Привратник
Акт первый
Мы все не ведомы судьбой,
Наш лик лишь предрассудки наблюдает;
Прекрасен вид усеянный борьбой,
Но той борьбы исход никто не знает
Кто-то страдает, плачет, убеждается в обиде,
Кто-то ликует ожидая чей-нибудь провал,
Никто не знает... в каком же будет виде,
Нам принесён очередной и злой трагедии обвал...
Далёк или конец наш близок,
Менять иль не менять подход
Уж в бытие своём сей смысл низок,
Нам не наполнить смыслом мисок,
Что жаждут почестей приход.
Словам одним мы придадим покоя
Другим, восторженно отправим вплавь,
Частицы нашего застоя и часть того что мы считаем "явь"
Хоть и не ведом нами смысл и мы не ведомы судьбой... возможно знак придёт к нам свыше, и если тот к кому придёт, не скажет "этого я выше!", весь путь пройдёт с борьбой, не пожалеет крыши, поверьте, выйдет с целой головой.
О чём же будет наш рассказ?
Увы, без всяких там прекрас
Считает некто, что для нас
Уж очень важно знать покоя
И потому для всех конец,
Он как неведомый гонец,
Неважно, стар или юнец,
Не избежать у вод прибоя
Но говорят если у самых врат,
Кто-то решит всё обернуть назад,
Кто-то - уж тот, кто смерти брат.
И ходят слухи что не избежать запоя, когда такие слухи у прибоя, разносит ветер, море, облака, жизни когда течёт река; изменит знак ли свыше действительность, закон, устой покоя?! Или зачахнет в неизбежности застоя, так вовсе, не узнав её раздробленный фрактал?
Глава первая: Трезвон
Там где дожди сменяют утро,
Где лихость Бахамута вдалеке,
Где по ночам читают сутры,
Живёт хирург Венсан Рике
Вся жизнь его - одно бахвальство
Талантом был не одарён,
И пусть хулил всегда начальство
Сам был он круглым дураком
Спасал чужие жизни редко
Точней, не чаще чем свою
Спускал все деньги на уретры,
И очень уж любил дорблю.
Словом одним - ну, недалёкий,
Он плохо понимал намёки,
Симптомы путал патологий
Больным неверно ставил сроки...
Сурово принимал упрёки,
Не чувствовал души пороки,
Ну вовсе не терпел мороки...
И станом мал и худ щеками,
Будто он голоден веками.
Пальцы бледны, но как богами,
Порой дивил всех чудесами.
То мальчика вдруг вылечить он смог,
Тот что давно отбил все чувства ног.
Потом от ревматизма излечил механика
Нужно понять: от оптимизма - один шаг и паника.
Внезапно он успехи делать стал,
Но я прошу не занимайте пьедестал.
Поведаю я вам о чуде этом,
Послушайте тот третий случай, летом:
Пришло к нему очередное наваждение,
Длинный, холодный коридор и створчатая дверь.
И вновь немыслимо привратника рождение,
Из пустоты весь в чёрном сюртуке, а на цилиндре - зверь.
Чёрный цилиндр с золотистым знаком, звериный знак с частями разных пар, то-ли химера в предверии ненастий, то-ли в бреду подобострастий, кто-то глумиться над верой, как над страстью, превысить значимость КОСПАР.
Венсан Рике был знатным юмористом,
И чтоб прослыть авантюристом, он
Конспирологом-артистом себя назвать решил.
Спешил... уж очень он спешил...
Трезвон! - из уст привратника промчалось - усладно третий колокол звенит, жена от первенца скончалась, а мужу миокард желудочка сулит. И если красные цвета заполня, пока часы двенадцать бьют, семь знаков у заката не запомнят, а старика на паперти убьют - знай, часы знамений опустеют, а время не забьётся вспять - голос привратника стал утихать - с тобой всё будет повторяться, опять, опя-ть, опяя-ть...Исчез он так, как появился и двери отварились...
В неловкой пустоте все мысли растворились.
Глава вторая: звени мой колокол
Вот новый день глубокий сон сменяет,
Венсан Рике свой туалет меняет,
"Всё в красное, все в красное" - всё про себя он повторяет.
Но сути слов привратника он не вменяет. Другие встречи с ним не принесли плодов...
Больной уж сердцем худ, ах чёртов зуд!
Ну что же ты меня мешаться заставляешь,
И что за знаки в полуночный суд!
И как убийство старика у церкви представляешь?
Нет, это полный бред и здравомыслия и судного исхода и сей божественных этюд, подобно завершению существования моей породы.
Никак не разобраться, ну хватит мне в раздумьях сих метаться, нужно мне в клинику вновь отправляться.
В пути хирург на каждого свой взгляд накинул: глядел на бедных стариков, считал количество стяжков и красный цвет читал на ширме.
Он вспоминал названья фирмы и на часы смотрел как мог, везде искал где можно цифры, везде просчитывал итог.
Вот клинику всю озаряет свет,
Венсан всё также не нашёл ответ.
Потолок белый всё собой нагромождает,
Большие окна широтой освобождают,
За ними чёрные вороны гнёзда вьют,
А белки юркие ствол древа стерегут
Внутри больницы медсёстры тут-как-тут
И мило улыбаются, кокетничают, нагло врут...
Ну в общем всё это сизифов труд...
И все это для них как грунт...
Рутины их печаль терзает,
Но лаской пустоты облобызает
И кажется не так уж плохо тут
Венсан Рике во время повседневных амплитуд
Имел свой строгий, но официальный аттитюд
Отчитывать, браниться было ему в пору
Да и способствовало разжижению запора
Вдруг в половине пятого-шестого,
Не избежал знамения рокового
Весь покорёжен, без сознания, мужчина лет так тридцати.
На вид был бледен, плох в состоянии, вот-вот его для бога освети.
нога в разрезах, лицо в порезах и ели виден пульс.
Лодыжки синие, губы сухие, вот-вот впадёт в конвульс.
Желудочек не в состоянии биться! - вдруг крикнул он - и что же делать нам теперь? Разбиться?
Он оперировать не мог, всё пальцы он опять стерёг, боялся вновь печального исхода.
Вот час, вот два, и солнце вдоль уже садиться, ну что поделать, не убиться,
И не сказать что так печален его срок, как излечить у бедного порок?
Он на часы вновь взгляд свой поднимает, десять и семь минут, вдруг в пот его бросает.
Ну как же так? Уж не неужели не успел, и шапочку я красную надел, и кровь из под ребра сочиться, и старика спасти мне нужно устремиться...
Последний шов! Вот и одиннадцатый час пришёл, я вновь семи минут дождался, и до заката пациент мой не скончался. Так что же хочет от меня мой бог!?
