Потешные

Преображенское

Село Преображенское, царское село,

Здесь детство царя молодого прошло…

Хованского как в Воздвиженском казнили,

Власть Милославские всю захватили.

И решила, тогда, мать-царица,

Из кремлевских светлиц удалиться.

Дети царские, с матушкой вместе,

Будут жить в подмосковном поместье.

В столицу, бывало, визит наносили,

Причины большие коль к этому были.

В Преображенском Петруша растет,

Средь царских слуг непоседой слывет.

В дворцах-теремах царевичу тесно,

В дворцовых окрестностях все интересно.

Опекою няньки ему досаждают,

Но юный царевич от них убегает.

А слуги боятся царице сказать,

Что сына Петрушу не могут сыскать.

Переживает Наталья-царица:

Посланники завтра прибудут в столицу.

Сидеть должен Петр, при Иване, при брате,

На троне двойном, в Грановитой палате.

В точности должен послам отвечать,

Что Софья-царевна будет шептать.

Вскочив на коней, подтянувши подпруги,

Царские стольники ищут в округе.

Ищут Петра, и не могут найти,

Но конюх молоденький, лет двадцати,

К воротам дворцовым подходит пешком,

А Петр, на лошади рыжей, верхом.

Конюх коня ведет за уздечку,

Привозит Петрушу к дворцову крылечку.

Кукуй

На правом, крутом, бреге Яузы-речки,

В уютном и неприметном местечке,

Стояла Кукуйская слобода.

Две сотни дворов в ней лишь было тогда.

Кукуя-ручья, было слышно журчанье,

Ведь той слободе передал он названье.

Она приютила жильцов иноземных,

По большинству, людей ратных, военных,

Торговцев, и разных ремесел талантов,

По вере – католиков и протестантов.

Их немцами, или немыми прозвали,

Ведь русский язык они не понимали.

И закрепилось название тогда,

Немецкая новая слобода.

Сейчас этот берег асфальтом залит,

Яузы воды ласкают гранит.

Коль на месте, на этом окажитесь вдруг,

Увидите храм инженерных наук.

И храм тот стоит уж почти двести лет,

Технический Бауманской университет.

Прешбург

Юный царевич, Петр Алексеевич,

Физически развитый не по годам,

Крутился, вертелся, то тут он, то там.

Бояре в сторонке стоят, наблюдают,

Как Петр лопатою землю кидает.

В Преображенском, напротив дворца,

Уже земляная растет крепостца.

Возводятся башни, вал насыпают,

И частоколом форт окружают.

Фортецию позже рвом окопали,

Который водой из реки заполняли.

Бумаги архивы для нас сохранили,

В которых потешным оружие просили.

Был на Крещенье потешных парад,

В новую форму одели солдат.

Потешных построились два батальона,

В синих кафтанах, кафтанах зеленых.

Стало боярам совсем не до смеха,

Армией стала Петрова потеха.

В слякоть, и в дождь, и в любую погоду,

Потешные были готовы к походу.

Стрелец от печи отойти был не рад,

Собрать их всех вместе мог только набат.

К тому же, на памяти многих был свеж,

Поднятый стрельцами кровавый мятеж.

Царская охота

Из книжек, мы знаем, что в те времена,

Охота был чрезвычайна важна.

Для многих, по темному лесу скитанье,

Позволило, просто добыть пропитанье.

Добытую дичь подавали к столу,

Охотнику выразив тем похвалу.

Могла лишь одна феодальная знать,

Охотой свободной себя развлекать.

Царь Алексей, по прозванию Тишайший,

Как и отец его, царь Михаил,

С хищною птицей охоту любил.

Сокол и кречет для царской охоты,

Требуют много различной заботы.

Известно, служитель, сокольничий царский,

Одет был, как сын, очень знатный, боярский.

Носил красный, золотом шитый, кафтан,

И сапоги, тоже красный сафьян.

О детях своих проявляя заботу,

Брал царь Алексей сыновей на охоту.

Пусть видят, как сокола в небо пустить,

Чтоб птицу, летящую мог он добыть.

Как зверя собаками выгнать из леса,

Царевич меньшой не имел интереса.

У старших, все просто валилось из рук,

Обоих терзали и хворь, и недуг.

А младший, Петруша, был мальчиком смелым,

И с детства любил он военное дело.

Бояре боялись той ратной забавы,

Не нужно боярам и воинской славы.

Боярская выгода в том и была,

В державные царь не совался б дела.

Желали они подчинить непоседу,

Частенько с Петром проводили беседу.

Но поняли скоро, лишь царская мать,

Энергию эту могла обуздать.

И вот, после смерти Петрова отца,

Решили к охоте привадить юнца.

К военному делу желанье желание отбить,

И в пользе охоты Петра убедить.

