Провинциально (сборник стихов)

Этюд вечера

Закат скользит по нагретым крышам,

бросает тени на дно колодца.

В борьбе за солнце был кто-то лишний,

и рыцарь плачет.

А шут смеется.

Дракон повержен латунной пикой:

развязка эта всегда в почете.

Исходит небо пурпурным криком

и застывает на медной ноте.

Но победитель в чертоге светлом

не будет помнить о грозной сече,

Пока забвенье ложится пеплом

на раны мира.

_________________

Приходит вечер.

2005

К старому фонарю (сонет)

Осознавать, что никому не нужен,

что завершен очередной виток,

не прогибаться под напором стужи,

не верить, что огонь твой одинок

и глуп в пустыне вечности и ночи,

и понимать, что злые боги ждут,

когда падет последний, твой редут

не страшно ли? Тогда чего ты хочешь?

Каких туманов, городов и верст?

Звонки трамваев или шепот звезд

привык ты в ожиданьи солнца слушать,

когда слеза густеет, как смола,

и вьюга-змей ползет сквозь зеркала,

и ранит, ранит сломанные души?

2005

Черноморский венок сонетов

Магистрал

В чудесный край, поэтами воспетый,

Мечта опять направила полет.

Шипы бахчисарайских минаретов

Пронизывают южный небосвод.

Под мерное дыхание прибоя

Спят древние дворцы и города.

А море ждет. И корчится от зноя,

И в каждом камне шепчутся года.

Там солнце вертит огненные спицы,

Глядятся в вечность призрачные лица.

Там бьют ветра в неистовый набат

Над полотном ай-петринского стяга,

И волны лижут лапы Аю-Дага,

И маяки, как факелы, горят.

1. Пролог

В чудесный край, поэтами воспетый,

Уйдем от повседневной суеты.

Вновь требует неистовое лето

Менять привычки и сжигать мосты,

Бежать по теплой полосе прибоя,

Как принято в романах и кино,

И препираться заново с судьбою,

И повторять, что пройдено давно,

И все успеть к положенному сроку.

А время быстротечно и жестоко,

И к смыслу жизни не подобран код.

Но мы спешим перевернуть страницы,

Чтоб через все преграды и границы

Мечта опять направила полет.

2. Прибытие

Мечта опять направила полет

Вдогонку за минувшим отголоском.

И снова будет ветер, и восход,

И цепи гор… Знакомые наброски

Заключены в пророчествах и снах,

И к нам дошли почти без изменений

С тех пор, когда на этих берегах

Слагал поэмы царскосельский гений

И слушал фавна дикую свирель.

И пусть мы дети северных земель,

И не привыкли ни к теплу, ни к свету,

Но в тесном единении времен

Мы всякий раз с восторгом узнаем

Шипы бахчисарайских минаретов.

3. Бахчисарай

Шипы бахчисарайских минаретов –

Твои столпы, изменчивый восток.

Взбивает пену сумрачная Лета

И канут в ней, когда приходит срок

Народы, страны… Там, над океаном

Вздымается забвения туман.

А во дворце Таврического хана

Роняет слезы скорбные фонтан

За каплей каплю, по раскрытым чашам…

Но снова из-за островерхих башен

Светило обновленное встает.

И, раскрывая сомкнутые вежды,

Лучами вдохновенья и надежды

Пронизывает южный небосвод.

4. Ай-Петри

Пронизывают южный небосвод

Вершин Ай-Петри каменные стрелы.

Здесь будет завершен солнцеворот,

Отсюда осмотрительно, несмело

Нисходят снеговые облака,

Чтобы укрыть долины плотной ватой,

Когда придет ненастье. А пока,

Подставив под ветра хребет горбатый,

Из моря пьет поверженный дракон.

И радостно через Большой Каньон

Бежит поток серебряной змеею.

Бриллианты соли гаснут на камнях.

И корабли дрожат на якорях

Под мерное дыхание прибоя.

5. Новый Свет

Под мерное дыхание прибоя

Минуем берега зеленых бухт.

Поднялся над искрящейся волною

Плавник дельфина. Напрягая слух,

Там, в глубине таинственного грота

Мы слышим эхо прежних голосов.

И новый мир, как будто ждал чего-то,

Не ведая ни жизни, ни часов,

Свободный от упреков и волнений,

Вне полюсов, вне снов и измерений

Раскинулся без страха и стыда.

