Повесть о Троицком сидении

Царевич и Старец

(Троице-Сергиева лавра, сентябрь-октябрь 1682 года)

Сквозь Царские врата, под своды вековые,

Въезжали колымаги и кони вороные.

В палатах белокаменных, где царский был покой,

Семья укрылась царская от бунта за стеной.

Петра отмыли в баньке, спать уложили в срок,

Чтоб отдохнул от дум он да от лихих дорог.

Но только солнца луч коснулся синих глав,

Царевич пробудился, с постели резво встав.

От мамок и от нянек Петруша ускользнул,

В дверь Чертога царского неслышно прошмыгнул.

Обитель мерил мальчик шагами вглубь и вширь,

Познать ему хотелось, чем дышит монастырь.

Бродил меж стен соборных, в тени старинных лип,

Услышал вдруг Петруша шагов негромкий скрип.

Ему навстречу старец — высокий и худой,

С предлинной, белой-белой, как иней, бородой.

Сказали государю, что старец тот монах

В дни лихолетья, Смуты в ребячьих был годах.

Отец его при храме тогда дьячком служил,

Мальчишкой малолетним осаду он прожил.

Обучен был цифири, письму, чистописанию,

В Обители обет он принял послушания.

Седой монах ученый — живой свидетель битв,

Кто пушек гром услышал средь плача и молитв.

Он жизнь отдал трудам, событий описанию,

Великим Авраамием ведомый по призванию.

Лавры осаду желал Пётр знать,

Старца-монаха просил рассказать.

О Смуте великой царевич Петруша

Седого монаха внимательно слушал:

Как выжило в Смуту Московское царство,

Как возродилось потом государство.

Они миновали Успенский собор,

Где камни ведут вековой разговор.

Старик на мгновенье замедлил шаг свой

У стен, где обрёл Годунов свой покой.

— Смотри, государь: здесь величье и прах,

Всё то, что когда-то внушало нам страх.

Под камнем надгробным — Борис-государь,

Что царство берёг, аки старый кеса́рь.

Старческий посох на землю поставив,

Старец вздохнул, на груди крест поправив:

— Сплелось всё вокруг, аки жёстки власы

Туго завитой женской косы…

Он паузу сделал, помедлил минуту:

— Была в нашем царстве Великая Смута...

С тех пор уже минуло семьдесят лет,

Как венчан на царство, царевич, твой дед.

Всполохи Смуты

(Троице-Сергиева лавра, 1608 год)

Не на поле бранном - в палат тишине, Смута рождалась в нашей стране. Пресёкся однажды род древний царей — Открылись ворота для воров-зверей...

Скончался царь Грозный, четвертый Иван, Был сын его Федор на царствие зван. Царь Федор слаб телесно, болел, был нездоров. Опричник бывший правил — Борис, сын Годунов. Ирина Годунова была царю женой, Боярину Борису была родной сестрой.

А Дмитрий — что младший Ивана был сын — Игрался с ножом, как остался один. Разные слухи о том появились, Вдруг самозванцы на трон покусились.

Московская Русь отражала набеги Коронного гетмана Яна Сапеги. Не польский король и не тушинский вор — Главным врагом был меж русских раздор. Огонь, полыхавший тогда над страной, Был страшной, кровавой гражданской войной.

События в Польше тому помогали — Ведь в Польше тогда короля выбирали. В Варшаву на Сейм собирались паны Со всех воеводств той мятежной страны.

Ведь крулем над Польшей мог стать каждый пан, Имевший лишь саблю да рваный жупан. На Сейме, когда короля выбирали, Чванливые шляхтичи громко орали. Частенько за сабли дворяне хватались И потасовки, дуэли случались.

Вельможные так разругались паны, Что зван был король из заморской страны. Так стал королем Сигизмунд Третий Ваза, Но властвовать швед этот начал не сразу.

Реально — магнаты круля выбирали, У бедных дворян голоса покупали. Тех денег, конечно, уж скоро не стало — Всё шляхта пропила и всё прогуляла.

А после, когда Сеймом избран король, Восстание подняла шляхетская голь. К тому же восставшие эти паны Ростовщикам были много должны. И все те, у кого были сабля и меч, Пошли на восток, чтобы грабить и жечь.

В предместьях Москвы этой грозной порой Царёк объявился — Лжедмитрий Второй. «Тушинцем» его повсеместно прозвали, За Дмитрия, сына царя, выдавали.

Но тот самозванец, Лжедмитрий Второй, Всегда находился под польской пятой. Ведь знал он, что с первым Лжедмитрием было: Боярство того самозванца убило. На площади труп его тленный сожжён, А прах его в пушку потом заряжён.

Гневно Петруша очами сверкнул, Веточкой будто бы саблей махнул: — Так прахом из пушки?! По-божьи, отец! Изменнику — только такой и конец! Стреляйте и ныне в московских воров, К запалу — фитиль поднести я готов!

Но тут же к монаху с улыбкой пошёл. Пожалуй, к обеду, за царский наш стол! — Но старец ответил: — Важнее еды Молитвы черёд и святые труды.

В Успенском соборе они помолились, А позже, за трапезный стол усадились.

Слушал царевич, как огненный свет В храме оставил небесный завет... Как небо благую всем подало весть, Когда на кону была вера и честь. Задолго до пушек и вражьих знамён Огнём монастырь был с небес освящён.