И шёпот вдруг раздался -
Он занемог, увы твой час исполнен, старик твой погибает в участи одной, увы последней, роковой.
Ты выбрал жизнь свою, а не чужую. Ты выбрал благо, цели из гнилой, и красный твой наряд смешон, но полно, закат давно уж позади. И как часы начало поздней ночи, так и сомкнуться твои очи. Семь знаков все к семье твоей ведут, увы отец твой счетовод, не цифры, но молитвы богу - его убьют. Прощай мой друг, я смог открыть тебе ворота, но выбрал ты не подходящий ключ, а занавес закрыт и мой этюд исполнен, так насладись собой ещё же пять десятков и треть своих минут.
Венсан во гневе выбежал наружу, дождь лил как будто из ведра
Ну что же ты! ТЫ ЧЁРТОВ БОГ! МОЙ ДОЛГ УЖЕ ИСПОЛНЕН!И ринулся вдруг в сторону отца, он вспоминал что тот в святыне дожидаясь полночи, всегда замаливает у тернового венца,
И просит детям всем своим крупицы помощи.
В дар на прошение его, принять дни срока своего.
В грязи, упав и вновь вставая, бежал Рике не ожидая края. Стирал подошвы в кровь и не сводя он бровь, глядел на яркую святыню.
Но не увидев он конца, упал споткнувшись у крыльца. И голову разбив, весь залит кровью, в конце-концов к отцу он упивал любовью.
Ночь смерклась, дождь проливался вновь и вновь, никто не знает что за замысел у бога.
Но я посланник смерти, мне потому не ведома от мыслей сих тревога.
Мой колокол вновь, третим, прозвучал и шанс на жизнь давно уже исполнен, всех кто грешон - не ровен час, прощал, мой долг решён, на этом полно...
Занавес закрывается
Акт второй
Глава третья : Божественное провидение
Когда услады мы полны,
Не зреем горечи утраты,
Когда не избежать войны,
Мы слепо надеваем латы
Наш кров, наш дом, и гордость наша
Наш орден - гром, для наших павших
Замкнуть не смею я забрало,
Фундамент твёрд моей руки,
И пика и палаш с собой забрали,
Уж сотни литров крови у реки.
Стекает с дола мерзкое создание,
Не знаю богом или дьяволом крещён,
На каждого неверного - расправа,
Ну а на верных - арбалетное ружьё!
Так рассуждал воитель непомерный, неизмеримой веры глубины, он был лишь своей чести верный и не давал он в битве слабины. Корнелий Руберт - рыцарь гордости своей, не то чтоб горд собой, но горделив молчанием. Он совесть знал, не наполнял отчаянием свои и так уж очень редкие слова. Порой от образов болела голова, а иногда мутилось и сознание. Порой мимо доспехов пролетала булава, но цели всё не приходило осознание.
За что рождён...
Чем награждён...
Зачем вся эта бойня?
В детстве крещён...
Но умерщвлен...
Весь залит чей-то кровью...
И капли, капали со лба,
В лесу он омывался болью,
Себя от розг он не щадил,
А раны посыпал он солью.
И вот ещё удар! Ещё!
Чернеет кожа у доспеха,
Но вот есть эдакий просчёт -
Туман уж застилает веко.
А в дымке виден силует, он не знаком нам, это верно, и позади сверкает пирует и чувствуется запах крайне скверно.
Вальяжно крутит он секирой, сверкает в золоте доспех, и свет сплетаясь лишь с горящею папирой, даёт на всё ему ответ:
Звони-иит - протягивает туго - ты слышишь гибельный трезвон? Да, смерть, может, для тебя - порука, но жизнь-то самолично выгнал вон! Дробил ты кости, как кузнец дробит зубило, ломал себя, чтобы ломать других. Ты воин, в этом нет сомнений, нет места здесь иных для мнений, увы, могила - это твой исход, ну, как и всех товарищей поход... Ни одного врага не пощадил! Так сам же не ищи пощады! Ты жил, как жил, ведь было время верил в бога! Зачем же душу дьяволу ты продал? Ответ искал все эти годы, но поздно, от этого кричит в душе тревога? Ты свят, как рыцарь, но не свят как человек, жди же беды, побега жди и чествуй свой набег...
Секира мимо глаз промчалась, и испарилась словно дым, любое действие скончалось, поручен ныне сон коням своим гнедым - всё в голове будто качалось.
Уже не вспомнить сути... все мышцы стали, подобно ртути...
Светлеет рано поутру, Корнелий Руберт в строе, его лицо и едкий грим не предвещает быть в настрое. Какой-же смертный человек, будет в порядке после зноя, тот что в предверии сулит - не избежать потерь им в бое.
Не стал размыслить рыцарь о знамении худом, его и так ждёт смерть и ждёт его поклон, в ногах обидчика падёт, как крепок не был он, и финт найдётся на любой заклон.
Корнелий был давно уже мертвец, не разделял он боли у чужих сердец, лишь с силою сжимал их под конец, чтоб был растоптан у врага любой гонец.
Нет, не садист, услады не чувствовал в убийствах, лишь бог судья его и пристав, а он каков уж есть и истов.
В предверии великой битвы, собрали лезвия и бритвы, на плаце замка всех созвали, больных и чумовых убрали.
О, Орден наш, великий Пересвет! - глашатай прокричал привет - грядёт божественный ответ, всем Иноверцам, и Еретический обед, нам близок сердцу! Они на нашу веру покушались, мы с семьями за это попрощались, Свят дух и свят отец, Свят Пётр покровитель, найдём для этого послания обитель! И пусть любой обидчиков воитель, падёт, и будет награждён губитель, за то что задыхаясь в собственной крови был груб, и пусть испустит дух проклятый душегуб! Победа братья!! Победы Слава!!! Готовьте прочные концы, заколотого сплава!!!!!!!
В ответ лишь крики рыцарей благих:
-СВЯТ ПЁТР!!!
-СВЯТ ДУХ!!!
-СВЯТ ОТЕЦ, НАШ ПОКРОВИТЕЛЬ!!!
Крик разносился через плац, и скрежет лат, словно для всех святых хворой паяц,
С усмешкой осквернил и Библии форзац.
И был доволен этим ныне...
Глава четвёртая: Сражение при Чивитате
Шли долгими рядами, шли по полям веками,
Гулы равнин стяжали штиль бредущий у припаянных холмов. Шаги по итальянским землям, внушали веские сомнения, какие иноверцы в Чивитате, когда у мусульман Сицилия в охвате?
Но рыцарей не сокрушат сомнения, у них нет собственного мнения, они подвластны папе и всем святым отцам.
Корнелий волоча упряжу, пылающего рыжего коня,
Заметил давней гордости пропажу, и меч точился остротой маня.
