Праздничный пирог

Часть 1

- Ты помнишь это? - Что? - Весну, первые лучи солнца... - Нет! - Твоя жизнь еще не закончена, не бойся. - Я больше не хочу быть здесь. Ужасное место. - От алых стен до потолка в твоей крови... - Не продолжай! У меня нет сил слушать это! - Светят первые лучи, и ты живешь... - Хватит! - Вспомни!

От алых стен до потолка в твоей крови Светят первые лучи, и ты живешь. Живешь внутри, Снаружи только ложь. Тот мир, он не объятен, он велик! Его не трожь! Над головой твоей кровавых стен Кровавый мерзкий плен. Иди ко мне...

- Ты помнишь это? - Что? - Тот плен? - Нет... - В твоих словах есть толика лжи, а правды вовсе я не слышу. Скажи мне, из чего они? - Из букв. - Все ложь! - Твой ярый взгляд мне не напомнил ничего, я здесь, я в пустоте, чего ты ждешь? - Я жду ответа, вспомни!

И я тебя приму, душа из плоти, крови и ума, Я рад приветствовать тебя, Испей же жгучую отраву, ну давай!

- До дна! - Ты прав. И это был тот день? Ты помнишь? - Я спрашивать имею право, отвечаешь ты! - Но как... - Я перебью, изволь, ты делаешь на зло мне больно... - Извини. - И я тебе не друг, я словно зеркало, ты должен понимать. Влюбляться в отражение себя - лишь заблуждение, что приведет к моральному терзанию... - И мучению. Я перебил, но кончить должен был. - Ты перебил - пустяк. Твои вопросы, словно в сердце лезвием изгибистым вонзается кинжал. - На существование твое я сам же право дал! - Но без меня ты пуст внутри. - Тут правда скрыта за познанием лжи. - Тогда скажи, ты помнишь?

Той жизни смрад, На твой же лад, Как наяву, Вскружил главу. Оставь все там, иди скорей, Твой час пришел, Пришел твой день!

- Ты помнишь? - Что? - Существования порыв. Ты был тогда еще ретив. - Я не пытаюсь вспомнить, мне это чуждо! - Ты так отнесся простодушно? Под стать безвременным плутам? - Ты есть и здесь, ты есть и там! - Я знаю свой и твой финал. Но должен ты меня понять... - Ты сделал больно мне! Опять! - Но боль здесь вовсе не причем! - Я б встал с тобой к плечу плечом! - И что тогда? - Я задавался б за вопросами вопросом, и только для того, чтоб ты... - Мог вспомнить то, чему в твоей главе нет места? Это стыд, позор, разврат! Так для чего тебя хранить, коль памяти в тебе, как звезд, что видно лишь одной планете? - Ты душу дал излить... Я пред тобой в ответе! - Тогда скажи еще раз мне, ты помнишь?

И вот стоишь ты предо мной, Твои глаза безмерно скупы На цвет, на блеск, да на покой, И эго лишь черты раздуты. Ты ищешь мира тонкий кнут И пряник ешь вприкуску с маком. Так сладок жизни этой вкус, Но хочешь сделать его гадким. Согнешь руками медный крест, Зубами ты сгрызешь мораль. Ведь знаешь, будущего нет, Но не таишь внутри печаль. Размеренно прорвется крик, Ты будешь здесь, я ожидаю. Наш мир пока еще велик, Но есть ему конец — он с краю!