Портрет царя Василия Шуйского из царского титулярника 1672 года

Огненный столп

В Лавре немало случилось чудес,

Столб огненный был, достигавший небес.

Увидели люди такое знаменье,

И скоро случилось в осаде сиденье.

То чудо свершилось на Сергиев день,

Когда опустилась вечерняя тень.

Свершилось оно, незадолго до битвы.

Пимен, священник, читает молитвы.

Молитвы он матери божьей читал,

Свет яркий, в окне слюдяном, увидал.

Вспыхнуло, рядом, как сотня светил.

Пожар, словно, враг, во дворе, запалил.

Из кельи бежит он, в испуге, в смятении,

Ведь, странным, ему показалось видение.

Над Троицкой церкви, златою главою,

Столб огненный, тянется в небо ночное.

Пимен с крыльца наблюдал чудеса,

Вершиною столб уходил в небеса.

И чудо такое не станет скрывать он,

К себе он зовёт монастырскую братию.

Чудо сие не иначе знак божий,

Нас кара постигнет, иль бог нам поможет?

Монахи смотрели, миряне дивились,

На чудо небесное часто крестились.

Столб, мало-помалу, потом опустился,

И в облако светлое вдруг превратился.

Он, в, Троицын храм, просочился в окно,

И стало вокруг, как и прежде темно.

Паломники-греки потом рассказали,

Что чудо такое в Царьграде видали.

Такое случилось, в толпе говорят,

Турки, когда осаждали Царьград.

Тогда, басурмане, Царьград осадили,

И после штурма его захватили.

С небес, на Софию, столб яркий спускался,

И после, на небо, чудесно поднялся.

Над храмом, столб огненный, это знаменье,

В осаде, нас всех, ожидает сиденье.

В Царьграде, столб огненный, в небо поднялся,

И, город, без божьей защиты остался.

Знамение у нас, надо, так, понимать:

Спустилась на храм, с небеси, благодать.

Обители Сергия выдержат стены,

Обстрелы и штурмы, пожары, измены.

И выстоит наш монастырь в обороне.

Не будет покорности польской короне.

Где с мощами рака, туда вы идите,

И преподобному вы присягните.

Изображение Сергия Радонежского на покрове, 1420 г.

Молитва у раки Святого Сергия

Окончил рассказ мудрый инок седой,

Кивнул на собор он своей головой.

Царь юный в волнении сдерживал ход,

Ступил под соборный, таинственный свод.

Там, в дымке кадильной, где свечи горят,

Святые с икон на вошедших глядят.

В мерцании золота, в хоре молитв

Увидел он раку — как символ тех битв.

Колени склонив, Пётр к святыне припал,

Он тихо молитву над ракой шептал.

И в детских глазах загорелся огонь —

Как будто коснулась святая ладонь.

— О, Сергий-святой! — прошептал он в тиши, —

Услышь откровение русской души!

Клянусь я на верность отчизне своей,

Быть крепче кремлёвских её алтарей!

Как пращуры не преклонили колен,

Не сдали Обитель в позор и во плен,

Так я не отдам супостату страну,

С Россией пройду сквозь огонь и войну!

И старец смотрел, как над ракой святой

Склонился царевич с горящей душой.

Он понял: не зря этот свет не угас,

И новый для Родины близится час.

Осада

Царевич Петруша, сев к деду на край,

Монаху шепнул: «Вот теперь — продолжай!

Ты клялся поведать, как враг подступил,

Как Лавру святую в кольцо обложил...»

И старец, коснувшись краюхи рукой,

Нарушил в палате вечерний покой.

Сапега и дерзкий Лисовский при нём

Грозили Обители острым мечом...

Обители ждали враги покоренья,

И Ризницы Лавры Святой разграбленья.

Пришли и поляки, и немцы, литовцы,

Но самыми злобными были «лисовцы».

В Лисовского войске был разный народ,

И беглый холоп, и отъявленный сброд.

Немало служивых прибилось людей,

Стрельцов, и дворян, и боярских детей.

Горячих голов, что охочи до драки,

И разных станиц воровские казаки.

Роль важную крепость-обитель играла,

С севера город Москву прикрывала.

Ее гарнизон укрепив для сражения,

Царь Шуйский направил отряд – подкрепленье.

С дворянами прибыла сотня стрельцов,

И малый отряд городских казаков.

Но в осень послышался лай вражьих псов.

Лишь злато коснулось зеленых лесов.

Нахлынула с юга тушинская рать,

Святую Обитель желая занять.

Двенадцать их тысяч — и пушек наряд,

Каждый воитель — поживе лишь рад.

К стенам подступили со всех четвертей,

Рубили и старцев, и малых детей.

Враги выдвинались к оврагам, к прудам,

Коней расседлали по ближним лугам.

Раскинулись станы, зажглися огни,

Для Лавры настали тяжёлые дни.

Дозоры врага у развилок стоят,

На стены обители грозно глядят.

Но стены — не просто из камня оплот,

Там дух преподобного в людях живёт!

Подземный ход. 8 октября 1608 года

Подземный ход

Преданье старинное нам говорит, Что ход был подземный из Лавры прорыт. От Пятницкой башни на юго-восток, Где в мельнице старой горел огонёк.