Провизия давно не в ходе,
А мародёрство честь в походе.
Зачем же только землю грабить,
Людей владений не ослабить,
Лишь гнев их родословный обострить,
Но полно по чужим бедам острить,
Внушая грунту тяжких поступей копыт,
К отряду и пехота прильнуть уже сулит.
В гряду событий что приключатся, не знаю важен ли контекст, но расскажу чтоб вам не потеряться в бреду предшествующий побед.
Тех пор уж Римский папа Лев девятый, желал за битвой той следить, он занял крепость Чивитате, дабы рыцарям похвал судить. Собрал он воинское яство и всех кто верил в свят Петра, чтоб не хулить своё же хамство, нормандцев с территории отбить.
А те в своё же время на склонах решили конницу теплить, чтобы ударить в левый фланг и швебскую пехоту папы в тыл разбить.
Швебы - наёмники, ядро у папы, ну а Корнелий уж не в их числе. Он вместе с рыцарями перед Чевитате, он в правом фланге, он в главном ремесле...
Дальнейшие подробности пожалуй утаю, ведь главное лишь то - Корнелий был в строю.
Широкими и длинными колонами пехота подошла,
Прилипшие друг другу латы смешались с запахом числа,
Уж тысячи голов, на ком-то бритый койф, на ком-то кожи береста,
Швебский отряд наёмников из разных каст и безымянного пласта.
И денно-ночно утекали в пору, сухое небо и невыносимый зной, стояли лишь в предверии когора, люди скреплённые одной судьбой.
Все разбрелись по полю брани в разные места,
Все пехотинцы, как ядро поставил центр у холма,
А позади стояли копья, мечи и топоры,
Все в ожидании приказа или до той поры.
Корнелий в правом фланге и перед Чевитате он стоял,
Все говорили то что их отряд папу и крепость охранял,
А позади правее рук русло реки бежало,
На берегу подвижность их уж сильно отставала.
Ну чтож итало-ломбардийский правый фланг пред Чивитате, ядро и центр их - пехота, примерно сотен семь двуручников в охвате, а позади, левее, союзные отряды, всего шесть тысяч человек при полном - при параде.
Послышался печальный горн - Норманы на подходе, они давно по землям Апулии в походе, всего-то тысяч три и Ричард в левом фланге, а в правом конница подобная фаланге (сравнение)
Холмы Апулии жестоки - обзор немного заграждают, а враг уже своей коварностью стегает.
Стекал игриво, но жестоко и пот со лба и позади река у дальнего притока, хрустели кости под давлением понож, чувства нахлынули, ему знакома эта дрожь - Грядёт великая тревога...
Жара своей ладонью бьёт, не по лицу а в сердце и чувство будто закипает всё и не отроешь дверцу. Пламя в груди, но и огонь давно уже снаружи, плюс тридцать и нельзя мечтать о сладких грёзах стужи.
Вдруг - началось, железная стена и грохот,
Бегут те жеребцы, природе страшен гогот,
Закованные кони в сбруе и слитые доспехи,
Эх, семь десятков килограмм уж точно не помехи...
Летят, как буйволы с холма, как яростные звери,
Все люди, кони - уже знали, грядут великие потери,
Движенье к центру, пехота навострилась, но тут же резкий поворот - всё в корне изменилось.
Гул треска топота копыт - манёвр на итало-ломбордийские отряды, Корнелий ощутил как пошатнулись первые от ряда. Не так смешно когда ты примешь смерть от катафрактов, любой поймёт сколь мало от жизни и до смерти тактов.
Холм был пологий, не высокий и на верхушке виднелся уж плюмаж, Ричард вместе с отрядом - завершает сей коллаж.
И вот! Во истину мгновенье, стальной стены и плоти столкновение! Первый и третий ряд уж замертво упали, другие под ошмётками так без вести пропали.
Корнелий испуская пот и ярый гнев, пытается пробить чужой доспех,
Он видел как те рыцари-милиты,
Под этой грудой в клине и сердиты.
Как копья и кавалерийские мечи,
Нищих топтали и глумились богачи,
И мысли приходили в голову ему -
Что ополчение сзади сделает врагу?
Уж очень долго длился сей кровавый бой,
Шлем и забрало впали с пробитой головой,
Кто-то от боли корчился и был раздавлен вмиг, когда на тело его пал союзника двойник.
Иные и бежать не смели, их руки вместе со щитами улетели. И вязкая субстанция смешалась у реки, Корнелий вместе с ними держался вопреки. Теснили монстры этот бедный люд. Но даже в этой бойне Корнелий чувствовал уют.
Он вспоминал златые рыцаря доспехи, что приходили в наваждении - то были вехи, секира, та что мимо вдруг промчалась, но он открыл глаза - УДАР! Сознание умчалось...
Поток, лишь чувства, боль и устья сток,
Холод в руках, немение в ногах, пророк...
Всё в золоте, будто хоромы самого Харона,
И всё бы хорошо, но горло, как в плену Гаррота и не видать здесь грота на краю природы, в узде сознание у края Горгорота.
Второй уж перезвон - раздался чей-то гомот - несправедлив закон, ты дай ему лишь повод. Конец той битве, весь твой отряд разгромлен, ржавелый стан в огне погибели горит, а разум вовсе сломлен. Где твоя гордость рыцарь! Ты чувствуешь неясность? Теряет смысл крепких слов благую громогласность. Хватит судьбе противиться своей, зарой топор поглубже, не мучай ты гнедых коней, войне твой труд не нужен. Сейчас ты ступишь на тропу и когда солнце встанет, пойдёшь вдоль чащи по углу и неприятель вновь отстанет. Иди пока трава блестит, пока рябеют горы, пока солома на полях хрустит, пока сотрёшь в кровь шпоры. Не думай, просто вдаль бреди, когда исчезнут косогоры, узришь перед собой тогда дубовые заборы...
Почуял нос чужие запахи, внезапно посветлело, небо насупилось, тучи сгустились, погода обомлела:
Груда железа поднялась, как будто из могилы, кровь в ручейке немного пролилась и появились силы.
Корнелий Руберт был крепыш, но крепче был рассудком, из тел в реке сформировался пыж, ох дьявольская шутка!
Колени не сгибались, боль томила их нападки, весь искореженный доспех как груз добил упадком. Пришлось сдирать железо с кожи, пока оно кровило,на шее ров тесня гортань - все мясо к бармице прибило.
И вот последний звон кричит : Свобода от метала! Но странный звук вдали реки и счастье отметало. Как тени на свету плывут и маленький отряд и следопыты в строе.
Нужно идти как говорит наш брат - устав, приказ, уж дело-то простое.
Поднял свой труп отчаянный солдат и двинулся в покое, сейчас тропа, потом обряд - быть может я дождусь прибоя...