Решили бояре царю угодить,

Размахом охоты его поразить.

С царем молодым заключен уговор.

В лесу подмосковном назначен был сбор.

Неделя прошла, наступила суббота,

Большая должна состояться охота.

И место нашли, у опушки бугор,

Поставили царский парчовый шатер

Из псарни псари выводили собак,

И лучший оседлан царю аргамак.

И день, этот, выдался ясный, хороший,

Быть царской охоте по первой пороше.

Пока не засыпали землю снега,

Охотникам сбор протрубили рога.

Царь с Алексашкой, своим денщиком,

Из Преображенского, прибыл верхом.

Вот кресло стоит, и ковер на земле,

Но Петр предпочел оставаться в седле.

На добром коне, подбоченясь, сидит,

Пищаль винтовальная сбоку висит.

Ведь тверже алмаза царское слово,

И к псовой охоте все было готово.

Как только, в долину спустились все вниз,

Петр приготовил вельможам сюрприз.

Известно, великий затейник он был,

Охотничью свиту домой отпустил.

К охотникам важным со всем уваженьем,

Царь обратился тогда с предложеньем.

Бояре, князья, предлагаю я вам,

Холопов-псарей распустить по домам.

Усердие вы докажите делами,

И управляйтесь с собаками сами.

Дал шпоры коню, и тут рог затрубил,

Начало охоты он всем возвестил.

Как слуги ушли, так случилась беда,

Собаки тянули туда и сюда,

Брехали, не чуя, боярской руки,

Дергали, рвали из рук поводки.

В погоню за зверем пуститься скорей,

Лаем пугали они лошадей.

Псы разбежались тогда по округам,

Где-то, собаки, сцепились друг с другом,

Где-то поводья не удержали,

Кто-то случайно пальнул из пищали.

Все в кучу смешались, сквозь ржанье и лай,

Сейчас бы назвали такое «раздрай».

Бояре, что с коней на землю упали,

Ушибы и синяки растирали,

Кто-то заохал, а кто-то стонал,

Бедняга, наверное, что-то сломал.

Смятенье возникло, тут царь появился,

К сановным охотникам он обратился.

Я видел на Яузе стаю утиную,

Устроим охоту теперь соколиную!

И только царь Петр сие предложил,

Ужас князей и бояр охватил.

Бояре, лишь бороды дружно чесали,

Причины различные все называли.

Кто-то собрался жито продать,

А кто-то холопов хотел наказать.

А у кого-то в дому именины,

Или назначены дочке смотрины.

Всем на охоту не можно никак,

И у царя захромал аргамак.

Тут, к слову, солнце за тучею скрылось,

И настроенье у всех изменилось.

У всех, у бояр, появились заботы,

И дела им нет до царевой охоты.

На это внимание Петр обратил,

Охотников он по домам распустил.

Назначив охоту, сдержал обещанье,

Да только боярам сказал на прощанье:

Я царь, подобает мне воином быть,

От козней врагов мое царство хранить.

Не царская это забава – охота,

Занятие, то, для псаря и холопа.

Напомню, я, свой продолжая рассказ,

Охотой Семеновский ведал приказ.

На царских хлебах, сладко жили ребята,

И Петр приказал всех направить в солдаты.

В Семеновский полк молодцов отрядили,

Кафтаны им синего цвета пошили.

Со шведом, когда разразилась война,

Охотился, даже, царь Петр, на слона.

В сраженье великом, Гангутском, морском,

Захвачен корабль, что был назван слоном.

В бою том, прославился храбрый десант,

Флагманский прам, полонив, «Элефант».

Александр Дмитриевич Литовченко, (1835-1890), картина " Итальянский посланник Кальвучьи зарисовывает любимых соколов царя Алексея Михайловича"

Глебов.А.В. "Царская охота". 2015 год.

Сокольничий. XVII век. Сергей Ефошкин (2013)

Марш потешных (песня)

С песней молодецкою,

Вдоль Яузы-реки,

Идут, идут потешные

Петровские полки.

Зелёные кафтаны:

Кто в форме знает толк,

Узнает непременно

Преображенский полк.

Кафтаны тёмно-синие,

Как сумеречный тон

А в них солдат-семеновец

По форме облачен.

Идут солдаты бравые

У каждого мушкет

А каждому мушкету

Положен багинет.

А следом за пехотою

Пушкарский шел наряд.

У них кафтаны алые,

Как зоренька горят.

Для штурма артиллерией

Отряд вооружен,

И будет репой пареной

Противник поражен.

Блестят орлы двуглавые

На бронзовых стволах,

И фитили запальные

Висят на поясах.

Ну, а за артиллерией

Обозные возы

Везут припасы разные

Заряды, картузы.