Подальше от шумных проезжих ворот Наружу, за стены, ведёт тайный ход. Когда из столицы гонец объявлялся, В лазе том узком он сразу скрывался.

Враги же, за Лаврой когда наблюдали, Тайну прохода в лесу разгадали. Как только Лисовский об этом узнал, Устроить засаду он там приказал.

Но ночью, открыв потайные ворота, К мельнице тихо подкралась пехота. Тушинцы сами в засаду попались — Подстрелен был пан, враги разбежались. Лисовского, вора и подлеца, Стрелою задело по морде лица!

Царевич Петруша вскочил, засмеялся: — По морде лица?! Так вор и дождался! Стрелу бы вторую хотел я послать, Чтоб вечно в земле он остался лежать!

Старик покивал: — Да, горяч ты, Петруша, Но в гневе своём ты Господа слушай. 

Ю.Коссак. Лисовчик, примерно 1860г.

Трещера

Пусть, тушинцы, долго из пушек палили,

Но легкие ядра стены не пробили.

К Сапеге пришел Долгоруков Данила,

А с ним воровская казацкая сила.

Кто, вору Лжедмитрию, верно служили,

Осадную пушку с собой прикатили.

Следы оставляли колеса здоровые,

А ядра метала она трехпудовые.

Слухи по вражьему стану ходили,

Ту пушку, под Псковом, давно захватили.

Та пушка великая звалась «Трещера»,

Ее привезли на Терентьеву гору.

Орудие спрятав в Тереньтевской роще,

Затем, чтоб в обитель, стрелять было проще.

На шанцах поставили, на возвышенье,

Сидельцам, монахам, на устрашенье.

Тушинцы, тут, святотатство свершили,

Из пушки осадной по храму палили.

В Троицком храме купол пробит,

Келарь на клиросе левом убит.

Залп прозвучал от ворот водяных,

Дрожали полати у стен крепостных.

Дыма и пламени столб появился,

Огненным шаром над рощей он взвился.

От сильного взрыва аж землю трясло,

Наверное, с порохом склад, разнесло.

Пушкарь молодой, весельчак и затейник,

Пушке «Трещере» испортил зелейник.

Стрелял со стены, с длинноствольной пищали,

В ответ, осаждавшие ядра послали.

Ядро на стене откололо зубец,

Осколками камня был ранен стрелец.

Вскоре еще прилетело ядро,

Им старице, руку оторвало.

Пушки на башне вновь зарядили

Ядрами устье «Трещеры» разбили.

Богу молитва вознесена,

Что пушка осадная поражена.

Вот так и лишились тушинские воры,

Пушки огромной, осадной, «трещеры».

Петруша вскочил, кулаки свои сжал,

Будто бы сам у пищали стоял:

— Ишь, в купол — ядром?! Да по храму стреляли!

Дождались, ворюги, в них метко попали!

Пушкарь — молодец! Я б его в генералы!

Чтоб пушка врага больше в нас не стреляла.

Скажи мне, отец, а как та рука...

Неужто у старицы доля горька?

Старик поглядел на царя со слезой:

— Осада, мой свет, пахнет кровью и мглой.

Но дух не сломить, если правда за нами,

Хоть стены и крошатся под ядрами...

Пьяный штурм

Уж месяц как Лавру враги осаждают,

Надежду на милость мечом пресекают.

Повсюду дозоры и станы стоят,

Костры их во мраке зловеще горят.

Сапега с Лисовским усищи крутили,

Меж тесных шатров и повозок бродили.

Окрестность вкруг Лавры разорена,

У гетманов польских пустая казна.

Лисовский, чтоб войско пред штурмом взбодрить,

Велел по три чарки на брата налить.

- Пейте! — кричал он. — Пусть кровь закипит!

Добыча у вас под ногами лежит.

Там ризницы полны, там злата не счесть,

Там ваша нажива и ваша там честь!»

Бочки открыли пива и браги,

Наполнив ковши, ендовы и баклаги.

Весь день и весь вечер враги пировали

И хмелем повержены, наземь упали.

Враждебное войско вином залилось

И дело со штурмом у них не срослось.

Но к полночи наглые эти паны

На приступ пошли, уже крепко пьяны!

Строенья у башни они подпалили

И этим пожаром себя осветили.

Пушки со стен пушкари навели

И эту атаку буквально смели!

Встретили вора подошвенным боем —

Летела картечь из стволов с диким воем.

Метко хлестала врага по ногам,

Крепко досталось хмельным дуракам!

Бежали, кто мог, проигравши сраженье,

Бросая оружие и снаряженье.

Злыдень Лисовский рвал и метал,

Плёткой хмельных по оврагам гонял.

Но страх перед Лаврой сильнее был пьянства —

Так Бог наказал их за грех окаянства.

Пётр по столу стукнул: «Вот и ответ!

В хмельном кураже правды воинской нет.

Я видел стрельцов, что от чарки дуреют —

Сперва голосят, а потом лишь жалеют!

Кто разум в вине утопил под луной,

Тот сгинет во рву, не вернется домой.

Скажи мне, отец, неужели Лисовский

Смирился, что битым был сброд тот бесовский?

Старик покачал головой:

- О, едва ли!

Они только злее и яростней стали.

Настала зима, замела все пути,

Большую беду нам пришлось понести...

Вылазка

Пушки грохочут, стены шатая,

Огнем досаждает орда воровская.