Нам хватит сил надеяться на чудо.

Так поспешим войти в него, покуда

Спят древние дворцы и города.

6. Севастополь и Херсонес

Спят древние дворцы и города.

Былая слава бродит возле храмов.

И словно кровь становится вода

В пиалах беломраморных фонтанов:

В ней наважденье. В ней туман и хмарь.

Финал сражений прост и неизбежен.

Истории расскажет календарь

О том, кто победил, кто был повержен,

И скоро ли прольется медный звон

Над белой строчкой греческих колонн,

Присыпанных веками, как золою.

И строгий жрец, пурпуровый июль,

Их одевает в солнце и лазурь.

А море ждет. И корчится от зноя.

7. Памятник затопленным кораблям

А море ждет. И корчится от зноя.

В оцепененье грезит Херсонес,

Что корабли неспешной чередою

Спускаются с израненных небес.

Скрипят под ветром призрачные снасти,

Под килем проступает белый шрам,

Когда они, без суеты и страсти,

Идут во тьму, в забвение, в туман.

Мы видели, как в серебре и пене

Ложатся их истерзанные тени

На дно зеленой пропасти. Туда,

Где будут им шторма и страны сниться,

Где смотрит в море бронзовая птица,

И в каждом камне шепчутся года.

8. Генуэзская крепость

И в каждом камне шепчутся года,

Когда по мостовой, что лентой вьется,

Проходим исполинские врата

Навстречу пламенеющему солнцу.

Струятся, испаряются слова.

Земля жаровней стала раскаленной.

И крепости латунная глава

Вздымается искрошенной короной.

Там, наверху, где пыль и тишина

В другую жизнь, в иные времена

Глядим через отверстие бойницы.

Но земли здесь безводны и пусты.

А где небес раскинулись холсты,

Там солнце вертит огненные спицы.

9. Коктебель

Там солнце вертит огненные спицы.

И ветер, покидая колыбель,

На неокрепших крылышках стремится

Умчаться в заповедный Коктебель.

Он видел, как сквозь синие просторы

Из странствий возвращался Одиссей.

Но свет померк. И неподвижны горы.

И душно на прибрежной полосе.

По швам трещит атласный небосвод.

А из-под арки Золотых Ворот

Закат по каплям медленно сочится.

И шар застыл: он двигаться устал.

Лишь только из морщин угрюмых скал

Глядятся в вечность призрачные лица.

10. Долина привидений

Глядятся в вечность призрачные лица

Языческих богов. Они следят

Как тени молчаливой вереницей

Спускаются с вершин за рядом ряд.

В коловращенье солнечного пепла

Несут с собой неведенье и мрак.

И небо содрогнулось и ослепло.

И отреклось от звезд. И стало так.

Там, следуя минутному капризу,

Мир надевает сумрачные ризы.

А рано поседевший водопад

Взметает облака из пенных взвесей.

Там горы подпирают поднебесье.

Там бьют ветра в неистовый набат.

11. Пещеры Чатыр-Дага

Там бьют ветра в неистовый набат

До основанья сотрясая сферы,

Грядет гроза. И мы спешим назад

В холодные и влажные пещеры.

Покой и сказка. Сон и тишина.

Причудливые замки из кальцита –

Здесь мир другой. Другие времена

И тайны, что пока еще сокрыты.

И есть, кому сокровища хранить,

Но дребезжит натянутая нить

В подземных лабиринтах Чатыр-Дага.

И чутко дремлет древний Минотавр,

Пока струится пение литавр

Над полотном Ай-Петринского стяга.

12. Южный берег

Над полотном Ай-Петринского стяга

Бредут стада кудлатых облаков.

Закатный луч латунной, острой шпагой

Пронзает их изменчивый покров

И падает в Гурзуфскую долину,

Нагар снимая с кипарисных свеч,

Разглаживая скальные морщины

Стремится к морю. Но не пересечь

Ему воды агатовую гладь.

И время поворачивает вспять,

И не способна рассказать бумага,

Как из-за туч, рискуя не успеть,

Луна восходит, ржавая как медь,

И волны лижут лапы Аю-Дага.

13. Аю-Даг

И волны лижут лапы Аю-Дага.

Медведь уснул. В вечерней тишине

Спускаемся откосами оврагов

По исполинской каменной спине.