Идут полки потешные

В свой воинский поход,

А роту бомбардирскую

Сам Петр-царь ведет.

Троицкое сидение. 8 августа 1689 года

Буквально начало киноромана…

Крепости стены в дымке тумана.

Всадники спешились возле ворот,

В ворота стучат, но никто не идет.

Вновь на воротах грохочет кольцо,

Привратника сонное видно лицо.

Царь!

Монах даже лба покрестить не успел,

Царь Петр в калитку буквально влетел.

К архимандриту в покои входил,

В обители древней защиты просил.

Ворвался в обитель он, чуть рассвело,

Что же той ночью произошло?

Кризис в династии был феодальной,

Ивана с Петром была власть номинальной,

Царь старший, Иван, очень сильно болел,

Править державой совсем не хотел.

В правленья страной не вникал он дела,

Однако, семья у Ивана была.

Пусть ноги с трудом отрывал от земли,

Три дочери в царском семействе росли .

Царь Петр, что младший Ивана был брат,

Уж год, как на Евдокии женат,

А это семнадцатом веке-столетье,

Считалось уже совершеннолетьем.

Не было даже крупицы сомненья,

Что ожидали в семье прибавленья.

Семь лет уже братья-цари на престоле,

Династия же, пребывала в расколе…

Как отроков-братьев на царство венчали,

Софью бояре регентом избрали.

С этой поры величалась она:

Государыня, Царевна и Великая княжна.

Как регентша, Софья, страной управляет,

С Польшей Мир вечный она заключает.

Но правят, фактически, два фаворита,

Василий Голицын и дьяк Шакловитый.

Пусть братья-цари, даже по малолетству,

На троне двухместном сидят по соседству.

Как юным царям на вопрос отвечать,

Софья в окошко, могла пошептать.

Но годы идут, и Петруша взрослеет,

Пусть небольшое, но войско имеет.

Уверенно роты потешных шагают,

Умеют рубиться, и метко стреляют.

Не то, что стрелецкая старая рать,

Способная лишь на Москве бунтовать.

Смеются вельможи: царевы игрушки,

Но крепость на Яузе есть, а в ней пушки.

А если Петра кто-нибудь прогневит,

В них пареной репой из пушки палит.

Конфликт разгорался пожара скорей,

У брата с сестрой, Алексея детей…

Вот так, в напряжении жила эта пара,

Ведь ждали они друг от друга удара.

Фигура всплывает из Софьиной свиты,

Дьяк важный и хитрый, зовут Шакловитый.

С подручными вместе людей похищал,

Держал их в темнице и дыбой пытал.

В лес, в Марьину рощу потом отвозил,

Секирой и плахой несчастным грозил.

Многих стрельцов при оружье собрал,

Письмо подметное средь них зачитал:

Потешные скоро на Кремль нападут,

Ивана-царя, и царевен убьют.

Призвал Шакловитый служивый народ,

В Преображенское, выйти в поход.

Бумаги о том двести лет пролежали,

Их лишь в девятнадцатом веке издали.

Теперь это дело немногим знакомо,

А это четыре увесистых тома.

В Преображенском, уж спать все легли,

Но вести дурные стрельцы принесли.

Петру донесли, Шакловитый, злодей,

В село подсылает надежных людей,

Двор собирались они подпалить,

А выбежит, кто, тех колоть и рубить.

О том перебежчик царю рассказал,

Дословно злодеев слова передал:

Петра, «медвежонка» де надо убить,

Царицу Наталью в монашки постричь.

В исподнем, царь в ближайший лесок ускакал,

Его Алексашка с трудом разыскал.

Чуть позже, в лесу денщики их догнали,

Штаны, сапоги и кафтан передали.

В небе ночном полыхнула зарница,

С ветви в испуге шарахнулась птица.

В бешеной скачке под грохот копыт,

В Святую обитель четверка летит.

Мчались они, и коней погоняли,

Лишь поутру к Лавре святой прискакали.

Чуть позже, Петру поклонились гонцы,

Сказали, идут по дороге стрельцы,

Их Сухарев, стольник, колонной ведет,

От Сретенских, от самых, московских ворот,

Полк тот, единственный, из девяти,

К Петру на подмогу смог в Лавру прийти.

Единственный полк, что не бунтовал,

В буйстве участия не принимал.

Следом, и гвардия маршем идет,

Штандарты развернуты, песни поет.

Потешные взяли семью под охрану,

Вслед за царем вышли в путь очень рано.

Где-то вдали протазаны мелькают,

То Франца Лефорта солдаты шагают.

То в горку, то вниз, огибая овраги,

Добрые кони везут колымаги.

Из самой Москвы, из державной столицы,

Едут бояре, Петру поклониться.