Обитель в нужде: нет ни дров, ни зерна,

В кольце беспощадном зажата она.

Трофеи съестные, оружье и порох

И сена коням боевым целый ворох.

Всё нужно сидельцам в суровой борьбе,

Чтоб не покориться жестокой судьбе.

Решат воеводы: «Пора выходить!

Позиции панов огнем разорить!»

Полки ополчения стоят у ворот,

К атаке команды воинство ждет.

Стрельцы и монахи в ночи неприметны,

Их замысел точен, а цели секретны:

Забрать у Сапеги что плохо лежит,

Что в ближних траншеях ворог хранит.

Беда приключилась: сидельцев отряды

Попали при вылазке в злые засады.

Но тут потайные ворота открылись,

И всадники в черном из них появились.

Надеть не успели шеломы, кольчуги,

Лишь в спешке на конях стянули подпруги.

То иноки-братья, чей рост богатырский,

Ринулись в бой из ворот монастырских.

Гремят о доспехи стальные клинки,

Сраженные падают наземь враги.

Фетис с Александром, братья по духу,

Вражьему войску несут заваруху.

И в рясах монахов тогда появленье

Тушинских воров привело в изумление.

Атаки монахов лисовцы не ждали,

Бросали оружие и побежали.

Отряды за стену смогли увести,

От гибели воинов многих спасти.

Подвиг монахов не будет забыт,

И, самое главное, штурм был отбит.

Вылазку ночью они совершили,

Пушек десяток с собой укатили,

В бою зарубили семь важных панов

И сотню почти воровских казаков.

Челобитная

Месяц четвёртый под стенами враг,

Гул канонады и пороха мрак.

По куполам супостаты палят,

С башен защитники ворам вторят.

Весь истощился снарядный запас,

Но дух преподобного в душах не гас.

Бьётся обитель в кольце окружения,

Только лишь «зелье» станет спасением.

К милости царской сидельцы взывают,

Весть о проломах в Москву отправляют.

Тянется к трону мольба из осад:

«Стены разбиты, и пушки молчат!

Царь-государь, поскорей помоги!

Тьмою на Лавру насели враги.

Пороховой наш запас истощён,

Но Сергия именем воин силён.

Порох пришли нам! Мы в кольцах огня,

Лавру святую в осаде храня.

Зелья пришлёшь — и отступит беда,

Столп веры Господь сохранит навсегда!»

Спешно гонцов отправляют к царю,

Глядя сквозь дым на лихую зарю:

Падёт монастырь — царство не устоит,

Тьма над Россией тогда победит.

Иоасаф у старинной иконы

Гонцов на дорогу благословил:

«Зелья просите вы для обороны,

Чтоб враг православных в крови не топил.

Путь ваш нелёгкий лежит до столицы,

Будем о деле великом молиться».

Перекрестив их в дорогу разок,

С мощами Сергия дал образок.

Засада

Под утро гонцы собирались в дорогу,

Вверяя себя лишь единому Богу.

Но в чаще лесной, под густым снегопадом,

Попали они в воровскую засаду.

Птица лесная в ветвях закричала,

Дерево с шумом на землю упало.

Лошадь взвилась, закусив удила,

В горло вознице попала стрела.

«Лисовчики!» — крик тишину разорвал,

Крестьянин, копьем пораженный, упал.

На белом снегу — окровавленный след,

Секиры, мечи зазвенели в ответ.

Жестокая сеча, отчаянный бой —

Лисовчиков-нелюдей прорван был строй.

Один лишь пробился и вглубь уходил,

Коня беспощадно ногайкою бил.

В кровавом снегу бездыханны тела,

Но участь всех горше у пленных была.

Казнили жестоко, на страх остальным:

На кольях качаться телам ледяным.

Смеялся Лисовский, взирая на пытки,

Где жизнь выжимали по капле, до нитки.

Обоз

Сквозь чащу гонец, сквозь полночную мглу,

Явился в подворье, в столицу-Москву.

Истерзанный в сече, в пробитой броне,

Он еле держался на рыжем коне.

У Артемьева замер скакун, у подворья,

Посланник принес необъятное горе.

Шатаясь, посол из седла повалился,

Палицын в дверях перед ним появился.

Свиток из пальцев, совсем онемевших,

Принял монах у гонца уцелевшего.

Воин прошел через смерти оскал,

Там, где Лисовский людей истязал.

Молвил Авраамий, крестясь на иконы:

«За павших братьев — земные поклоны.

Весть ты донес сквозь полымя и лед,

Теперь за живых пробил битвы черед».

Письмо развернул он дрожащей рукою,

Пергамент измятый излился бедой.

Читал он не буквы, а стоны и крики,

В свечном полумраке всплывали их лики.

Виделись те, кто в бою погибал,

Кого без молитвы Лисовский терзал.

В палатах царёвых, в кремлевском чертоге,

Царю молвил правду о страшной дороге:

- Лисовский — не воин, он зверь в человеке!

Безбожника проклято имя навеки.

По насту гружёные сани скрипят,

Из града столичного вышел отряд.

Царь выделил пороху, двадцать пудов.

С возами пошли шестьдесят казаков.

Келарь Авраамий, казакам в подмогу,

Слуг монастырских направил в дорогу.