Глава пятая: Не приговор
Корнелий был совсем без сил,
Он сделал так, как бог просил,
Брёл длинною тропой, свернул на водопой,
Затем по чаще, по углу, увидел от костра золу, он скрылся у берлоги зверя, и не заметил враг потери, потом брёл по пустым полям, смотрел как в небесах рябеют горы, и отдавал кровавый след он тополям, искал судьбы тупые взоры.
И вот весь истекая кровью, судороги взяли откуп свой, загнулись шпоры от мазолей, и мышцы отдирали слоем слой. Его тяжёлых семь пудов, упали где-то меж кустов. Корнелий полз, он был суров, обязан был исполнить замысел христов, но боль уж поджимала со всех своих фронтов, земля прижала вмиг, без слов. Его был рок таков...
В деревне копошились знатно, семья из трёх: мать, дочь и дедушка старик. Они прибрали тело, им был знаком сей лик. То безымянный воин, серебряно лицо, нет уха, опалены густые брови - не мешкали и затащили на крыльцо.
Они ухаживали нежно, как дочь трепещет пред отцом, Корнелий будто молодея, всё больше виден молодцом. Когда с кромешной тьмы очнулся, вдруг не поверил он глазам, халупа где-то в деревушке и аромат, как для души бальзам.
Всегда помощник по хозяйству, дрова в один он час рубил, в другой ребячился с "начальством", в воскресны дни с роднёй кутил.
Он был как свой, и все его любили, на взгляд порою был суров, но также знали все в трактире, смешон и весел - вот каков!
Шли дни, недели, месяцы в охапку улетели.
К матушке с поклоном, а к девочке с душой, старик был как старшой. И вновь после поруки и в запое, увы было в тот день предчувствие плохое, но он уже давно лежал и был в сонном покое. И вот во сне пришло ему знамение такое:
Трезв-оон - на ухо шепчет дьявольская тень - Восстал из мёртвых, потешил ты свою тоску, но время плату ставить на доску. СМОТРИ на мой златой доспех, не отводи же взгляда!! СМОТР-ИИ, СМОТРИ-ИИИ! Не смей менять ты колоннаду! Ты слышишь? Это брякание у портупеи ножен, бьёт с силой и в тассеты, врезаясь в кожух, всё это очень на тебя похоже. Пришёл доспех твой с прошлым поквитаться, ты рвёшься в бой и суждено тебе здесь умотаться, ты притворишься старцем чтоб доспехи одолеть, но старцем не вернёшься впредь. В последний миг ты вспомни за кого боролся, за чьи-же идеалы ты вспоролся? - затем молчание, прерывисто дыхание и где-то между строк - Но если вдруг познаешь мягкий взгляд - судьба измениться на веки, только не смей тогда скрывать от взора сострадания веки...
И тут же дымка растворилась и дверь в реальность отворилась:
В холодном истовстве своей запачканной натуры, он поднял щит и меч лишь в ожидании партитуры.
В деревне колокольный звон промчался - а чёрный ворон как раз и возвращался.
Корнелий из окошка, что прильнуло наземь, увидел дезертирский стяг и ножны без оказий. Шли проходимцы, примерно десять человек, с желанием стрясти всё что накоплено за век.
Старец сказал - Сядимте! Не смейте дрогнуть, я буду вместе с Севой говорить, им наши силы и воли так просто не сломить.
С деревни отозвались трое и старец был готов, с ним двое крепких старших, поневоле, кивнули головой чтоб отвести скотов.
Корнелий вспоминал задачу: Смотри! Смотри на мой златой доспех! - и в мыслях получал он сдачу, за весь содеянный им грех. Невольно в мыслях он во злато обвивался и видел как на нужной стороне, дворец из пыток и агоний открывался - а бестии кричали вслед - СМОТРИ-ИИ! СМОТРИ-ИИ из злата твой доспех! Не ведаешь ты сих помех, палач у гильотины заключённый, исполни ты закон свой обречённый!
Будто в груди услышал стук, не управлял он силой рук, надел накидку старика, да это ноша нелегка...
Но вдруг пред самым выходом с порога, его коснулась сильная тревога. Отвёл он взгляд и вдруг узрел - глаза девчонки и печальный их удел.
Братец не надо - прозвучало вдруг.Всё растопилось в пламени вокруг. Тот нежный взор и любо сострадание, к такому монстру впредь и в назидание. Не мог поверить и не способен отвести он взор. О милой девы девственный укор. Он вдруг представил как сбежать бы с нею смог, как обучать и охранять, быть подле её ног.
Но знал что у деревни нету сил, а на подходе может треть десятков, кто знает, бога не спросил!
И что желать же, как мне поступить, Сбежать?! Нет - это значит всех убить.
Они вооружены и видно до зубов, что же крестьяне смогут против одичалых псов!
Нет, так нельзя! Нельзя бежать бросив угодья, тогда чем лучше я собаки без поводья?
Прости меня Мадива, плох я в этом деле, такой уж грубый инструмент не нужен милой деве...
Но вот пролилась кровь! И тело старика безжизненно упало.
Тогда не мешкая, вся безмятежность с лица Корнелия пропала.
Он вышел в одеянии старца, скривившись, стал людей в доспехах он хулить.
Вы, чёртовы вы изуверцы!! Открыть вам дверцы!!! Не суждено отребью.Те дезертиры поступились, в насмешке чуть ли не убились:
Старик плешивый что несёшь! Сейчас стремглав ты упадёшь.Другие люди отступились, они в смятении утопились, другие заперлись в домах, нещадно ожидая страх.
И вдруг прямо на поступи к мальцу(врагу), старик прямо перед его ногами пал к концу.
Ты что старик - сказал он, обнажая меч - желаешь голову ты с плеч?Но капюшон накидки слез с лица, пока другие заливались смехом в ожидании конца, Корнелий лишь движением одним, срубил с его лица ехидный грим.
И ВОТ! Теперь второго вдаль летит нога, и третего лишается рука. Другие встали в стойку заметив что противник не старик, он ярый воин, смертник - страшен его лик. Вдруг булава плечо с щитом его пробило, плечо в кусочки раздробило, но он идёт, идёт вперёд, вот голова летит в полёт!
Руби, руби, руби их всех! Так станет лик твой им подобный! - шипел у бестий глас загробный.Он отразил кинжала рык, вонзил он остриё в наплечник, в стык, и щит уже почти в могиле, но он почувствовал что в силе, себя вдруг защитить рукой.
ВЗМАХ ВЕТРА - и не нужна больше рука, что пальцами коснулась потолка и прикоснувшись к небу, в грязи почувствовала негу.
Вперёд, руби, махай мечом, ведь ты на это обречён!