Сияние поляны Ай-Константа

Снимает тяжесть пройденных дорог.

И только лишь ночные музыканты

Доносят шепот сгинувших эпох,

Чьи тайны ни познать, ни обрести.

А мы спешим вдоль Млечного Пути

И кажется, что различает взгляд

На берегах божественной Тавриды

Огни священных храмов Артемиды.

И маяки, как факелы, горят.

14. Возвращение и эпилог

И маяки, как факелы, горят,

И пики гор возносятся двурого,

Величием своим благословя

Сошествие неведомого бога.

И будет ночь. И среди сотен звезд,

Затерянных в космических пучинах,

Взойдет одна, похожая на крест

Над головами древних исполинов,

Хозяев и хранителей земли,

Где тают в сизой дымке корабли,

Где так легко слагаются сонеты.

Но сны не вечны. И придет пора

Когда ворвутся зимние ветра

В чудесный край, поэтами воспетый.

2006

На шестую ночь

…А на шестую ночь

Уснет уставший автор.

И не узнает, как

Из пустоты кулис

Неслышно проскользнет

Безжалостное завтра

В стремлении стереть

Оставленный эскиз.

Грядущие года

Перевернут страницы,

Когда прольется свет

В уныние квартир.

И будет день седьмой.

И автору приснится,

Что он идет войной

На черно-белый мир.

2006

To be or not to be? Теперь одно из двух...

To be or not to be? Теперь одно из двух.

Уже кипит отвар в растрескавшемся чане.

Пора! Я знаю край, где властелины мух

Таращатся из нор ослепшими очами

И ждут, когда войной насытится земля,

Шлифуя горизонт до розового глянца.

Там лунный медальон не тверже хрусталя,

А на часах всегда без малого двенадцать.

Там, разрывая цепь наскучивших границ,

Перебирая сны, как огненные четки,

Окрашенные хной наброски наши лиц

Однажды обретут болезненную четкость.

2006

Двойной осенний сонет

1.

Не нужно слов. Я знаю твою тайну.

Среди невежд, злодеев и лжецов

Так сложно оставаться беспечальным

И примерять улыбку на лицо.

Скрывая раны праздничным убранством,

Покорный межсезонью и ветрам,

Ты вечность измеряешь постоянством,

И веришь необдуманным словам

Что наша жизнь абсурдна и никчемна.

И падаешь, легко и обреченно,

В раскрытые ладони площадей…

Там как всегда: аллеи в камуфляже,

И спящие автобусы. И так же

Застряло солнце в неводе ветвей.

2.

Застряло солнце в неводе ветвей:

И пьяный мир стал холодней и проще.

Он жалок в безрассудности своей,

И эту осень пробует на ощупь.

Золу и грязь смывая с тонких рук,

Бредет устало в пыльном закулисье.

А время начинает новый круг,

Часы летят. Летят слова и листья.

И солнечная движется юла,

И страшные, нелепые дела

В грядущем межсезонье актуальны.

Но впереди – лишь сумрак и дожди.

И если ты устал от этой лжи,

Не нужно слов. Я знаю твою тайну.

2007

Когда друг ушел

Я верила в силу беспечного мая,

И долго бежала за призраком друга.

Но город змеей обвила кольцевая,

И двигались хищно трамваи по кругу.

И когти антенн на продавленных крышах

Тянули из неба железные жилы.

А эхо шагов становилось все тише.

Закончилась мелочь. И лица чужие.

Озябши, дрожала весна на изломе.

И вечность истаивала по минутам…

Случайно мы встретились в пыльном вагоне,

Но жизнь развела нас по разным маршрутам.

2007

Час быка (сонет)

Чем дольше ночь – тем глуше час быка.

тем тоньше сон под желтым абажуром.

Сад полон стрекотанием цикад.

Я как медянка сбрасываю шкуру

пустых надежд. Безмолвия вкусив,

все так же ожиданием горю.

В тетрадях сочиняю новый миф,

а слезы оставляю сентябрю

и верю в положительный итог

дурацких заклинаний. Как легко

не сомневаться, что забыть не мог,

что тоже ждешь то писем, то звонков,

и вязнешь в первобытной тишине,

где смысла нет ни в смерти, ни в вине

2007

Первоглина

Прежде вложил дыханье, потом дал имя.

К теплым рукам прижимаюсь скудельным боком.