Когда провожал, крест воздел над толпой,

Даруя надежду и дух боевой:

В Лавру ступайте, к игумну и к братьям,

С моей и Господней святой благодатью.

А следом — по ветру, над зимней Москвою,

Летел их обет: «Не сдадимся без боя!»

Бой

Зимнее солнце сквозь дымку горит,

Инеем купол, пробитый блестит.

В полуденном свете сверкнули кресты,

Обитель близка… шевелятся кусты.

Снова из тени, из темного бора,

Шайка напала Лисовского-вора.

Рыскали всюду лисовцы-злодеи,

Желая обоз захватить поскорее.

Ведь порох в санях был дороже, чем злато,

За каждый бочонок — двойная оплата!

Лисовского шайки обоз окружают,

Выставив пики, из луков стреляют.

О тайне обоза лисовцы прознали,

Да только отпора не ожидали.

Бой на поляне лесной закипел,

Стрелы запели, булат зазвенел.

Рубятся рядом монахи, казаки,

В бою рукопашном доходит до драки.

Статный хорунжий вперед выезжает,

К себе поединщика он призывает.

Вызов бросает в лицо казакам,

Вторя шляхетским заносчивым снам.

Сабля-карабелка блещет в руке,

Платье богатое на седоке.

Ответил Осташков: «Ну, пан, выходи!

Крест мой спаситель на мощной груди!»

Сошлись поединщики, сабли свистят,

Искры от стали булатной летят.

Но рухнул хорунжий в бездонную муть,

Больше ему на балах не блеснуть.

Князь Долгоруков в броне золотой

Витязей конных ведет за собой.

В яростной сече сабли скрестились,

Всадники в бронях во фланг навалились.

Острый булат в их руках замелькал,

Враг не сдержался и побежал.

Страшён воевода, в булате и в гневе,

Рубит врагов он направо, налево.

Воспрянули силой монахи, казаки,

Бьют лиходеев лихие рубаки.

В ужасе воры по лесу бежали,

Пики, пистоли и сабли бросали.

Там, где Лисовский победу сулил,

Снег окровавленный мертвых покрыл.

Разбиты воры, их спесивый задор,

Крушил русский меч, меткий лук и топор.

Плененных пригнали — угрюмых и лживых.

Лисовчиков, лишь в истязаньях ретивых.

За гибель гонцов, за братьев мученья

Не будет пощады врагам и прощения.

Мечи засверкали, суд скорый творили,

Врагов, что схватили, всех зарубили.

Пусть помнят паны и лисовчики-тати

О неминуемой русской расплате.

С лязгом поднялись решётки у врат,

Вошел в монастырь поредевший отряд.

С порохом, в крепость, обозы прорвались,

Людей шесть десятков до Лавры добрались,

Последние сани за стенами скрылись,

Наглухо в башне ворота закрылись.

Лисовский, безбожник, ужасно ругался,

Когда караван тот в обитель прорвался.

А пушки со стен с новой силой гремят,

За веру и правду врагу отомстят!

О правде и мести

Царевич молчал, сжав до боли ладонь,

В глазах его вспыхнул опасный огонь.

Он будто бы видел кровавый тот снег

И вражий по лесу позорный побег.

— Отче, скажи, — он прервал тишину, —

Зачем они в бездну толкали страну?

Зачем эти паны, презревшие крест,

Терзали людей, что селились окрест?

Разве нельзя тех панов пощадить?

Зачем было местью сердца леденить?

Ведь ты же монах! Ты о Боге твердил,

Отец твой врагов без молитвы рубил...

Старец погладил ребенка рукой,

Взглянул на царя он с великой тоской:

— Осада, мой свет, — не прогулка в саду,

Мы Русь защищали в том смертном аду.

Лисовчик — не воин, он тать и палач,

Его не смягчит ни молитва, ни плач.

Он приходил, чтобы жечь и сквернить,

Злодеев таких невозможно щадить.

Мы милость храним для заблудших сердец,

Но зверь, что в овчарню залез — не агнец.

За храм оскверненный, сожжённый посад

Меч правды отправил их в пламенный ад.

Запомни, царевич: где вера и дом —

Там жалость к врагу обернётся грехом.

Коль враг не сдаётся и дышит резнёй,

Клинок лишь его усмиряет стальной.

Петруша вздохнул, вытирая лицо:

— Я выстрою крепость, сомкну я кольцо!

Чтобы ни турок, ни шляхтич, ни швед,

Не смог на Руси оставить свой след!

Мор

Старик приподнялся, заныло колено,

Вздохом тяжёлым наполнились стены.

Петруша спросил: «Что ты, отче, грустишь?

О старой ли ране в тиши ты молчишь?»

— Не пуля, не сабля, а холод могильный —

В ту зиму над нами он властвовал сильно.

Лет семь десятков минуло с тех пор,

Как в Троицы Лавру вошёл страшный Мор.

Осень прошла, и зима наступила,

Вьюга суровые песни завыла.

Напасть навалилась сильнее врага —

Защитников Лавры косила цинга.

Больные и мёртвые рядом лежали,

Недужные тихо молитву шептали.

Вповалку, на досках, на голых камнях,

Застыло страдание в тусклых глазах.

Змеею болезнь по подвалам бродила,

Губила людей, никого не щадила.

Успенский собор усыпальницей стал,

Там мёртвый на мёртвом вповалку лежал.