Он сотни жизней отбирал в одно лишь мановение, но отчего же так кричал в то шаткое мгновение?
Семь тел бездушных и трое в страхе пятятся назад, один в отчаянии копьё метнул впопад. Копьё увы, прошло Корнелия насквозь, застряло меж ребра, но после ярость на авось - и конь вместе с владельцем - в ад. Те двое набежав числом пронзили его в ряд.
Ну вот, нашпиленный как еж, гортань течёт рекой, а грудь горит и не в терпёж - прокашляться порой.
Но он вставая и мыча пытал своих врагов, они упали с горяча - один разбился в кровь.
Хромает чёрствый, мёртвый зверь, мешает с кровью грязь, а ночь темна хоть поведи, что выколешь тут глаз.
Последний на колени встал, он умолял простить.
Жаль как всегда, но мертвецу, врага не отпустить...
Чтож, знаю впопыхах, но здесь лежит конец, да пусть опять в сырой земле, очередной боец. Он жил по приставу сводя, времени долгий век, по правде просто не узрел как быстр его бег.
Ничто не истина, но истина есть всё!
Теперь быть может он запомнит это ныне.
И сердце так его грешно, но широко в другом посыле, жаль не заметил он того, пока лежал в могиле...
Я не мечтал дать иной путь, Он дал его в придачу, но не умея сам свернуть, постиг вдруг неудачу. Пусть богу душу посвящал, но так и не узнал его мотивов, был близок к истине, мечтал... но слишком страшно это диво.
На том сниму я свой доспех и может мой посыл невинен, но вместе с ним я путь прожил и буду жить теперь отныне.
Все грохоты я понимал и ощущал волнений волны. Мой долг исполнен, он прощён... пожалуй, да, на этом полно.
Акт третий
Глава шестая : Судьба поэта
Тёмный при-томный век сгущал туман,
Он нёс в себе лишь горестный обман,
Лета ведут нас длинными шагами,
Через судьбу и через боль - исток сей гаммы
ПП - большими буквами сияла монограмма,
Чьи толстые работы словно галограмма -
Но не спешите, здесь не будущий изьян,
Скорее, воссоздатель прошлого был пьян.
Рука творца благоволит творцу,
Один отец даёт похвал отцу,
Всё творчество в помарках тленно,
Знакомьтесь - Нора Мариенна
А псевдоним её ПП, кричал: Пылающий Павлин,
Без перьев пропадал средь городских глубин,
Признаюсь портит прелое название,
Все прочие и пресные призвания,
Да все творцы по своему глупцы,
Они и так к концам сводят концы,
Кириллицей писала та Мадонна,
И всё без гонора - это её икона.
Ладно не буду я речами вас томить,
Нужно немного истины на суть пролить.
Пылающий Павлин была всегда несчастна,
Трудилась словно жизни три напрасно,
Но не могла она свой голод утолить,
Клеймо души поэта не отмыть!
Чем больше на несчастие страдала,
Тем паче, в текста'х она сияла,
Видимо таков её был рок,
На все терзания урок.
То на собрание пиитов опоздала,
На месте ровном вдруг упала,
Иной раз выплатить оброк,
Совсем не успевала в срок,
Дождь льёт в погожую погоду,
Или машин поток встал в не угоду,
Перевернула кошка вдруг лоток,
Или замкнул внезапно переменный ток.
Всё это повседневные несчастья,
Что с ней случались в одночастье,
Никто поделать с этим ничего не мог,
Друг дорогой в её тридцатилетие занемог.
Все люди кто ходили подле рук,
Слышали как бился смерти сердца стук,
Другие говорили о законе Мёрфи,
Иные вовсе как о Карме-Полиморфе,
Словом одним считали что она подобно гаче, за все поступки, мысли и грехи карает неудачей. Жаль только то что зримые знамения охватывают все её владения...
Итак, шестого месяца в тринадцатом числе, в день, кажется, что пятницу, сидя в своём седле, на мягком кресле, словно на коне, Нора держала свой блокнот в руке:
"За что мы рождены на свете,
Быть может нам ответят дети?
Или спросить нам их отцов?
За что мы рождены на свете?
Нас бросили в этой карете,
По этой колесить планете,
Но почему вручив нам плети
Не можем отыскать концов?
Запаянные рты и сшитые детали,
Мы заменили всё о чём мечтали,
Колючей проволокой обмотали круг,
И посмотрите кто теперь вокруг?
Одни лжецы, предатели и лиходеи,
Законы жизни вместе с ними запотели.
Я так желаю протереть их запотевшее окно,
Чтобы увидеть небо, а не глядеть на дно!
За что мы рождены на свете?! -
Кричали "жертвы" в мусорном пакете,
Спросить забыли мы во имя справедливости борцов?
За что мы рождены на свете,
О чём писал творец нам на мольберте,
От паперти, страданий и до самой смерти
От общности и святости, до мест где обитают черти.
На разделение всех самок и самцов.
Делить мы смеем, разделяя,
Судить мы смеем, понимая,
Но разделять, не боль вольны,
Или судить, тех кто больны,
Больны все те кто понимают,
И власть гнилых не принимают.
Запомнить заставляют паству:
Жизни желаешь? Разделяй и Властвуй!
Так что же мы хотим на этом свете?
Принятия, судьбы иль вести о комете,
Что пролетая тысячи веков в завете,
Падет на головы наших творцов?
Спроси у тех кто больше не откроет ртов,
Как лихо закидали могилы братской ров.
Как стерегли от собственных соседей кров,
И убивали, в счёт вводя количество голов.
Забыли уж совсем, вы тени проявить на свете,
Забыть забыли, нет, не помнили вы эти,
Концы, что бить вас до крови желали плети, за то что обрекли существовать на свете..."
Отпрянув от письма, всплакнув и протирая все в мозолях руки, она решила что весна прекрасна в деловой поруке.
Вот вот весна - подумала она - быть может все пройдут невзгоды, я так корпела эти годы - достала книгу с пятнами вина - моя любимая работа, в пыли, но в ней моя забота, есть в этом и моя вина. Увы, но не закончена одна деталь, мой сон закончился и я не знаю в чём мораль. Я ощущала мягкое тепло и знала то что моя роль, ведь тоже ремесло. Желала я познать, ведь какого оно? Так тяжело себя же мнить творцом, для всех быть - матерью, отцом. Но отчего-же в мыслях сих витая, я чувствую как будто таю? Вершит ли правду человек? Или над ним есть что-то боле, и если есть то в чём же виден бег, его судьбы и рока, его боли? Ведь неужели он один страдал и потому страдать всех назначает. Что ради этого отдал? Зачем он будущим вещает? Ведь неужели длань его, ночами нас не укрывает, она лишь только для того, что миги жизни назначает? Мне очень страшно за него, он подавал когда-то виду, что тяжек долг скрывать любовь или копить свою обиду? А чувствует ли вовсе что-то он? Быть может это скрежет иль воплей стон... я знаю то что мысли эти моветон, но на душе я слышу этот гибельный субтон...