Я только чаша, хранящая плавность линий

влажной земли, исходящей смолой и соком.

Думаю о… А умеет ли думать глина?

Мне ли, рожденной из праха, мечтать о звездах?

Зреют плоды. И тяжелая ветвь пепина

клонится к травам. Медвяный густеет воздух.

Скоро завяжется жизнью пустое чрево.

Скоро взорвется от крика мое безмолвье.

Спит мой гончар и во сне выдыхает: «Е… ва…»

Падает спелое яблоко в изголовье.

Прячу в подол. Не настало еще столетье

гибельной схватки, беды, родового стона.

Спи, мой уставший. От истины и до смерти

разница в букве. Бросаю слова, как зерна,

в злое безлюдье, поскольку теперь осталось

только клеймо нанести на сухое темя

(Господи, я только глина в умелых пальцах):

«Шем хам фораш…»

Остальное стирает время.

На первое января

День не длиннее швейного стежка.

Под бой часов, серебряные трубы

проводишь год, приблизишь час быка,

и новый календарь пойдет на убыль,

худея с каждым сброшенным листом,

считая именины, факты, даты,

дела, дела… Оставь их на потом.

Пока созвучна зимняя токката,

жди чуда, слушай скрип шагов и шин,

распахивая душу, как квартиру.

А вьюга рвет небесный крепдешин,

и швы гирлянд рассыпались пунктиром,

и будет кофе с запахом смолы

приятно обжигающим и терпким.

Под окнами нетрезвые волхвы

грохочут Вифлеемским фейерверком,

забыв про чародейные дары.

К утру наступит леность и затишье.

А снег летит на парки и дворы,

и белой манкой посыпает крыши.

Проснешься – снег, все снег, все гололед,

все кипенные гребни виадуков…

И кажется спросонья, что вот-вот

войдет на мягких лапах новый год

и ляжет под расслабленную руку.

Логос

Когда хочешь сказать, но опять не хватает слова,

то какой, к черту, жемчуг? Одни голыши да глыбы

трогаешь пальцами, словно Иона,

сидя в брюхе огромной рыбы,

где темнота и вверху, и сбоку, и впереди.

Смыслы копятся черным илом в твоей груди,

полные скрытых истин, проточных вод,

мелкой рыбешки, нелепо раскрывшей рот,

по горло в сомнениях еле находишь брод,

прогоняешь с коленей кота, открываешь Word –

и сидишь, как божок китайский, бедовая голова,

бессильный и безъязыкий.

Но зреют в тебе слова.

Икринка к икринке, прозрачные, как слюда –

собрать бы горстями, выплеснуть в изголовье,

где сейчас одна лишь крапива да лебеда,

да песок, да темна вода –

да это все не беда!

Настало время словесной ловли.

Когда на слепня, на красного мотыля,

смяв опасения, будто глину,

вытянешь из околоплодного пузыря

гомункула, перевитого пуповиной.

И такой-то он жалкий, крохотный-то такой,

что держишь его и думаешь: Боже мой!

Его бы носить в подоле, лелеять, нежить,

разве это живое слово? Сплошная нежить,

аморфное, неуклюжее черте че!

А затем вскрываешь раковину ключом,

и мир твой разворачивается, как свиток –

…моря отступают,

светила меняют орбиты,

катятся бусины,

камни,

стихи,

планеты,

и тот, кто придумал это

вращает звездное небо над головой…

– ты, выброшенный на отмель,

высказанный,

пустой

не думаешь ни о чем.

Ты просто живой.

И Логос течет, течет…

Le Roi est mort, vive le Roi!

Сегодня без прощаний, старый друг.

Наш мир несправедлив и небезгрешен,

а клятвы ни к чему.

Из зябких рук

летят под ноги веточки черешни,

и пальцы в винном соке как в крови.

Ведь ты не знал ни крови, ни любви,

пока не принял из моих ладоней

и страсть, и страх.

Но я теперь не вспомню,

что ты из них первее умертвил.

Послушай, брат.

Почувствуй глубину –

беда моя бездонней, чем колодцы,

и не вменяй привязанность в вину,

пока в воспоминаниях тону,

оплакав тех, кто больше не вернётся.

Следи, как окровавленное солнце

скрывается за водный окоём.

Не думай, что осталось вместо сердца,

что неполадки в тёмном королевстве,

где все вокруг чужое и моё,

а мы близки друг другу, но не вместе.