Зотов Никита уж пишет указ,

Который направят в Стрелецкий приказ.

Всем командирам полков из столицы,

Без промедления в Лавру явиться.

Одежды старинные Петр одевал,

Службы церковные все посещал.

Свободное время с семьей проводил,

Даже с друзьями табак не курил.

На башню тогда юный царь залезал,

Уток в пруду монастырском стрелял.

Если в Обители Троицкой были,

Видели утку, на башне, шпиле.

Легенду об этом потом рассказали,

Высокую башню «Утиной» прозвали.

Власть Софья надеялась не потерять,

Стрельцам запретила Москву покидать.

Ослушникам главы грозилась рубить,

Коль в Лавру к Петру пожелают отбыть.

Сторонников Софья-царевна теряла,

И безысходность свою понимала.

Просила Петра гнев его отложить,

Старые ссоры, обиды забыть.

В Сергиеву Лавру бояр отправляла,

Но с ними ответа не получала.

Решила Святейшего к брату направить,

На замирение чтобы наставить.

Владыка в святую обитель добрался,

С Петром говорил, да и в Лавре остался.

Постельница поутру ей донесла,

Пехота бутырская тоже ушла.

Вывел наемников Патрик Гордон,

Сам же к Петру поспешил на поклон.

Боярская знать покидала столицу,

Ушел от царевны Василий Голицын.

В, именье, в Медведках, его задержали,

Царский указ от Петра зачитали:

Боярства, имущества, князя лишить,

Но княжеский титул ему сохранить.

Опальными стали и князь, и семья,

Сослали их северные края.

Богатством был славен Голицына дом,

Стоял этот дом рядом самым Кремлём.

Как князя Голицына в ссылку сослали,

Имущество в доме дьячки описали.

За годы, имущество то растащили,

Но опись в архиве для нас сохранили.

Смотрит на нас с пожелтевших страниц,

Список занятных и редких вещиц.

Диковинам этим нашли применение,

Их сдали в Лефортов дворец, на хранение.

Из окружения Софьи всплывает,

Фигура, что полк Стремянной возглавляет.

То Цыклер Иван, стольник, сын Елиеев,

К Петру бить челом уезжает скорее.

Ведь Цыклера Софья надёжным считала,

Полк лучший, стрелецкий, ему доверяла.

Почувствовал Цыклер, меняется власть,

Чтобы на плаху ему не попасть,

Он в Лавру к Петру вывел полк Стременной,

А Шакловитого, сдал головой.

Хотел Шакловитого место занять,

Стрелецкий приказ под начало принять.

В надежности, Цыклер царя уверял,

Но Петр перебежчику не доверял.

Сам Цыклер, а он карьерист по натуре,

Назначен царем воеводою быть в Верхотурье

В дальнюю крепость отправился он,

От дрязг, от боярских в Москве отлучен.

Тут грамота к Софье приходит Петрова,

О примирении, нет в ней ни слова.

Петр, в грамоте той повелел указать,

Ему головой Шакловитого сдать.

В железо, его, заковать как злодея,

В Обитель доставить как можно скорее.

Князь Прозоровский, с ним сильный конвой,

Везут арестанта в телеге простой.

А Софья. Печальны царевны дела.

Брошена, предана всеми была.

В Лавру поедет она из столицы.

Надеялась, с братом Петром примириться.

Посланцы Петра трижды к ней приезжали,

Просили вернуться, из луков стреляли.

Так дело рассыпалось все наяву,

И Софья ни с чем возвратилась в Москву…

Вскоре Иван Троекуров прибыл,

Решение братьев-царей ей вручил.

Где Петр с Иваном, в форме самой учтивой,

Сестру от престола совсем отлучили.

Коль о крамоле им станет известно,

То, с ней, поступить, обещали нечестно.

Потребовал Петр от Софьи-сестрицы,

В дальний Путивль, в монастырь удалиться.

Потом, в Новодевичий Софью вернул,

И крепкий приставил к сестре караул.

Ведь стены, что тот монастырь окружили,

При Софье-царевне построены были.

Три церкви, и несколько красных палат,

В память правления Софьи стоят.

Всем, с повинной, явившимся в Лавру стрельцам,

Даровал царь, монаршие прощенье.

Шакловитому Федьке, смутьяну-вору,

Полагалось главы отсеченье.

Посланец из Слободы

В Преображенском — строжайший уклад,

У крепких ворот часовые стоят.

В калитку ворвался проныра-юнец:

«Стой, шельма! Попался пройдоха, попался хитрец!»

Схватили его: «Ишь ты, прыткий какой!

Оделся зачем-то в кафтан непростой?

Всыпать за дерзость десяток плетей,

Да выгнать пройдоху в тычки, да взашей!»