Вокруг астрал весь почернел, край комнаты во тьме пустой сгорел, Нора застыла и ум оцепенел, лицом к лицу Привратник на деву посмотрел. Застыло сердце времени, и часовой оскал, весь в бледных механизмах он себя не отыскал, и не успев преобразиться молвил не впопад, ну а затем обрушил знамений водопад:
Второй уж перезво-он - послышалось в молчании утех - Ты в прошлом совершила тяжкий грех, и оттого так тяжело твоё отчаяние, тебе дан выбор - искать и вспомнить всех, или во мраке вечное молчание. Судьбою тебе стать - тем кто печали и невзгоды одолеет, но в них погрязнет, словно в бездне и сердце почернеет. Клейми меня своей косой, всю желчь направь достойно, увы не властен я судьбой, не властен своей кровью. Моя печаль гнетёт зенит, а я несу то что твердит, во мне чрез край прольётся болью, и я смотрю на этот миг, крушась над собственной неволею. Ты родилась пятым числом под знаками в Нептуне, отдала десять оборотов колесе фортуне, и девятнадцать классиков прочла ты накануне, тринадцатым числом в седле была ты повитуньей. Идиллия трезубцем встать, и с двух сторон лишь колья, и от судьбы не убежать с твоей большой любовью. Желаешь ты, своей мечтой стать словно Каллиопа? Но предпочтешь тогда корону не снимать до гроба? Вдохни чудесный аромат ты дева пассифлора, прикажут маски не снимать, вдыхая пары хлора, вкушать нирвану будешь и узо в огромном штофе, но знай не отыскать тебе покоя на Голгофе... - раздался гром, от злобы небеса дрожать, вот-вот в пространстве дыр не избежать, вокруг темно и некуда бежать, дождь бьёт в окно и руку к сердцу не прижать - Ступай, найди ответы на краю, ступай, я от Давидовой звезды секрет не утаю. Ищи, везде ты сможешь отыскать мой след, тогда найдёшь в кромешной темноте ответ.
И Мариенна выбегая прочь, увидела как дверь судьбы - пожрала темень ночь.
На улице шёл сильный дождь, гонял он вихри прочь
И в небе яркая звезда зияла - теперь никто не сможет мне помочь - в страхе руками лишь себя объяла.
Глава седьмая: Третий всадник
Долгих раздумий возвышать, и мерить то мерило, что неспособно убежать, да и давно не в силах. Раздумья вновь смешались с дымкою густой, нет времени у нашей девы на простой.
И постепенно стали приходить во снах, и голоса терзали душу, они рычали, вили страх - но им не вырваться наружу. Нора мотаясь средь больших оков, пыталась оглянуться, но правда не придёт во снах - ей нужно обернуться.
И сотни записей и книг, что прочтены в мгновенье, вернули этот шаткий миг - оно освобождение.
Она вдруг ринулась к письму и неустанно пела: Я твой ответ в сомнениях найду, но наставление пенно! Кто скажет мне горе-творцу что в жизни это тленно?
Но вдруг тут вспомнила она - Любимая, ведь книга! Она лишь для меня одна, вот это точка сдвига!
Открыв терновый переплёт и пожирая взглядом, внезапно вспомнила нюанс - а кто это был рядом?
Какие строки в памяти видны, что за грядут знамения - Я ведь не помню НИЧЕГО! Вот глупые сомнения!
Открыта первая строка, страшит даже страница - о боже что это? - в незнании божественна десница.
Теперь читая первых строк, не узнаёт она свой слог:
"Мы все не ведомы судьбой,
Наш лик лишь предрассудки наблюдает;
Прекрасен вид усеянный борьбой,
Но той борьбы исход никто не знает
Кто-то страдает, плачет, убеждается в обиде,
Кто-то ликует ожидая чей-нибудь провал,
Никто не знает... в каком же будет виде,
Нам принесён очередной и злой трагедии обвал..."
Но вот теперь познав беспамятства свой титул, решила оглянуть что вбито в Авантитул:
"Прильнула головой ты к камню преткновения и попыталась удержать то шаткое мгновение, первый мой звон был так давно, что память в паутине. Твой тяжкий грех в седьмом кругу, стал вечным бы отныне, но я позволил взять тебя, всех вопреки уныний, знай, рано посвящать свой мир печали и гордыне.
Нарушил я святой закон, обрёк своё я кредо, но ты жива и мой поклон, что дальше я не ведал... страдаешь по моей вине, поверь страданья вволю. Но вспомни что я жил извне и тоже жил я болью. Сейчас творец желает крах, небесный стан грохочет, молю же разнеси сей прах, что истину закончит."
А за окном шторм бушевал, метал он город по просторам,
Трагедию разгадки проживал, ветра скакали хором.
Коло'сс с интригой наблюдал, как твердь и оземь разобьётся,
Когда у Тюхе шанс пропал - в ухмылке Астарот зальётся.
Пылающий павлин блистать здесь должен верно, когда все существа свою сгустили скверну. Они смотрели на несчастные владения, и в её голову влезали страшные видения:
На четырёх конях летели все знамения, На четырёх грехах мы видели сомнения,
На чёртов колесе погнались через прерии,
На чёртовом одре мы возлежали мнение,
На четырёх цветах и в чёрном одеянии,
Ты превзошла свой страх - вот время покаяния!
Держи весы в рука-ах, не изменяй создании-ю, в чернильных лепестка-ах, дай право воздаянии-ю - шептали небесам, навязчивые певчие, молчали полюса и ждали мысли млечные.
Накинув вороной наряд, и рясу,
Прихватив мерил весы, поддавшись гипнотического транса плясу, Нора почувствовала движение косы:
ТРЕЗ-ВООО-ОООН!! - бились колокола об ветхие горнила, глуша свой пылкий стон - это манил Зефира грохот их эфиром - себя ты в вечной полосе давно уже познала, считая сколько было бед ты жизнь не потеряла, сегодня будет суд конца, казнят концы от срока. Участь моя полна неведомого рока. Когда слились тогда в тот день, ты всю историю впитала. Подходит час, так погрузись в глубины тёмного портала!
И в бледном одеянии с косой, Привратник запустил часы затмений, тем самым отменив пророчества знамений.
Осталось два часа и объявит забвение, пиши моя краса, пиши своё творение!
Глава 8: Привратник
Среди пылающих полей, где жизнь цветёт у финиковой пальмы
В кругу засушливых морей, земель прочнее римской пармы,
Стояло царство предков всех, что обжигали глину в водах,
И имена на кирпичах, хвалили царство в своих одах.