В промёрзшей земле не копали могил —

Для дела такого не выискать сил.

Молясь о спасении в огне и во мгле,

Живые прощались на грешной земле.

Смешались в едином порыве в ту ночь

Боярин, крестьянин — им нечем помочь.

Но старец Данила, чей дух не ослаб,

Ходил между ними, как Господа раб.

Он видел, что вера сильнее, чем плоть,

Как муки людей облегчает Господь.

Но братия многих тогда отмолила,

Смиренных — Господня десница хранила.

И хоть поредели защитников силы,

Душа монастырская смерть победила!

Растаяли льды, страшный мор прекратился,

Наверное, в солнца лучах растворился.

Петруша притих, вспомнив брата Ивана —

В постели лежал он, бледнее тумана.

— Скажи мне, отец: отчего старший брат

Недугом таким же, как воины, смят?

Ответил монах: — Помни, мой государь:

Болезнь не щадит — будь холоп или царь.

Чтоб тело и дух были крепче брони,

Сады разводи и аптеки храни.

Понял царевич, что царству не впрок

Страной быть, где правит болезнь и порок.

Чтоб супостата в боях одолеть,

О здравии войска царь должен радеть.

Вода и еда

В трапезной пахнет укропом и мятой,

Солнечный луч на стене — как распятый.

Петруша, отведав краюху спеша,

Кваску отхлебнул из большого ковша.

— Ох, добрый квасок! Стал я духом бодрее,

В жару ничего не находишь милее,

Чем влага, что льётся, прохладой играя, —

Сказал Пётр, ладонью лицо обтирая.

Старик усмехнулся: — Квасок-то медовый,

Да хлеб нынче в Лавре душистый и новый.

А было, царевич, иное здесь время —

Голодное, горькое, тяжкое бремя...

Припасов немало амбары хранили,

Но стены обители многих укрыли.

Монахи крестьянам давали приют —

Последние крохи несчастным дают.

В подвалах сырых прело древнее жито,

Слезами сидельцев в избытке полито.

Хоть горек и черен был хлеб из него —

Но в Лавре не ели вкусней ничего.

И в войске осадном — потери и глад,

Деревни в округе пустыми лежат.

Предместья обители враг разоряет,

Последние крохи поляк отбирает.

Капуста и свёкла — простые корма,

Но злата дороже, коль хлад и зима.

Смерть за кочан — вот цена той еды,

Чтоб выжить и Лавру спасти от беды.

Ночами лихой, вороватый народ

Повадился овощи красть в огород.

В полночную темень, сквозь сизый туман,

В мешок, как разбойник, он прячет кочан.

На стенах и башнях дозорный не спит,

За огородом он зорко следит.

Коль тать в огороде с мешком объявился —

Дубинкой тяжёлой тотчас он «взбодрился».

Иноки лихо воров лупцевали,

Прочь от обители их прогоняли.

А тех, кто на помощь воришкам спешил,

Огонь пушкарей вмиг назад воротил.

«Гостинцев» горячих со стен им послали —

Желанье чужое хватать отбивали!

Коварству Сапеги не видно предела,

Задумал пан Ян вероломное дело.

Ударил хитрец, где не ждали беды,

Ведь монастырь окружали пруды.

Велел он в Обители трубы разбить

И доступ воды для людей перекрыть.

Надеялся ворог, что в муках от жажды

Сдадутся сидельцы пред силой однажды.

Но те поборолись с нежданной грозой —

Наполнили ямы большие водой.

Пусть горькой была та вода дождевая,

Господь всех хранил, от напасти спасая.

Средь ужасов жажды и дней беспримерных,

Он слышал молитвы служителей верных.

Под сенью собора, у древних камней,

Пробился источник чистейших ключей.

Струя ледяная, как небо светла,

Надежду в усталые души влила.

Кладезь Успенский и ныне сверкает,

Живою водой приходящих питает.

Петруша молчал, допивая квасок,

Усвоил он крепко суровый урок.

Он видел амбары, и пушек наряд,

И тех, кто от глада в подклетях лежат.

Чтоб крепость держалась, чтоб полк побеждал,

Чтоб враг у границ убоялся, дрожал,

Нам нужно, чтоб сытым солдат был и конь,

Чтоб в каждой пекарне не гаснул огонь!

Старик улыбнулся: — Мудреешь, мой свет.

В заботе о малых — великий секрет.

Булат — это сила, а вера — оплот,

Но воин без каши версты не пойдёт.

Кто кормит солдата, как сына, любя,

Тот царство спасёт, не жалея себя.

Петруша вздохнул и к дверям зашагал,

Он в сердце слова те навек записал.

Шпион

Знал Ян Сапега — защитников мало,

Взять Лавру решил он, во что бы ни стало.

Тысяч двенадцать он войска привёл

И ради успеха на хитрость пошёл.

Был в монастырь им заброшен подсыл,

Чтоб он шпионил и тайно вредил:

Пушкам он должен запалы забить,

Ночью полякам ворота открыть.

Хитро в доверье втирался подсыл,

Пушки на бывших «своих» наводил.

И чтоб воевода ему доверял,

Точно по вражьему стану стрелял.

Стражник шпиона с поличным поймал,

В час, когда знаки врагу подавал.

Был тот лазутчик в делах уличён,

Смертью за это на стенах казнён.

