Приключения поручика Румянцева

Казна гетмана Мазепы

Золото жизнью своею живёт,

Спать многим спокойно оно не даёт.

Особо, когда оно здесь, под рукою,

Тревожит, волнует, лишает покоя.

Каждый желает жить не тужить,

На золото лапу свою наложить.

Походом ходил князь Голицын на Крым,

Гетман Иван Самойлович был с ним.

Постиг экспедицию эту провал.

«Гетман виновен!» — Голицын сказал.

Был гетман Самойлович власти лишён,

Григорий, его сын, в Севске казнён.

Мазепу на гетманство князь продвигает,

За взятку щедрейшую власть обещает.

В селении, что на реке Коломак,

Принял Мазепа тот гетманский знак.

Он с Царством Московским скрепил договор,

Урезав права казаков с этих пор.

Казну Малороссии, в свой же черёд,

Москва поделила и гетманский сброд.

Мазепа наследным не был феодалом,

Хоть Рада пред миром его избирала.

Из окон московских царь власть утверждал,

И факт этот гетманский дух угнетал.

Мазепа Иван человек был богатый,

Земли имел, и палаты, и злато.

Царь Пётр наградами не обделял,

Частенько Мазепе дары присылал.

За годы в казне накопилось добро:

Червонное злато и светло-серебро,

Посуда, трофеи, утварь богатая...

Но ждала сокровища участь, проклятая!

Ввязавшись с Петром-государем в войну,

Решил увезти сей изменник казну.

К бегству готовясь, скрываясь в тумане,

Он деньги казачьи себе прикарманил.

В Батурине бросив своих сердюков,

Казну прихватил, да и был сам таков.

Мешки и бочонки монет золотых

Увёз под охраной в подводах простых.

Там были дукаты чеканки чужой,

И талер тяжёлый, ефимок литой,

Червонцы, цехины султана, рубли,

Денег немало тогда увезли.

Блестели каменья, рубин как пожар,

Оружие было — войны грозный дар.

Веками копилось, дарилось, кралось,

Но вмиг по карманам чужим разошлось...

Клялся Мазепа лишь шведам служить,

Карлу казну не забыл предложить.

Гетман, измену, когда совершал,

Думал, корону себе покупал.

Но шведское войско постигнул разгром,

Мазепа в Бендеры удрал с королём.

Теперь он в бесславной могиле лежит,

А Карл у султана в Бендерах гостит.

Царь Пётр гордится военной славой,

Шведское войско разбив под Полтавой.

Часть денег двенадцатый Карл в долг забрал,

Что-то приспешникам гетман раздал,

Что-то казаки в Днепре утопили,

Что-то украли, а что растащили.

Наследник Мазепы

Помер беглец, не имея детей,

Племянник его, Войнаровский Андрей,

Наследником дяди себя объявил,

На гетмана злато права предъявил.

Андрей Войнаровский царю присягал,

Но, предав присягу, со службы удрал.

В Бендерах он с дядей, когда проживал,

В турецких владениях интриги сплетал.

Изменник на службу к врагу поступил,

И этой измены царь Пётр не простил.

Мазепинцы, что из Бендер разбежались,

По странам Европы годами скитались.

Погрязнув в цепях неподъёмных долгов,

Подачек просили у чуждых дворов.

Метались они, документы меняя,

Вертелись как звери, следы заметая.

Пытались Петру-государю вредить,

И против России союзы сплотить.

Андрей Войнаровский как заяц петляет,

Но знатных дворов его тень укрывает.

Беглого пана, изменника-вора,

В Гамбурге ждала графиня Аврора.

Ей шёл уже шестой десяток лет,

Но был в ней шарм, влиятелен и сладок.

В её судьбу Андрей влетел, как свет, —

Хоть на смазливых дев был шибко падок.

Навек пленившись паном-Андрианом,

Аврора скрыла бегство за интриг туманом.

Сам Август, царь саксонский и кумир,

Пред этой фавориткой робко таял.

Интриги дамы оплели весь мир,

В Европе дипломатию пугая.

Вольтер графине посвятил слова:

«То двух веков прекраснейших глава!»

В доме своём беглеца приютила,

По раутам светским Андрея водила.

Повел себя пан как большой обормот:

Бросив жену, с фавориткой живёт!

Замки мелькают, интриги, кареты,

Любви и мазепинских денег секреты...

Но грозная царская тень нависает,

Развязка тот бурный роман ожидает.

Доходят доносы до царского слуха,

Опять зажужжала изменников муха!

Царь разозлился, узнав про обман,

Хлопнул ладонью, аж дрогнул стакан:

«Не смеет иуда Россию чернить!

Смутьяна схватить, привезти и казнить!»

Был вызван Румянцев, поручик лихой,

Покончить навеки с враждебной гурьбой.

Лишь только на небе блеснула заря,

Поручик в седле по приказу царя.

За проходимцем пустился в погоню,

Подковами цокают сытые кони…

Захват

Гамбург вольный, порт торговый,

В дымке кутался рассвет.

Шпилей строгих силуэты,

Фонарей мерцает свет.

Шум дождей над Эльбой серой,

Стук тяжёлых башмаков.

Здесь хранят седые камни

Тайны канувших веков.

На причале пахло солью,

Крики чаек, звон монет.

Тут зашёл в таверну ночью,

Кто объехал континент…

В этот город вольный, сонный

Изволил наш беглец прибыть:

С Карла шведского дукаты

Рассчитывал он получить.

Румянцев беглеца нашёл:

Сменил кунтуш он на камзол,

Лица не видно в парике,

Но четки он держал в руке.

Те чётки гетманские лихо

Он в руках своих крутил,

Этой знаковой привычкой

Сам себя и проявил.