Ах! Плодоводство той земли, было прекрасно и отменно, однако, человека надобность руки, дало прозреть сквозь почки не мгновенно.
Причудливые времена, где вся иерархия в общинах, и право праведных решал, тот кто заслужен чином.
Старания свои бросал, каждый кто мог суда бояться, точнее, каждый уважал, и власть, и должен был признаться.
Заслугами им в рай дорога, а провинившихся карали строго...
В ту пору жил всеми любимый Уммиану, Амвфелий сын Нимврода - имя этому смутьяну. Он архитектором великого ума, был назван, хотя на деле та ещё он язва.
Сноска для понимания иерархии и терминологии РЕКОМЕНДУЕТСЯ:
"Высшая элита:
· Шарру (Šarru) — Царь, верховный правитель и главный жрец.
· Раб бани (Rab banî) — «Знатные», «аристократы». Включала высших сановников, военачальников, наместников.
· Энси (Ensi) / Шакин теми (Šakin temi) — Правители городов и областей.
Свободные граждане и горожане:
· Мар бану (Mār banû) — «Сын знатного», полноправный гражданин. Аналог старого «авилума», но с большим акцентом на зажиточность и статус в городской общине.
· Ал-Нашпарку (Al-Našparḫu) — Городские старейшины, совет.
· Уммиану (Ummiānu) — Ремесленники, мастера, писцы. Ценная, высококвалифицированная группа.
Зависимое население:
· Ширику (Širku) — «Посвящённые», царские и храмовые зависимые люди. Не рабы, а прикреплённые к земле или службе работники, получавшие надел. Ключевая рабочая сила для масштабных проектов.
· Арду (Ardu) — Раб в классическом понимании (личный, домашний).
Иные группы:
· Хупшу (Ḫupšu) — Воины-колонисты, получавшие землю за службу.
· Наш-банду (Nāš-bandi) — Дословно «носящие повязку/знак», возможно, государственные рабочие или мобилизованные по повинности."
Терминология:
1. Машку (Mashku) — Сани-волокуши. Это был, вероятно, основной наземный транспорт для перемещения кирпичей и блоков по строительной площадке. Представляли собой деревянную платформу на полозьях, которую тащили люди или быки. Эффективны на утрамбованных грунтах и глине.
2. Колесные повозки — Использовались реже из-за отсутствия хороших дорог и тяжёлых колёс, непрактичных на глине. Общий термин для повозки: наркабту (narkabtu).
3. Строительная нить и отвес — Пиру (pīru) — веревка.
4 Строительная «лопата» — Марру (marru) — инструмент в виде мотыги или тесла для работы с глиной, землёй, битумом.
5. Плотницкие инструменты: Пила (шашшару, šaššaru), бурав (патару, patāru).
6. Артели - бригады рабочих, иногда упоминаются как Наш-банду, но только в узком контексте
Организация процесса:
Рабочие выстраивались в цепочки и передавали кирпичи из рук в руки или поднимали их по насыпным пандусам на верхние ярусы
Он Арду ненавидел на уделе, хотя и никому не было дела,
Ширику своим видом прятались в глазах, не долог путь для них в Барзах.
Всем знатным он дорогу уступал, но исподлобья всех их знал.
Истинной власти явно не вкушал, да и далёк был пьедестал.
Но вот однажды пролетела новость вдруг: сам Шарру собирает всех вокруг, великий царь с прошением идёт, его всевластие преобразить в почёт.
Суть была в корне проста, глашатай считывал с пергамента листа:
Шарру отнюдь глаголет вам, собрать величества вигвам, кто сможет воплотить мечту, получит зодчества молву. Мардук - великий наш отец, велит раскрыть мораль сердец. Кто сможет возвести скрижаль, награды, славы - нам не жаль.
И загорелся вдруг Амвфел - задумаю такой надел! Я превзойду закон царя и получу путь в небеса, минуя всех оков...
А замысел его таков, что человек не мог постигнуть бога оду, и оттого ему всегда давали лишь свободу. Заложен главный смысл и передан в природу, что властен только тот кому неведома тревога роду. Да, выбора никто не дал - он знает грани плода. Но выносил тот человек и теплил год от года : чтобы за место одного, родить другого бога... дальнейших замысла идей не требует и слога, как может воспротивится вода у огорода, так и
к несчастью такова людейская порода.
И долгие он ночи на пролёт, пытался мыслей уловить полёт. Рассчитывал аршины пьедестала - но вновь конструкции не стало.
Нужно построить зиккурат, чтоб САМ ТВОРЕЦ тому не рад, но нужно просчитать диагонали и пронести большие дали, на небе и земле чтоб знали, что значит истинный Этеменанки зиккурат!!
Почти закончен его пласт, увы никто похвал не даст, здесь царь нашёл иного мнения, нашёл другое он творение.
И подготовки начались:
"Первый этап"
В начале было слово, никто не знал порядка и другого. Астрологических сомнений, не утешал пророк всех рвений, чертёж был плох среди горений, землетрясений, осадных и других пленений.
"Этап второй"
Ширику позаботились над знанием гонца - слепить из глины и обжечь кирпич, которым нет конца, и возвести на них, название царя-творца, но чтобы не порочить его доброго лица...
Разрыть с месторождений битум, потом найти для ран и критмум.
Доставить с дальних далей кедр, всё подготовить для людей и недр.
Амвфел был не доволен, два года шли не в волю, столько труда и с чистого листа, но Шарру не приклонен. Уж пятый иль седьмой чертёж - жрицы не дали право, восьмой, десятый - ничего, Раб-Бани только рады, тринадцатый, семнадцатый - ну это просто трата... однако всем стараниям приходит и оплата.
Дватцатый! Вот оно, избавит от любого в плане и на практике зассора, велит ему прийти в дворец второй Новухо-доно-сора!
И отчитался, и умилялся, и умолять он мог, ну вот настал третий этап, Амвфел его пророк.
"Третий этап"
Прошли все подготовки в пору, знамение настало объявить, сегодня начинается зикр хора, которая имя Мардука способна осветить.
Надсмотрщиков приставили к бригадам, расчистка для земли и вал, фундамент и конечно сердцевина - вне всяких там похвал.
Но Амвфел сын Нимврода, все сборы созерцал - идея равна почёту рода, он бедности не знал. Впредь погонял Ардуков в десятки раз сильней, артелям замечания он делал всё ясней:
Эг-о! Куда ты марру крепишь, ты нам весь грунт расцепишь! А ты куда пошёл? Ты куппу там нашёл? Крепчей держи шашшару, как справишься с патару? - всё было лишь потехой, не избегал он смеха - потуже пиру, туже! Ты глупый иль простужен? Машку бери, за лямки! Наркабту разгружать не в ямку!