Пойми меня.

Я пробую успеть

не захлебнуться в мутной круговерти

вокзалов, снов, потерянных часов,

сожжённых писем, лживых голосов,

чужих сердец, закрытых на засов…

Есть только смерть.

И только я у смерти.

________________________

*Король умер, да здравствует король!

Собачье

Сегодня двор криклив и многолюден.

И эхом – колокольный перезвон.

Моя собака бегает по клумбе,

гоняя важных кошек и ворон,

и голубей испуганные стаи.

В том смысл её, и весь собачий век.

А после безмятежно засыпает

в раю, который создал человек,

под руку подставляя теплый бок.

И думает, что я, наверно, бог

которому подвластно всё под небом:

вороны и дворовые коты,

грибная морось, пёстрые зонты,

и тот, кто по двору спешит за хлебом,

и кто следит из влажной темноты…

А я смотрю в распахнутый проём

(на клумбах зреют ноготки и маки)

и вижу изначалие времён,

где человек запутался во мраке

в холодном одиночестве своём.

И потому нам нравятся собаки.

Так мы ведём безмолвный диалог,

счищая ночь, горячую как дёготь.

Под окнами тихонько бродит Бог,

и смерть не перейдет через порог,

пока шершавый нос уткнулся в локоть.

О крови и молоке

…во мне, говорит, столько крови и молока,

что не жди ни письма ответного, ни звонка,

что вовсе не важно – от пули или ножа

душа ляжет в траву,

а траву покроет ржа,

осокой пробьется мой сломанный цеппелин.

Розы в саду пожелтели и отцвели.

Лишь облачные над миром бредут стада

от креста

вдоль моста

к полынье, где темна вода…

…а помнишь, дни были спелы и урожайны,

мы познали вкус поцелуев и молока,

что манило – было: и грех, и тайна,

и прядка, вьющаяся у виска.

И такой закат над пшеничным полем,

и такая свежесть, и тишина… Кто бы мог подумать, о, Полли, Полли,

что завтра

случится

война?

О, родная, хотел рассказать бы сразу,

где храню подвенечный тебе наряд,

да война опалила меня проказой,

война стозевна и многоглаза,

и вовсе не то, что о ней говорят….

…небо чернеет,

мысли уносит ветер.

Он уходит, считая пролеты и этажи,

обещая писать обо всем на свете.

Это славное время – мечтать о смерти, и страшное, чтобы жить…

…на крыльце кто-то бледный ломает шапку

и протягивает скомканное письмо.

Хозяйка присаживается на лавку

и строки давят ее ярмом,

весь кислород обратился ядом,

а голос ломается и дрожит:

«…погиб от вражеского снаряда,

награда посмертно…»

Метель кружит,

пророча зазимок и увяданье.

«…лед скрыл окопы и блиндажи,

грядет зима и похолоданье.

О, Полли! Отсрочь до весны прощанье!

Он до мая нетронутым долежит…»

…так лежит он в густой траве под сгоревшим тополем

и идут к нему на поклон лисицы и соболи

надо лбом гнезда вьют свиристели и вороны

так лежит он крестом и глядит на четыре стороны

в окаянном рве

в молодой траве

с муравьями в пустой голове

из ребра вытекает лесной ручей

поцелован войной и теперь ничей

лишь обрывок бумаги зажат в костяной руке

ждет когда вернется письмо о крови и молоке…

…время неспешно движется по оси

солнце висит в зените как апельсин

катится через рвы колдовской клубок

через хвощи и щитовник да был бы толк

чтобы склонились лоза под стопу молодой вдове

ведь она бережет письмо

дорогое письмо в рукаве

где застыла память острая как укол

а вослед ей течет небесное молоко

Ежевичное

Что мое слово – косточка ежевики,

сердце кощеево, сломанная иголка.

Ночи настали безветрены и безлики,

будто сухая листва на строке просёлка.

Пахнет живое наречие на бумаге

горечью дымной великого Междуречья.

Я набираю полные горсти ягод,

кровоточащих невавилонской речью.

Если протянешь пальцы – уколет пальцы.

Главное слово оплачено малой кровью,

чтобы его любой встреченный иностранец

на сорочьем наречии тоже назвал любовью.

Папины руки заботливо прячут письма.

Мамины руки сухие и пахнут хлебом.