«Письмо от Лефорта!» — кричит на скаку, —

«Подать государю лишь лично могу!»

Уже замахнулись — но вышел вдруг Пётр,

Он дерзких любил, кто характером твёрд.

«Кто ты такой? Отчего здесь шумишь?

Коль под кнутом так отважно стоишь?»

Поправив заморский кафтан и рубашку,

Ответил посланник: «Зовусь Алексашкой.

Лефорт, мой хозяин, тебя приглашает,

Величество царское видеть желает.

Ждёт в гости тебя, государь, на обед,

Поклон низкий шлёт он и дружеский свет».

Царь Пётр рассмеялся, письмо взял из рук:

«Что ж, быть по сему! Ожидает раз друг.

Прибуду на пир, коль хозяином зван!

Эй, слуги! Готовьте камзол и кафтан!»

В поклоне неловком согнулся гонец,

Царь молвил ему: «Не дрожи, молодец!

Не плети достоин, а места в строю!»

Так Меншиков встретил удачу свою.

Лефорт на Кукуе столы накрывает,

Гостей на пирушку с царём созывает...

А Пётр возок приказал заложить,

И в точности к сроку обеда прибыть.

В гости к Лефорту на званый обед

Поехал царь Пётр, восемнадцати лет.

Нарышкин с ним Лев, брат царицы родной,

Ему двадцать шесть, он совсем молодой,

Посольский приказ он уже возглавляет,

В визите племянника сопровождает.

Князь Голицын, Борис, что был «дядькой» царя,

В компании был с государем не зря.

Здесь Зотов Никитушка — царский мудрец,

Забыв про палаты, спешит во дворец.

Учитель, что мир с крымским ханом скреплял,

Теперь за «Герр Питером» вслед поспешал.

Ему сорок пять, он дворянского чина,

Но манит Никиту хмельная пучина.

А самым был младшим — Куракин Борис,

Взяли с собой: первый пир как сюрприз.

Вскочил Алексашка скорей на облучок,

Помчал по дороге царский возок.

Визит на Кукуй. В гостях у Лефорта

За Яузой тихой стоит городок,

Вьется над крышами сизый дымок.

Все домики в ряд, черепица блестит,

И каждый жилец улыбнуться спешит.

Петра поразила улочек стать,

Здесь хлябей и грязей вовек не сыскать.

Здесь на дорожках дощатый настил

Выметен чисто и выскоблен был.

Не кельи-хоромы, не серый плетень,

А блеск и порядок в сияющий день.

Подъехал к жилищу Лефорта возок,

Выходит, хозяин встречать на порог.

Лефорт благородный ведет царя в дом,

Все гости Петру шлют галантный поклон.

Кукуйских жильцов он царю представляет,

Внимания всяк государя желает.

Но пуще всего поражён был монарх,

Что не было спеси и лести в речах.

Свобода дышала открытостью лиц,

Никто не стремился упасть перед ним ниц.

Пусть не дворец Лефорта дом,

Со вкусом, изяществом все было в нем:

Все стены обиты сукном и парчой,

Теснённой отделаны кожей цветной.

Висят картины в рамах на стенах,

Искрятся свечи в ярких зеркалах.

Блестят доспехи рыцаря о углу…

И мажордом сзывает всех к столу.

Гостей ожидает хрусталь и фарфор,

Столовых приборов изящный декор.

Из погреба вина, сто праздничных блюд

Лакеи почетным гостям подают.

Царь вспомнил кремлёвский унылый чертог,

Где спорил боярин за первый кусок:

Кто родовит был и не знатен умом,

«Местничал» глупо за царским столом.

А в доме Лефорта — садись, где свободно,

Общайся легко, веселись, как угодно!

Зовите меня просто — Питер, друзья,

На равных средь вас пировать буду я!»

На скатерти белой, средь кубков и блюд,

«Заморское яблоко» гостю несут.

Диковинный овощ лежит на столе,

То диво заморское скрыто в золе.

Смеется монарх, сочный пробуя плод,

Он верит: картофель полюбит народ.

Но в залу влетает, как утренний бриз,

Красотка, чей взгляд для любого, как приз.

С лукавой улыбкой на алых устах,

Дочь Монса в атласе, с цветами в власах.

В танце порхает, манит за собой,

И Пётр, поражённый её красотой,

Забыл про величье и царский венец,

Попал под прицел её глаз, наконец.

А в небе полночном — огней водопад,

Ракеты цветные со свистом летят.

Трещит фейерверк, рассыпая искру,

Открылась Европа на этом пиру!

Шпионы у ворот

За каждым их шагом, скрываясь впотьмах,

Следили лазутчики в длинных плащах.

Бояре хитры: посылая слуг в ночь,

Желая развеять сомнения прочь.