Защитники

Петруша рукою коснулся стены,

Где выщерблен камень от старой войны.

— Скажи мне, отец, здесь ли враг лютовал,

Как в Троицын день на пролом наступал?

На древнюю башню старик поднял взгляд:

— Не приступ то был, это был сущий ад...

Окрестность, округа кострами пылает,

Осадное войско всё прибывает.

Толпой разномастною воры идут,

Машины осадные, пушки везут.

Уже не надеясь на помощь столицы,

На стенах стрельцы расчищали бойницы.

В Обители тишь, но на стенах тревожно,

Крепят полати, где это возможно.

В лучах предрассветной и алой зари

Чистили пушки свои пушкари.

Поп смотрит в бойницу, в тревожную даль —

Сменил он кадило на меч и пищаль.

Фитильного ствол обнимая ружья,

С ним рядом на башне стоит попадья.

Станет оружие она заряжать,

Пока муж, прицелившись, будет стрелять.

Двое монахов — богатырей

Лезвия точат тяжелых мечей.

Пробита кольчуга, помято зерцало,

И потерялось от шлема забрало.

Пусть мало на стенах осталось народа,

Их всех по участкам развел воевода.

Иван, его сын защищает пролом,

Отталкивать лестницы станет багром.

У стен крепостных - молодая девица,

В котомке - целебная мазь да тряпица.

Коль раненым воин будет лежать.

Готова обмыть кровь, перевязать,

Поправив шелом над своей головой,

Лук верный погладил витязь седой.

Острые стрелы в колчане легки.

Не будет пощады от верной руки

Мальчишка - послушник с корзиной идёт,

В ней ядра из камня для пушек несёт.

Порою ночной снаряд он точил,

Чтоб метко пушкарь им врага поразил.

Житель посадский на стены поспел,

Оружие держит в руках - самострел.

Дюжину целую острых болтов,

Готов он послать в озверевших врагов.

Стрельцы из Москвы, суровы их лица,

Почти год назад пришли из столицы.

Отмерен для выстрела зелья заряд.

Свинца совсем мало, камнями палят.

Прошедшие сечи лихие рубаки,

У башни стоят городские казаки.

Казаки лишились давно лошадей,

Мечтают вернуться к станице своей.

Заломлены шапки и вьются чубы,

Готовы они к продолжению борьбы.

Приступ

Рассеялся утром белесый туман,

Увидели, сколь же велик вражий стан.

Гремят барабаны и трубы играют,

Собраться к атаке наймитов сзывают.

Дозорный спешит от московских стрельцов:

Кидают враги в ров своих мертвецов.

Фашины и бревна туда же бросают,

Таран прикатили и путь насыпают.

Так вскрыли защитники вражий обман,

За стенами срочно устроен заман.

Войска за стенами приходят в движение,

Ударили пушки, началось сражение.

К стенам литвинов хоругви бегут,

Осадные лестницы к башням несут.

Тушинские воры бежали ордой,

У стен монастырских собравшись толпой.

От вражеских ядер дрожала стена,

Волну супостатов сменяла волна!

Был в бегство позорное враг обращён,

Долго под стены не сунется он!

Пётр выдохнул резко, коснувшись рубца:

— Вот так нам и стоит стоять до конца!

И поп, и стрельцы, и воеводский сынок —

Крепко связали врага в узелок!

Атака крылатых гусар

Но ночью петарды у башен гремели,

От створок дубовые щепы летели.

Тараном тяжёлым ворота пробили

И путь для гусарской лавины открыли.

Хлынуло войско в пролом, как вода,

В Лавру святую ворвалась беда!

К стенам монастырским скакали гусары,

Тут выстрел звучит из гаковницы старой.

Пулей свинцовой размером с орех

Навылет у пана пробит был доспех.

Конь взвился на задние ноги, заржал,

И всадник крылатый на землю упал.

В чеканный доспех всадник был обряжён

И пикою длинною вооружён.

Чтоб в обороне не вышло прорехи,

Коню надевали стальные доспехи.

Грудь прикрывали они жеребца

От пики копейщика, пули стрельца.

Вот пики склонивши, гусары летели,

За спинами крылья, как буря, свистели.

Но только «паны» за ворота прорвались —

В тайном «замане» они оказались.

Брёвна, возы им проход преградили,

Чтоб гордые паны назад не ступили.

Стражники в башне сработали чётко:

Выход врагам перекрыла решётка!

Сверху на грешных всё разом летело:

Камни и брёвна, и копья, и стрелы.

Ворогов в полон не брали живьем.

Всех мужики перебили дубьём.

Допрос

Под стенами Лавры оружия звон,

Литовский магнат был захвачен в полон.

Стрельцы Брюховецкого пана ведут

На княжий допрос и на праведный суд.

Пред князем предстал он, заносчив и смел,

Как будто не в порубе, а в замке сидел.

И молвил он князю, свой ус вороша,

Что жизнь воеводы не стоит гроша:

«Сдавайся, Григорий, и крепость открой,

Награда за это — мешок золотой!

Ты ризницы древней отдай мне ключи —

На волю пущу, но о том промолчи!»

Изрёк Долгоруков: «Так значит вот так!» —

И врезался в наглую морду кулак.

Заметили многие, что поутру

Дрожал Брюховецкий, как лист на ветру.

Уж чем воевода его напугал —

Наверно, на кол посадить обещал.