Смеркалось небо и мрачнело, потом светлело, коченело. Шли годы, стройка тоже шла, готовы и дренажные каналы, на зарево спускалась мгла, впишут устройство мануалы.
Семь ярусов идущих вверх чтобы достичь верховного кадила, но в пятый год напасть пришла казна надстройку прекратила.
я вам прошение пишу, о ВСЕВЕЛИКИЙ наш правитель, я крайне низко ВАС прошу, пересмотрите наш обитель. Постройка выдержит напасть, ничто не даст ей так упасть.
Достойнейше ВАШЕ великое сознание, не посчитайте наглостью, но знание, вершины и углы должны составить две сотни и двадцать два локтя, не уменьшайте исчесление, ВАМ чудно будет то мгновение, когда узрите ВЫ творение, ВАШЕГО скромного творца. Волей-неволей снисхождения потребуют ВАШИ владения, для ВАШЕГО высокого парения, во имя феномен-явления и краткосрочного свершения меж измерения моста.
Отнюдь ответ давно медлит, погода не благоволит, приостановлены работы, до дня... ну кажется, сейчас, субботы.
Амвфелия сына Невмрода гневила судьбы природа, он не искал другой заботы и сам решил взойти на высь.
"Этап четвёртый"
Этапов стройки было пять, но два последних Амвфелию не в счёте. Решил в коварном он расчёте, раз царь его с ответами томит, самостоятельно свершить всё счёты и по ступеням восходя как содомит, вверх протянуть, сплести канат из пиру, подняться и отстроить вверх, свою не малую сатиру, и быть тогда всех выше, ВСЕХ!
Долгий процесс ему не в пору, он опуская камни вниз, сам возлагает новому раствору, засохнуть на вершине мора, подобной нечисти Содома и Гоморра, готовит дьявольский реприз.
Но у ветров, дождей и грома иной приз, ни разу над творением Невмрода не учащался бриз.
Метали в сторону его качели, срывали клочья поносок об углы, темнели кирпичей все золочения, вихри тягали глупости молвы:
Что каждый вечер посреди невзгоды, глупец всей вопреки природы, уже почти круглые годы, на зиккурат таскает волуны.
Но всё же как и сказано то было выше, старания достанут крыши.
В последний день его творений, добился он своих волнений, вот-вот достигнет он конца, во имя славного словца!
Когда ногой на поступь встал небесного порога, гром молний всё распоясал и огласил он строго:
- Нарушил ты святой закон, нарушил его чтиво, теперь ты станешь палачом, узришь как гаснет сила. Игральной костью у судьбы ты будешь восхваляться и вновь познаешь суть молвы - молить, но не меняться. Ты станешь высотой над всех и всеми кто бояться - затем уже презренно - Нет! изменить не сможешь ты, всегда что неизменно, не будет жалости к тебе, а пребывание - тленно. Запомни! Был один телец, за ложью нёс всем правду, второй мечом рубил сердец, примкнул он к авангарду, третий всегда от жизни требовал преграду, ну а четвёртому и ад и хаос времени в награду... Когда весь пазл соберёшь, найди себе ответы, зачем же жить и погибать по моему завету...
Молний парад дорогу преградил пред небесами, а то что кара хуже всех вы знаете и сами. Скатился по пологим кирпичам он своего творения, и тело в сплющенных местах - забавное пленение.
Но после жизни есть места что хуже созидания, чистилище и суть проста - есть мука ожидания.
Он не попал на небеса, землёю жить он тоже не достоин, теперь он заперт навсегда глядеть в вселенские устои. В этой стезе он даже не судья, какой уж там - не исполнитель. Амвфелий в заточении креста - всего-лишь обвинитель.
Желая изменить свой рок, он получил большой урок:
Мучения сожженых дивиц во имя бога;
Страх что отец-садист войдёт и встретит у порога;
Пытки десанта у врага, что пыток не достоен;
Город и дом святых-отцов чумою упокоен;
Огромной свастики поход за разделение власти;
Чей-то разбитый черепок на рыболовной снасти;
Болезней, расчленья главари; крестовые походы;
Убийства во искупления вины; пиратства пароходы;
Грабёж, насильственная смерть, над кем-то надругались, и вот признание вины, пощаде ухмылялись...
Привратник среди этих строк:
- Я ставил на себя порок, я видел эти ссоры, боялся разделить свой срок, знал дьявольские своры. Но неужели вопреки все смежные сомнения, меня к порогу привели - желания забвения? Но вот я отыскал всех тех, чьи души неизменны, Венсан мне яро показал как ложны мои вены, Корнелий болью искупил извечные страдания, а Нора огласит моё греховное придание... Теперь настал и мой черёд покаяться в содеянном, и между миром этих строк искал одни сомнения, но вот на смертном я одре желаю искупления. Я был глупец, я был невед, достоин я пленения!
И раскололись небеса, объято небо пламенем.
Привратник был подле творца, грядёт его изгнание.
Нарушил грань мирских богов и восседая в камере, он сам обрёк страдать юнцов во имя понимания.
Он спас того кто обречён на вечные страдания, беспечно в траур обличён большого одеяния.
(Привратник продолжая, взор к зениту обращая):
Я говорить с тобой не смел бессмертное создание, меня в гордыне уличил, зачем же боле мании? Я буду впредь тебе служить с благоговением, но пощади кого лечил от греха ты падения. Я всласть почуял ярый пыл твоих нравоучений, Молю избавь всех остальных от дьявольских мучений...
И вдруг притих кары зенит, восстало вновь молчание и в этот краткий жизни миг пришло и окончание. Бледный невольник и с косой исчез средь озарения - Нора почуяла приют святого откровения.
(Нора продолжает записывать):
Я поняла что наш уклад, хранить в себе страдание, не требовать кары небес иль правды воздаяния...
Мы не должны грести сквозь боль, по рекам помыкания, через неё мы свою роль, отыщем мы призвание. Я обрела души покой, и неудачи скиния - Уж лучше творчества запой, чем горести уныния!
Я пропущу сквозь этот текст презрение к терзанию, и пусть закончен путь сердец к духовному признанию, я буду дальше ввысь плести тенету провидения - На свете только те грешны, кто против сотворения...
Привратник был большим глупцом, но принял наказание, он стал для всех мирских борцом за наше покаяние. Нести я буду только жизнь, пусть грязная, но сеяна, я страхи в силу превращу на этом дело сделано.
Чтож я исполню волю за того, чьё место требует признания, смогла я тайны обрести кровавого познания.
Привратник может быть томлю, прости, эмоций буря - волны.
Твой долг исполнен, Ты прощён... теперь, на этом полно...
Спасибо за чтение
Вернуться к книге