Сидел соглядатай в густых лопухах,

Трубу раздвижную сжимая в руках.

На пир и веселье направил свой взор,

В «стекло першпективное», хитрый прибор.

Прижавшись к забору, сквозь линзы глядит,

Как кубок великий царю был налит.

Толпятся бояре в царских палатах,

Дьяк бледный предстал средь кафтанов богатых.

Он в тайной засаде всю ночь просидел,

К царице Наталье к обедне поспел:

«Ой, матушка, твой потревожил покой!

Беда приключилась над градом Москвой.

Забыл государь наш молитвы и храм,

Повадился ездить к еретикам!

В компании немцев беседы ведет,

И рогом табачное зелие пьет!

Ой, матушка, жены и девки у них,

От взгляда телес не скрывают своих:

В одеждах срамных, с наготою в плечах —

Погибнет душа государя в грехах!

Жену позабудет свою, Евдокию,

Променяет ее на разгул и стихию!

Кожуховские учения. Часть I. 27 сентября - 17 октября 1694 года

В великих трудах пролетел целый год,

Царь войско готовит в учебный поход.

На осень маневры назначили снова,

Назначили место - село Кожухово.

Здесь царским указом в положенный срок,

Построили форт, земляной городок.

По чертежам генерала Гордона,

Строили крепости той бастионы.

Бояре смеялись, какая нелепость,

Зачем же в Кожухово строиться крепость?

И формою странной, углов о пяти,

А в Симонов, как, монастырь нам пройти?

С указом гонцы в города поскакали,

Дворянам собраться в поход указали.

Дворянскому быть на Москве ополчению.

С оружьем прибыть для военных учений.

Поместная конница все прибывает,

Воротчики всадников важных встречают.

С оружием добрым – дай бог половина.

Очень хромала у них дисциплина.

Дьяки, подьячие, писари, стряпчие...

Известно, что в то стародавнее время,

Их всех называли «крапивное семя».

В приказах московских работа идёт,

Кто грамоты пишет, кто взятки берет.

Уж полдень, пробили на башне часы,

Дьяки зевали в брады и усы.

На площади громко забил барабан,

Преображенский пришел капитан.

Подьячих и дьяков солдаты хватали,

В Разрядный приказ под ружьём провожали.

Ты разве не слышал царевый указ,

В Преображенский явиться приказ.

Ты имя свое на листе укажи,

А коли неграмотен, перст приложи.

В Преображенский, да это ж беда,

Домой не вернёшься, попал коль туда.

В испуганном взгляде читался вопрос,

Что ждёт меня там, правеж иль допрос.

Указ дочитав дьяк вздохнул с облегчением,

Не для правежа, а к военным ученьем.

Велик же числом, был, чиновный народ,

Из дьяков набрали четырнадцать рот.

Подьячим и дьякам раздали мушкеты,

Коня кто имел, получил пистолеты.

К ученьям собралась великая сила,

Масштабность маневров бояр поразила.

В них воинов было значительно больше.

Сражались войска от России и Польши.

Иван Бутурлин был теперь король польский

Противником «Фридрихус» - Ромодановский.

«Польским» войскам надо крепость занять,

Потешным полкам крепость ту штурмовать.

Перед сражением расклад был таков:

В крепость войдут шесть стрелецких полков,

А этим стрелецким полкам в усиленье,

Тех, кого в ратное взяли ученье.

Дьяков, подьячих, ярыжек придали,

Которым, оружие, раньше раздали.

И сила штурмующих войск велика,

Нового строя четыре полка.

У Ромодановского, кроме пехоты

Есть конного строя, двадцать две роты.

Князь с лучшею конницей, лучшей пехотой,

Сам царь бомбардирской командует ротой.

В село Кожухово, где будет сраженье,

Две армии начали выдвиженье.

23 сентября 1694 года, воскресенье, 5 часов дня.

«Польскую» рать собирали на Пресне

Войска выступали с веселою песней,

На добром коне, на седле на турецком,

Иван Бутурлин ехал в платье немецком.

За ним, по Тверской, да в Тверские ворота,

Бряцая оружьем, шагала пехота.

Шапки, кафтаны различных цветов,

Полки выделяют московских стрельцов.

Первым из них Стременной полк шагал,

Полковник Сергеев его возглавлял.

Вслед за стрелецкой, вслед за пехотой,

Дьяков, подьячих двигались роты.

Через Неглинную, да по мосточку,

Под сапогами трещали досочки,

И вот, у двойных Воскресенских ворот,

Делало войско крутой поворот.

В Кремль, чрез Никольскую башню входили,

Из Боровицких ворот выходили.

На мост поднимались, Всесвятский, большой.

Там войско покинуло град Земляной.