И пан Брюховецкий, столь наглый вчера,

Отправлен был в погреб — крутить жернова.

Подкоп ​

Крепко побили врага удальцы,

С удачей вернулись монахи, стрельцы.

Пригнали скотину, свиней и коров,

И важных добыли в бою «языков».

От пленников тех воеводы узнали,

Где тайный подкоп богоборцы копали.

Узнали — он близок к Пятницкой башне,

Готовится взрыв, беспощадный и страшный.

Нельзя допустить, чтоб взорвался заряд —

Готовят для вылазки смелый отряд.

Навстречу тоннель порешили прорыть,

Чтоб мину во вражий проход заложить.

Чтоб скрыть от врага ту большую работу,

Снова за стены выводят пехоту.

Уж витязей конных построен отряд,

Пушки готовит на стенах наряд.

Но очень хитёр и коварен был враг,

В засаду он конников спрятал в овраг.

В сей миг у подножия каменной башни

Раздался удар — оглушительный, страшный!

То Шилов и Сложа — простые крестьяне —

Шагнули бесстрашно в подземное пламя.

Ворвались в подкоп, подожгли фитили,

Но выйти герои наверх не смогли.

Земля содрогнулась, тоннель завалило,

Но древнюю башню не повредило.

Погибли герои, пожертвовав жизнью

Веры во имя, во имя Отчизны…

Чудо. 28 июля 1609 года

За веру христову стоять, дело чести,

Но воинов в крепости, только лишь двести…

Две сотни, способных оружие держать,

Две сотни, кто могут рубить и стрелять.

Две сотни усталых, измученных лиц,

На стан, вражий, смотрят со стен, из бойниц.

Латали они, как могли укрепленья,

На стены тащили большие каменья.

На башнях разбитых, под яркой луной,

Готовили чаны с горючей смолой.

Точили они бердыши, топоры,

Правили пики, рожны и багры.

И, в чистые, все, одевались рубахи,

Готовились к бою стрельцы и монахи.

Защитники видели со стены,

Как были тараны привезены.

Осадные башни, обитые тестом,

Даже турусы, везли, на колёсах.

Еще, два охотника, бывших стрельца,

Сказали, что пушку везут из Ельца,

Что ядра каленые может метать,

Ядрами теми пожар зажигать.

Что будет, к атаке, сигналом пожар,

А после, на стены, обрушат удар.

Дабы, на стенах, своих не побить,

Поляки, не станут, из пушек палить.

Скрывала в ночи предрассветная мгла,

Осадные разные эти дела.

Вот, над стенами, какое-то тело,

След красный оставив, в ночи просвистело.

Долго светилось, как с углем ведро

Упавшее наземь большое ядро.

Снова, след красный, оставив, летит,

Большое ядро, как метеорит.

Хотели враги им обитель поджечь,

Но, в крепости, нечему было гореть.

Вот третье ядро, все приходит в движенье,

Скоро начнется за Лавру сраженье.

Враги, уже сабли свои обнажали,

И в темноте заряжали пищали.

Выставив в сторону Троицы пики,

Было понятно, что бой будет дикий.

Наемники слышали русский язык,

Конфликт, меж отрядами, сразу возник.

За вылазку, вражьи отряды приняли,

Как воры тушинские, громко орали.

Хвалились, кто первым на стену взойдет,

Сокровища Лавры себе заберёт.

Колонны смешались, и слились в гурьбу,

И вдруг, друг по другу, открыли пальбу.

А после, мушкеты, когда разрядились,

За сабли, мечи, супостаты схватились.

Всю ночь, под стенами, да с разных сторон,

Выстрелы слышались, сабельный звон.

Уж утро… алеет зарею рассвет,

Туман покрывает окрестность, как плед.

Осадной машины, остов горелый,

Вокруг лишь туман, и такой белый, белый.

Стихнул, булата каленого звон,

Слышен, лишь, раненых ворогов стон.

Солнце на небе, когда появилось,

Страшное зрелище людям открылось.

Сотни, пред стенами, мертвых лежали.

Вороны, стаей над ними летали.

То волею бога, враждебная сила,

Пред стенами Лавры, себя истребила.

Пленники это потом пояснили,

Ко штурму, сигналы, запутаны были.

Одни, ожидали пожар, от ядра,

Другие хотели дождаться утра.

Казаки, на Дон, по станицам отбыли,

Потому, жизни свои сохранили,

На штурм не пошли, не пошли в наступленье,

Сказали, что Сергия было виденье.

И Чудотворец их всех пристыдил,

Расплатой жестокой он им пригрозил.

Ушли атаманы, разгрому не рады,

Больше они не желают осады.

Уж несколько штурмов отбито подряд,

Даже Сапега, увел свой отряд.

Охотники вести потом приносили,

В осаде остались лишь малые силы,

Крестьяне, которых в деревнях набрали,

Все по дома уж давно убежали.

Кровью пропитана рядом земля,

Выжжен посад, в запустенье поля.

В крепость пробился Давид Жеребцов,

С ним сотни четыре московских стрельцов.

Еще были вылазки, были и схватки,

И вскоре сбежали враги, без оглядки.

Осада снята, и январской порой,

В Троицу въехал народный герой.

Войско входило в святую обитель,

С ним, Шуйский-Скопин, Михаил, победитель.