Новые строки пробьются из прелых листьев

к синему-синему в белых прожилках небу,

да что с этих листьев – истлеют в одно мгновенье,

а слово останется, и память о нем дорога.

Хочешь, возьми еще моего варенья

и кусочек ежевичного пирога.

Имболк

И вот – февраль.

Как-будто в молоке

вдруг стала заоконная картина.

Я взял ключи и вышел налегке,

ослабленный за время карантина.

Кружили птичьи стаи вдалеке.

Шел снег.

И пары шли – рука в руке,

а значит, этот день кому-то нужен.

Шагал февраль.

Я был слегка простужен,

и что-то ныло в шейном позвонке.

Унынье – грех, но этот грех прощен,

ведь тьма была недолгой и не страшной,

пусть в снежной мгле мерещился еще

акулий клык водонапорной башни,

пронзающий небесный окоем.

Февраль был – я.

И в имени моем

еще сильны метель и лед, но

все знали, что снега и тьма не вечны,

а потому на улицах так людно,

и люди жгли светильники и свечи,

встречая жизнь и прославляя жизнь.

За хмарью зрело солнечное око,

и сколько ты метелью ни кружись,

а все равно откатишься к истоку,

когда придет цветения черед.

Я шел сквозь снег и знал –

за мной течет

живой ручей

березового

сока.

Сказки для маленькой Мари

Провожали Йоль, пили глинтвейн и имбирный мед. Сожалею, mein Herz, волшебство не произойдет, я плохой чародей, сердце – пепел пяти Хиросим. Мыши шепчут в подполье, их голос невыносим, они съели всех сахарных кукол, оставили Тедди без глаз, берегитесь! Однажды они доберутся до вас.

А часы над камином пробили двенадцатый час.

Стали двадцать железных солдат ваш покой охранять, вчера их было двенадцать, сегодня осталось пять, не спасется никто. Свечи тлеют едва-едва. У Крампуса черные когти, козлиная голова, с ним лавина мышей дожидается у двери. Прячьтесь, прячьтесь, oh meine Liebe, моя Мари!

Ночь зажигает над городом фонари.

Это вовсе не больно, случится на раз-два-три – мы раздвинем вам ребра и глянем, что там внутри: заводная пружина, чувствительность нервных струн. Плакать поздно, уже спасет ни один Щелкун- -чик! И двери задвинулись на засов. Я больной чародей и неправильный Крысолов –

в голове слишком много пронзительных голосов.

Все изменится, и будут ночи черней чернил. Я любил вас, oh liebes Mädchen, как я любил! Это вроде привычки – ходить к острию ножа. У мышей теперь злые мысли и новая госпожа – в костяном ожерелье лежит под сырой норой, она выпила мою душу, похитила мой покой.

О, Мари, я запомнил вас вот такой…

о Карелии

Как только запахнет ольхой, иван-чаем и смолами,

по мироточащим соснам польется закатный мед,

значит, уже вьется-стелется трасса Кола,

до горизонта – бескрайняя трасса Кола.

Кто знает, куда приведет.

Рифма – донная рыба наречия.

Горлом немею я,

выговаривая усердно и горячо:

Tule tervehenä!

И добрая мать Карелия

целует меня в бронзовое плечо.

Ну здравствуй, скажет,

мое блудное горюшко,

рыбье ребрышко,

птичье перышко,

каждому возвращаться придет черед

в отчее гнездышко,

в землю мою морошковую.

И земля отзывается и поет.

Ка!

Первую ноту ведут комары и оводы –

неизменный северный нарратив.

Незаходящее солнце латунным ободом

окаймляет озерный дагерротип,

и в общем-то, самое время упасть в безвременье,

остаться бабочкой в янтаре.

Над Белым морем становится слишком ветрено,

следом приходит звучание ноты Ре.

Знать бы, кто бережет тебя,

кто утешает,

кто придает многотравие и объем.

Противосолонь пенятся волны чаек

над саамским каменным алтарем,

и сколько церквей горело, да не сгорели,

а глянешь окрест – лишь болотная зыбь да мхи.

Ветер мне дарит птичье:

…ка-ре!... ка-ре-Ли!...

Я отдаю стихи.

Это сильнее мрака, огня и смерти,

так сохрани в своем сердце, в своей руке,

то, что отыщешь завтра в священном сейде

на неприметном Ладожском островке.