26 сентября 1694 года, среда, 6 часов дня.

Из Преображенского, да из села,

Большая колонна потешных пошла.

Ромодановский ведет в Кожухово,

Их в день осенний, на Богослова.

Потешное войско, отряд за отрядом.

Сейчас бы такое назвали парадом.

Да по Мясницкой, по четверо в ряд,

Проходит колонны Бутырских солдат.

За ними Тургенев идет, царский шут.

А следом конники идут.

Вслед за солдатами, вслед за пехотой,

Пушкин Матвей и Никитушка Зотов,

Ехали в царской нарядной карете,

Руки державши на пистолете.

Было и даточных, целых две роты,

Пеших нахалов и конных налетов.

Набрали в них слуг и холопов боярских,

Командовал ими Михайло Черкасский.

Пешие конюхи шли, стременные,

Одеты все были в кафтаны цветные

В стольничих ротах – дети боярские,

Все с карабинами, да по-рейтарски.

Блестели на солнце вечернем, как жар,

Три роты закованных в латы гусар.

Ромодановский тот строй замыкал,

Был мрачен, качался в седле и зевал.

Кожуховские учения. Часть II. 30 сентября-18 октября 1694 года

Царь с Ромодановским вместе

Все объехал на коне.

Петр не хотел парада:

Он желал войне, как на войне.

В полторы сажени вал,

Эту крепость окружал.

Глубиною был здоров,

Вкруг фортеции той ров.

На валу стояли пушки,

Ямы, перед рвом, ловушки.

Чтоб подходы защитить,

Штурм решительный отбить,

Бутурлин, в преддверье схватки,

Ставить приказал рогатки.

Начал противник учения,

С мостов наплавных разведения.

Мосты развести Бутурлин приказал,

Тем переправу потешных сорвал.

Потешные у Кожухова встали,

Весь следующий день в штабах пировали.

С берега то наблюдали стрельцы,

Как подвозили припасы купцы.

Начались приготовления

Параллельно с угощением.

Солдат переправят на берег другой,

Где со стрельцами вести будут бой.

Тем осенним утром, рано

Бьют литавры, барабаны.

Это «Фридрихус», со свитой,

В шлеме, епанчей покрытый,

На Нагатинский, на луг,

Выезжает как бы вдруг.

Высказал Бутурлину,

Зачем затеял он войну.

На крепком коне восседал Бутурлин,

На берег реки прибыл он не один.

Конная свита и пеший отряд,

Стрельцов стременных, человек пятьдесят.

Двух «королей» разделяла их река,

Москва разлилась, широка и глубока.

Ливень ночной подтопил берега,

Стала в два раза шире река.

После обидных и яростных слов,

В драку полезть был бы каждый готов.

Слушая тех королей-воевод,

В громко смеялся служивый народ.

Бутурлин не стал молчать,

Приказал стрельцам стрелять.

Холостыми зарядить,

В князя-кесаря палить.

Ромодановский велит: «Отвечайте!»

На берег другой из мортиры стреляйте.

Пусть с недолетом граната легла,

Но ряской и тиною всех обдала.

Противники этого не ожидали,

Пришпорив коней, поскорей ускакали.

На следующий день продолжались ученья,

Видят стрельцы, как плывут по течению,

Странного вида речные суда,

Где деревом крепким обшиты борта.

Брандеры!

Отходим от берега братцы,

Суда эти странные могут взорваться.

С них невзирая на погоду,

Прыгают бутырцы в воду.

Над Москвою, над рекой,

Вьется дым пороховой.

Огнем бутырские солдаты

Были к берегу прижаты.

Конники в латах, блестящих, мелькнули,

Сблизились, из пистолетов стрельнули.

То, место обогнув учения,

Гусары, выше по течению,

Реку преодолели в брод.

Позиций всяческих в обход,

Внезапно всадники напали,

Стрельцов Бутурлина прогнали.

Этот удар кавалерии в тыл,

Порядок боевой разбил.

Берег занять – это дело пехоты,

На стругах, плотах переправились роты.

Следом, на берег взошли канониры,

Осадные пушки сгрузили, мортиры.

Тут подан был сигнал трубой

И завершен учебный бой.

Так, по замыслу учений,

Для постройки укреплений,

Дан приказ, и все солдаты

Взяли заступы, лопаты.

Не рубить, колоть, стрелять,

Воин вынужден копать.

Рвом свой лагерь окружить,

Чтобы вылазки отбить.

Были вырыты траншеи,

Глубиной почти до шеи.

Чтобы мог боец залечь,

Коль со стен летит картечь.

А на бруствера вершину

Ставятся с землей корзины.

Идет учебная война,

Бегут стрельцы Бутурлина,

Начало задержав атаки,

Бегут подьячие и дьяки.