- Ты помнишь? - Что? - Твоей никчемной жизни мерзкий смрад? - А ты ведь только опозорить рад. - Je suis désolé, не виноват. - Проехали, так ты решил напомнить мне о том… - Что в жизни ты творил того, о чем мне стыдно вспоминать, не то, чтоб говорить. Ты мог смотреть, ты мог творить! Но ты? - Решил, что лучше будет пить… - Вот именно! И что? Не хочешь вспомнить то, что ты здесь пришлый? - Хочу, да не могу, настолько мысли сбиты рассказами твоими, ты пойми… - Понять тебя сложнее, чем смысл жизни. Да как же можно, объясни, того, кто жизнь свою меняет на высокий градус, чтоб веселиться непомерно можно было, без радости в других делах понять? - А я хотел бы поменять! - Уж поздно… Ты поверь, таких как ты здесь миллиарды, и все они пускают в воздух яды, а ими дышит окружающий их люд. - Но я могу сказать названия блюд, что радость мне при жизни приносили. Ведь это тоже важно, так значит все же в силе… - Названия? Да назови хотя б одно! - Да как я помню, в день рожденья свой давали пробовать мне праздничный пирог… - Ты помнишь это, поздравляю, да только вот последние разы пред смертью видел не пирог ты, а крепкое вино? Не так? - Оно… Оно… - Так я о том, а ты! - А я прошу тебя, ну пощади! - Ни капли, слышишь? Нет пощады. К таким как ты я даже не хочу свой взор бросать! - И что прикажешь здесь мне ты? В пространстве этом, что безмерно чернотой объято, где нет ни входа, ини выхода, где вся душа растерзана, помята? - Умирать… - Опять?

Ты мог бы рассмотреть окно? Ты смотришь белое кино? Разбередишь ли ты позыв к азарту, Когда поймешь, что все предвзято? Когда луна к нам повернется, Да не зайдет уж боле солнце За твой и мой сей горизонт. Похож на пряник ты, промок, Забыв из дома взять свой зонт. Так почему тебе уж раз Давали тот заветный шанс, И почему еще дают? Никак уж жизни не поймут? Ну что ж, ступай, Теперь за край, Не заходи. Твой выбор — жди. И шансов тьма тебя найдет, И ветер все слова снесет. Давай, иди, подвигай ручки.

- Я здесь, того не видел ране, лежу, как прежде, на диване. Бутылки от вина пусты, но где же я? Но где же ты?

Ах, мне беда молчанья смрад, я был бы слову его рад, да только что сейчас нет смысла, подобно трещин коромысла. Зачем они? Никто не знает, диван помялся, плечи тают, и я, как сладкий рафинад, сдаюсь, ищу всё путь назад.

Так где же ты, о ангел мой? Всего долой, того долой! Мне вспомнить жизни не дано. Кругом абсурд, пробито дно! Из дна того, меня пленяя, ползет немедленно змея. Хватает руку, цепка пасть, и яд пускает в свою сласть. По коже он моей проходит, токсины в кровь — меня уносит.

Часть 2

— И вот я снова в темноте, и я не тот, и жизнь не та, все более походит на кота. Все мечется туда-сюда, а ляжет — не разбудишь. Кого теперь мне видеть? Кого теперь мне слушать? Себя? Быть может так сойду с ума, кому какое дело? Мое же тело песню спело, душа осталась, да и та не лучше, чем была

Тогда, когда я был сговорчив.

Урод, предатель, смерть пророчу! И сам себе я враг, увы, но это так.

Я рад бы был хоть раз сказать, о том, как тяжко выпивать. И каждый выпитый глоток, он словно в горло бросит ток, а сам пройдет по пищеводу, оставив от себя лишь воду, а в кровь мою и градус рад попасть. Зачем я здесь скрываю пасть, что хочет, жаждет утешения, подобно мальчику, наевшимся варения. Зачем я здесь, и где она? Та мук прекрасная змея, что затащила тело, душу, оставив мое эго безоружным. Не та пора, чтоб радости скрывать, а я хочу, ох как хочу кричать! Кричать! Кричать! Но шанс упущен... Вот! И столько лет, за годом год ничто не вспоминается, увы. Стакан уж пуст, завяли в нем цветы. А я хотел! Не важно что... И в памяти моей совсем уж пусто.

