беда

не прорваться никуда.

Убираться будет кот

толстощёкий обормот.

Финал

Нежностью цветущих яблонь надушилась ночь брюнетка,

в её угольную гриву рыжий локон вплёл рассвет.

Звуков нет. Стоячий воздух. До земли склонилась ветка,

лепестки асфальт ласкают, оттеняя серый цвет.

Через двор до двери морга матерщина санитара

спорит с грохотом каталки, и летит табачный дым.

Простынь-рвань укрыть не может мрамор кожи, струйки пара,

источаемые мёртвым, не успевшим стать седым.

Я иду, звеня ключами, от хранилища ненужных,

опустевших оболочек, снятых, словно плен одежд.

Те, кто ими был, свободны от понятий приземлённых,

от пороков и зароков, и несбывшихся надежд