Был схвачен беглец. И поручик лихой

Руки ему заломил за спиной:

«Гнался за тобой полмира,

Ждёт тебя палач с секирой.

Что дрожишь как пес у стенки,

Будешь говорить в застенке!»

Графиня Аврора, забыв про покой,

Писала монархам дрожащей рукой.

Молила, в слезах умоляла суды,

Спасти фаворита от страшной беды.

Потерявши друга, Кёнигсмарк рыдает,

Подлецами, трусами магистрат считает.

Власти града Гамбурга пытается сломить,

Чтобы друга милого у царских слуг отбить...

Судей критикует, властям кричит в ответ:

«В подлости великой виновен ваш совет!»

В Европе поднялся немыслимый шквал,

Магистр возмущённый от дерзости встал:

«Поправ суверенность, сорвали покой,

Царь Пётр воюет разбойной рукой!»

Узнав об аресте, решил магистрат

К воротам посольства поставить солдат.

Пленника чтоб не могли увезти,

К зданию пушку велел подвезти.

Царь шлёт ультиматум: «Не выдадут вора —

То царское войско прибудет для спора!»

Напрасно графиня кричала: «Позор!»,

Для Гамбурга Пётр — не купец и не вор.

Сидел Войнаровский в подвале посольском

И что-то писал на латыни, на польском.

Притих магистрат, заседает совет,

Но смелости в сытых чиновниках нет.

А градская стража, что дом охраняла,

Порох в бочонках в окне увидала.

Румянцев велел подпалить фитили,

Заметив, как пушки на дом навели.

Сказал он судейским: «Коль двинется рать,

Иль пушки посмеют по окнам стрелять, —

То я, не теряя минуты, без слов,

Взорву предоставленный городом кров!»

Поручик готовит побег настоящий,

Изменника слуги запрятали в ящик,

Петру будет пленник доставлен живьём.

В карете посольской с «особенным» дном.

Побег из Гамбурга

Над Гамбургом ночь, далеко до зари,

Жиром китовым коптят фонари.

Ворота посольства и сонная стража,

Многие пост свой покинули даже.

Вниманья стражники не обратили,

Как петли ворот слуги маслом полили.

Хлыста был шлепок, дверцы резко открылись,

Морды коней из ворот появились.

Шлагбаум-доску сокрушив на пути,

К воротам близ дамбы карета летит.

Нахлёстывал кучер четвёрку коней,

Лишь искры летят от подков и камней.

Из ближних подвалов и злых кабаков,

В факельном свете, под блеск тесаков,

Тёмные тени к воротам бежали,

Створы открыли, а стражу прогнали.

Был голос в ночи: «Торопись, не зевай!

Засов поднимай, ворота отворяй!»

А кто попытался оружье достать —

У врат городских оставался лежать.

Налётчики, что у ворот появились,

Все как один, в темноте растворились.

А стража, карете вослед замирая,

Вставала с земли, синяки растирая.

Ободья колёс грохотали в тиши,

У врат городских ни единой души.

По камням дорожным карета несётся,

В ящике пленник-изменник трясётся.

В путах он бился, пытался кричать,

Да кляп не давал ему слова сказать.

Стражники срочно пустились в погоню,

Пугают в ночи обывателей кони.

Ночное шоссе под рогатой луной,

По стороны обе — всадников строй.

То Меншиков, с большим отрядом,

Стоял у Гамбурга уж рядом.

Бушует в Гамбурге скандал,

Но Пётр на магистрат плевал.

Царь магистрату пригрозит,

Что в прах он Гамбург обратит.

Коль шляхтича не отдадут,

То царские полки придут.

В погоню высланный отряд,

Увидев драгун, возвратился назад.

Финал

В день праздный, именин царицы,

Изменник привезён в столицу.

Царь лично проводил допрос,

И взгляд его метал перуны.

Пётр ультиматум произнёс,

Задев расчётливости струны:

«Казну Мазепы мне отдай!

Тебя не тронут палачи,

Вернёшься ты в родимый край,

Лишь выдай от счетов ключи!»

Не выдав тайн своей казны,

В цепях он милости не ждал.

Но за изменника-врага

Царицын голос прозвучал.

Жена государя, России царица,

За узника всё же смогла заступиться.

Мужа сумела она уговорить —

Не стал царь предателя смертью казнить.

Был приговор царя суров:

Иуда жизни не лишился,

Но средь снегов и вечных льдов

В Якутске дальнем очутился.

В забвении, дальней ссылке,

Он век свой коротал.

О том спустя столетие,

Рылеев написал.

Румянцев, лишь только вернулся в столицу,

Приказ получает немедля жениться.

Сам царь офицеру невесту избрал,

На свадьбе поручика даже гулял.

Был дедом невесты боярин Матвеев,

Тот, что убит был стрельцами-злодеями.

В чине Румянцев имел повышение,

Новые ждали его поручения!

Сын гвардейца

В окошко замерзшее свет зимний лился,

В семье офицера ребенок родился.

Назвали Петром — государю вослед,

Рос он для будущих славных побед.

Сын-полководец прославил семью,

Отца своего превзошел он в бою.

Годы пройдут, и как грянет война,

И Румянцева-сына узнает страна!

При Ларге, Кагуле настигнет врагов,

«Перун у кагульских крутых берегов!»

Каре его турок изгнали впотьмы,

Стал он грозой для османской чумы.

Сквозь пламя сражений, сквозь порох и дым,

Дунай покорился знамёнам родным!

Для турок-врагов полководец был страшен,

В награду был титулом громким украшен:

С тех пор Задунайским фельдмаршал прозван,

Блеск славы Державе родной дарован!