В осадный лагерь прорвались

И в рукопашную сошлись

Петра потешные бойцы,

И Сергеева стрельцы.

Петр действовал умело,

Был решительным и смелым,

Храбро действовал отряд,

Был полковник в полон взят.

Барабан пробил отбой,

Все к котлам бегут гурьбой.

Постарались кашевары,

С мясом каша, с пылу с жару.

Крепость будут штурмовать,

Стены порохом взрывать.

Роют воины подкоп,

Но случился в нем потом.

То из медной, из трубы,

Льют стрельцы в подкоп воды.

Вновь грохочет барабан,

Отступать приказ отдан.

Потешным в лагерь отходить,

С утра атаку повторить.

Бомбардиры утром рано

Подготовили тараны.

На обозные телеги

Копья уложили, слеги.

С порохом горшки вложили,

Разогнали, покатили.

Фитили шипят, горят,

Приказанья ждет солдат:

Всем к штурму изготовиться!

Стрельцам не поздоровиться.

Взрыв ворота разломал,

С башни часовой упал.

В два часа захвачен вал,

Гарнизон не устоял.

Как потешные напали,

Два из трех полков сбежали.

Был противник окружен,

А командующий пленен.

Петр сторонам приказал объявить,

Атаку и штурм городка повторить.

Царь молодой, во главе своей роты,

Колонну возглавил потешной пехоты.

В штурмующих крепость потешных солдат

Сверху учебные бомбы летят.

По лестницам лезут наверх удальцы,

Натиска вновь не сдержали стрельцы.

На стенах, когда завязалось сражение,

Немало бойцов получили ранения.

Солдаты потешные разом напали.

Бутурлина, и весь штаб его взяли.

Взяли ведь с ближними всеми людьми,

К князь-кесарю пленников всех привели.

Где Бутурлин Иван Иванович,

Был связанным оставлен на ночь.

Вновь пала та фортеция, «король» был взят в полон.

Армией потешною противник сокрушен.

Баталия окончена, труба трубит отбой.

Петр с генералами солдат объехал строй.

Царь обнял победителя, к груди своей прижал.

Суровый Федор Юрьевич улыбки не сдержал.

Кожуховские учения. Часть III. 18 октября 1694 года

Вот и закончились эти ученья,

На поле, большое теперь построенье,

Воинам царский указ огласили,

За службу всех ратных людей похвалили.

Когда наступила в войсках тишина,

Служивых пожаловал чаркой вина.

Шапки солдаты подбросили ввысь,

Команда дана всем войскам «разойдись».

Войскам дан приказ разойтись по домам.

Ну а потешным, солдатам, стрельцам,

Служивым пожалован погреб был винный,

Нам это известно из книги старинной.

Всем командирам приказ был остаться,

В ставке князь-кесаря вместе собраться.

Все в главном шатре собрались у стола,

Наполнили кубок Большого орла.

Князь-кесарь его осушил под «виват»

Маневрам военным, царь очень был рад.

На стол, где разложен фортеции план,

На блюде чеканном внесён был кабан.

На блюдах поменьше лежали закуски,

Что хреном заправлены были по-русски.

Рядом в тарелках, в горчичной обмазке,

Немецкие разные были колбаски.

Голландский, французский был выложен сыр,

Который и с дырами был и без дыр.

Под соусом острым, и приторно сладким,

Дымились и гнали слюну куропатки.

Ученья прошли выше всяких похвал.

Восславим же Бахуса, Зотов сказал.

Да будет щедра к нам царева казна,

Пусть, нам доставят побольше вина!

Где с фруктом заморским хрустальный горшок?

Его Алексашка стащил под шумок.

Он пару бутылок вина прихватил,

Чем в нужное время царю угодил.

Устал от баталий и пира воитель,

По Анне, любимой, скучал победитель.

И пепел из трубки стряхнув на ковер,

Царь, за полночь, тихо покинул шатер.

Призвал денщика: Подтяни-ка подруги.

Вскочил на коня, и умчался к подруге.

За ним Алексашка во след ускакал,

Ведь он за Минхерца башкой отвечал.

А ночью судачили их командиры:

Вот если б из крепости били мортиры?

Острые колья во рву бы забить?

С вала, и с башен картечью палить?

Виктории этой могло и не быть!

Тут Патрик Гордон им сказал свое слово:

Что войско к походу и бою готово.

Он знал свое дело, тот старый солдат,

Все выпили стоя, под трижды «виват»!

По городу разные слухи ходили,

Стрельцов и солдат два десятка убили,

Ведь дрались противники с остервенением,

Полсотни тогда получили раненья.

В этом учебном сражение за форт,

Горшком разрывным ранен был Франц Лефорт.