Я понял все, но все забыл нарочито, нарочито забыл. И все ж. Вонзал я в эго свое нож. Порол его кнутом да так, чтобы кровь хлестала. И оказался ниже пьедестала. "Куда уж ниже?" думал я, пока не приползла змея. Теперь ее винить я буду в том пороке, что стал, как лебедь в грязевой дороге. Он прыгает, и крылья на распашку, как сшитую в полосочку рубашку. И пачкает ее, и пачкается сам, но утонуть не может, и только время нам поможет отыскать величья пьедестал. Опят вернемся мы к нему, ходить по кругу ни к чему, всегда ведь можно отыскать дорогу, и с временем шагать в благую ногу. Туда-сюда.

Ну что ж, быть может не такой я грязный, быть может просто безобразный? Забывчивый я временами, но, пытался вспомнить я кино и сразу же забыл название, картину, пыл! А ведь эмоции я помню те, и фильм смотрел, и был в огне я от просмотра иллюзорной формы жизни.

Просыпалась зависть непомерна, била больно мне колено, раздражала кожу носа, и дымилась папироса. Так хотелось мне попасть в фильмов пленочную пасть, и разбавить свою желчь, чтобы меньше себя жечь, Но увы и ах, мне подвластен только страх. Страх свой, что осознаю, будто я не в Ад, в Раю, и все пью, и пью, и пью. Из стаканчика без дна, да из кубка волокна, и из рюмок трехграммовых, пью, не зная для чего мы, почему и как мы здесь? Но теперь один, как знать, повернется время вспять, ведь он знает сей ответ, что конца у жизни нет.

И сколько здесь я? Неизвестно. Лечу я к Раю, или в бездну? Все здесь отсель не безвозмездно, все будто поминает детство. К чему финал меня ведет? К тому, что треснет души лед? Иль все к тому, что я по праву захватил с собой немало. Но все еще не вспомнить мне, как я горел, горел в огне. Как силой право жизни прячу, будь тут другой ответ — иначе не стал бы глупо поправлять все то, что ведомо теперь и мне, и всем, кого я знаю. Вот только я лишь умираю, а кто иной? Совсем не знаю, кто? И почему так манит красное вино? И все, что помню — это вкус, вкус пирога, всего укус, и тот оставил впечатление. Он полон был цветов, варенья, и сахара гора, как снежный склон, и весил он опять пять целых тонн. Или я что-то путаю? Не важно боле, ведь не видать теперь мне воли, и даже признака ее не отыскать.

И остается мне лишь помирать. Вот так, как предвещал я сам. И все настолько плохо, что я, не чувствуя вины, все вижу, что кругом мне одиноко. Про радость сложно говорить — того не будет, и не исправит все, и не снесет на блюдце счастья для меня — кого не обделила смерть, все от того я жажду больше умереть, так почему?

Ответа так же не найти, как не свернуть на пол пути, как не украсть себе бриллиант, как потушить дома, по миру что горят, не зря так люди говорят о том, как сложно жить, как страшен гром. Страшнее градуса увы, не будут самые опасные цветы. Их яд, шипов концы да сбоку, не даст страдать всем людям долго, ах, как же размышлять сие одиноко. Здесь пустота, здесь даже нет дороги. Она б вела меня куда-нибудь, чтоб был один лишь малый шанс, путь крошечней бактериальных гроз, но тот, что в мир другой меня б унес.

Или, коль важно так, утес. Утес оставьте мне, прошу, с него я спрыгнуть буду рад, покуда жив, покуда смрад все больше по крови моей настанет, и будет жить там, припевая, и все о том, что яд во мне растаял, что я иммунитетом защищен, от края к краю. Но все, что я имею — пустота. Нет, жду я по спине хлыста. И лишь подумать не успел, как хлыст из темноты запел. И голос тонкий, словно волосок, и слышать это с пустоты — такой поток и радости, и счастья, и любви. Вот только не мираж все это ли? Нет, я схожу с ума, не может все так просто быть.