Потерявшие правильный путь

Глава 1

-непредвиденные обстоятельства-слава Пигмалиона.

Жизнь уходит, а выводы не делает.

Сегодня вчерашнее повторяет.

Ангелы среди нас людей, как раз

самые грязные души.

Часть 1.

Наверное, вначале стоит выслушать человека, прежде, чем делать скоропалительные выводы над ним;

а не слушать повороты ключа в жирно, смазанных отверстиях.

... мир, который они отвергают, перед ними не закрывает двери.

Единственный регулировщик движенья страх и тот, если не спит, то не действует, как надо

в их железобетонных головах,

в их гиперболическом сне,

в их гипертрофированном, гутаперчивом уме.

Где не спят, как надо.

... и он без юноши, либо собаки-поводыря уже и шаг ступить не может.

И неприкаянное зло дорогу ту забыло к ночи, как же всё запущено у него настоящим;

и не при деле, крест, который их сопровождал при жизни, теперь им по доброй воле служит.

Крест, как и судьба неумолим в своей

бессрочной и неслужебной идеи-

никогда не служить добру плакатом.

Ибо есть поверье глубокой старины-

помогать человеку, но не служить людям.

Лёгок мышиный хлеб, крысиный хлеб дороже. Тёмные деревья

шептались под светлым ещё небом,

тьма на небо приходит снизу.

В эпоху фаворитов следует продолженье.

... и пар клубами не осел, идущий от земли, как и лёгкой сизой испарины не было на ветках,

от распаренных её тел, вызванных из небытия великим громадьём дел немеренных, тщеславия, и славы, просящих, столь явно, столь заслуженной,

что прежде захотелось милость подать.

Что её не знали, чем измерить, и прежде, чем отдать

с триумфом на серебряных устах, что б не прогадать, и на каких весах-Фемиды иль Молвы Отчизны взвесить.

Медленно, словно подымающийся

после тяжёлой раны зверь,

переживание это стоило смерти.

Краски, которые в природе не сочетаемые, даже с надеждой;

даже под страхом отлучения от неё,

нашли приют и браки в людской жизни очень бедной на характер, и на отказ.

И целый сонм пороков, как свита- чёрных облаков грозе, что их сопровождал.

"Разбешенный океан лишал его связанности движений, веса, возможности управлять телом.

Он походил на игрушки-картонного паяца, "взбрыкивающего, "взбрасывающего ноги и руки..."

В природе есть места, знает грибник, охотник по зиме, и лыжник с лисицей,

куда посторонним вход заказан;

куда никогда, даже мечта с перепугу, не должна ступать нога человека.

Если сам человек из массы не считается со своими, снимая табу-всё ниже с возраста любви, и ближе к рожденью,

зарождая такие проблемы, что свет не видел,

а уж детский ум его героя сломается на составные.

"В первый момент он не мог вздохнуть,-так силён был ветер, хлеставший палубу.

Солёная пена гребней била его в лицо."

Испытывая природу на прочность и терпенье- последний был уже парад с крестом белым на красном поле

пилигримов с оружием трофейным в руках.

Что проклял пророк в этом веке страх.

Иллюзия того,что мы живём, что можно противостоять тому ужасу,

что стронут с гор, с водопадов вселенской ненависти на всё человеческое, приближался к Земле

со скоростью света.

"Он не успел ни приготовиться, ни растеряться; окаменев, в течение одного момента он

мысленно пережил, до его наступления, удар двигающейся водяной горы, и переживание это

стоило смерти.

Затем бешенная масса воды сшибла его с ног,полузадушила, сделала лёгким,

закричала в ушах и выбросила за борт."

Почти не считаясь с Природой, как можно на что-то надеяться, любить

и тем более верить; хватаясь за крик дельфина, за край айсберга,

где ещё не высохла кровь касатки.

"Он был жив. Казалось, океан выстирал его внутри и снаружи, всколыхнув ужасом смерти все

притуплённые человеческие инстинкты." (что так и не стали чувствами.)

"Земля была для него в этот момент раем,

а существование гусеницы гармоничным, как взгляд божества или

полёт фантазии."

Ни человеку одному, ни стране одной не под силу тот труд Сизифов, мой,

держать, как Атланты держат небо над головой.

Часть 2.

"Мы в полосе сугробов."

И обо мне тоже говорили, как о предмете, как о вещи врачи с холодными глазами убийц,

словно я не у дел, как будто не слышал, а был просто, выброшенной на берег рыбой,

неодушевлённым телом,куклой, тумбой

в конце сезона НЭПа, на которой

висели декаданские концертные плакаты времён

Серёжи Есенина;

заляпанные девственной плевой, (как атавизм она почему-то не отмирает,)

и кровью, и слизью с запахом гвоздики и ванили.

Отдельно от ума безумье не жило.

Мне не было обидно, было тоскливо в этой стране таких же, как врачи учителей.

Во мне не было злости, во мне не было на тот момент человеческих чувств.

Передо мной стояли коллеги Гиппократа, как инородные тела, которые смертельно болели. И таким вот образом душа за них звала на помощь.

Я смотрел на них и думал, как можно

помочь мёртвым?

На стрелках века, на стеллажах времени остановилось

сто лет одиночества.

По своему характерному слабодушию, и слабоволию, вытекающему из первого,

человек на протяжении веков безнадёжно, но всеми возможными средствами и оружием только и делал,

что уничтожал человека будущего.

И от того он ещё жив относительно,в этой ограниченной , созданной им самим жизни,

полной слёз, отчаянья и страданий.

"Последняя мысль его была о том,

что девушка эта красива, как песня, прозвучавшая на заре, и что

много на земле красоты, дающей радость глазам

и отдых сердцу, когда оно бьётся медленней,

усталое от истрёпанных вожжей буден."

Как скучен рай, изведанный не мной. Я его хочу, но я его не помню.

И тот, который видел, где счастливы Адам с Евой, мне принадлежать, увы, уже не может.

Я его уже, увы, не стою.

На монету, что загадал, претендовал песок, и юнга со шхуны"Колумб. "

"Родители мои ещё живы. Я убежал от них тайком,

потому что меня хотели сделать бледным, скучным,

упитанным и добродетельным. Короче-

мне предстояла карьера взрослого оболтуса, профессионально любящего людей."