Посторонний

Простые истины

В основе

жизнь чудовищно проста;

В подробностях –

сложна невероятно!

Не многим эта истина понятна,

Лишь единицам,

одному из ста,

Быть может.

- Почему? - Да потому,

что мы, богоподобные созданья –

коль вглубь копнуть! –

по уровню сознанья,

По ясности, да просто по уму

От шимпанзе ушли недалеко

(А то и от другого организма,

Попроще!)…

Так что тут для оптимизма

Найти нам повод будет нелегко.

И,

если близок вам императив,

Что я озвучил – первый, изначальный;

Прошу к столу! –

и пусть графин хрустальный,

по рюмкам пламя истины разлив,

вселит в нас жар, разбудит креатив,

развеет сон, изгонит дух печальный,

дарует силу, бодрость,

дабы мы

в беседе умной, тонкой, ироничной

свои неандертальские умы

смогли развить до уровня приличной

дискуссии – и чтоб её итог

Возможно стало, тут же, без стесненья,

явить народу, ну а он бы смог

хвалу нам вознести за рвенье!

Ну-с, двое нас; вот вы – один из ста! –

А я второй – удваиваю ясность

Своим присутствием, и белизна листа

Безмыслия покой и безопасность

Презрев,

теряет девственность, и вот,

бессмертием души рискуя,

себя на суд небесный отдает,

являя след от поцелуя

идеи первой, а она –

груба! –

и топит чистоту во мраке

клякс и скрижалей:

ибо жизнь – борьба

Свирепая

за денежные знаки!

Бессовестную эту простоту

Мир прячет, учреждая институты,

Где от трудов своих в поту,

Лукавством вскормленные плуты

Все копошатся и не спят,

Снуют с упорством скарабеев

И пишут, пишут для плебеев

Законы, и вовсю глядят

Чтоб каждый соблюдал табу,

И вечно бдел, являя рвенье,

Не допуская, чтоб во лбу

Родилось мыслепреступленье

(Предтечей бунта и беды)

О том, что к правде их труды

Имеют то же отношенье,

Как…

дождь, который бьет в окно

Святого старца,

к откровеньям,

Что явлены ему; равно –

Дополним смелые сравненья! –

Как патефоны к вдохновенью

(иль к вдохновенью патефоны);

Иль к справедливости законы;

Как конституции к свободе;

И, как к заботе о народе

Сенаторы, и депутаты,

И записные демократы.

Отдайте же себе отчёт:

От этой хвори нет лекарства! –

Вы – лишь ресурс для государства;

И точно то – наоборот!

И просто надо жить уметь,

И в вечном этом поединке

Без лишней помпы, под сурдинку,

Его стараться поиметь,

Зря не растрачивая пыл

И главного не забывая:

Чтоб не обдёрнуться, играя,

И не подставить личный тыл.

Чуть-чуть борьба, немного бокс –

Ну, грязный, ну, не джентльменский! –

Но интересен парадокс,

Что серый дурень деревенский –

Хотя он сам, своим умом

Всю сложность жизни социальной

постичь не в силах! – а при том

Легко нам фору даст в банальной

Сноровке свойский интерес

Блюсти и пробивать дорогу

Себе везде!.. Меня немного

Коробит это! Ибо вес

Его, как личности, и мой

И близко не сопоставимы,

Но коли кто, идущий мимо,

На нас зрачок направит свой,

То разницы и не найдет,

А скажет: - Оба прохиндеи!

И я, от гнева холодея,

Отвечу: - Чёртов идиот! -

И осекусь, узрев подвох,

Точнее, не узрев – учуяв!

И медленно пробормочу я:

- Так это ж правда, видит Бог!

В начале, темечко скребя,

Мы ровно то же утверждали.

И вот мы стих закольцевали,

И вышли на самих себя.

Америка

Воды старой Миссисипи

И темны и глубоки,

Видишь, как – в дагерротипе! –

За излучину реки

Уплывает плот

героев

Марка Твена;

Как восход,

Разогнав лучи по венам

Мелких рек, ступает вброд;

И как судно паровое

Колесом по волнам бьёт? –

Оторвавшись от причала,

Посылает вдаль гудки;

День берет свое начало,

Облака бегут, легки;

Как мустанги по равнинам,

Сотрясая юный мир,

мчатся,

скачут по долинам,

и навстречу им фронтир

приближается!

Я вижу

полыхающий костёр

он далёк, но он всё ближе;

и в гигантских складках гор

я угадываю лики

древних духов и вождей,

пляшут огненные блики,

и вокруг – на много дней

переездов, переходов

нет жилища и следа,

только долгий вой койотов,

только небо. Иногда

смерчей чёрные воронки

на краю пустой земли.

Чье-то старенькое ранчо,

погребенное в пыли.

Остов топливной колонки

у дороги, а вдали

беспощадные команчи;

генералы – Грант и Ли.

И блондинки на бигбордах.

Города и блеск реклам.

Сан-Франциско: не робея,

прут трамваи по холмам.

Легендарные «Харлеи».

Рашен-Хилл.

Уолтер Хилл.

Голливудские злодеи.

Дикий Запад.

Коди Билл.

Джинсы, рок-н-ролл и «жвачка».

Хиппи.

Яппи.

Голливуд.

Сигарет ковбойских пачка.

Хэм.

Уитмен.

Воннегут.

Водопады и пороги.

Дебри штата Орегон.

Я не дома, я - «В дороге»,

и свободой опьянён.

Я рисую, как умею,

Стамперов угрюмый дом.

Звёздный флаг упрямо реет

Над кукушкиным гнездом.

Антистих

Ночь задушить утренним галстуком;

День утопить в вечернем вине! -

Кто дорисует картину? -

Как дюжий капрал на железном коне

Топчет ресниц паутину;

Топчет раздумья, топчет сомнения,

Топчет безжалостно вечер сиреневый;

Консервно скалятся звезды:

- Спасите!..

- Нет! Поздно, поздно...

Готовы обоймы депрессий!

Заряжены поезда!

Ржавеет живая вода!

Ползут на снега

Ряды

Похоронных процессий:

Мятая скатерть, букашки!

А я так люблю

Хруст свежей морозной рубашки

И бодрость от утренней чашки! -

Горячей кофейной чашки.

Эскадру латают в доке.

Шаг твердый. Широкий.

- Эй, это чья койка с краю?

Скучаешь?

- Нет, сэр! Не скучаю!

- А что?

Доложить!

- Я сапоги начищаю! -

Вот! Чтобы завтра быть

- и оставаться вечно! -

В ваших глазах безупречным!

Потом буду чистить зубы,

И, по отбою – спать!

- Отлично, курсант! "Пять"!

Лязгнет винтовки затвор,

И голос судьи будет ровен -

Мы будем стрелять в упор:

В каждого, кто виновен!

Виновны же будут все!

Делаем, как учили,

Поезд гремит вдоль шоссе,

Наматывая мили,

Накручивая трупы

На лязгающие колёса.

От горизонта косо

Солнце роняет лучи.

Всё безнадежно и глупо.

Впрочем, молчи.

Молчи.

Нечего больше добавить:

Мне – без минуты! – сто лет;

сто из них я – не поэт!

Этого не исправить…

Но, дорогая Джульетта,

Давай будем пить и петь! -

И поминать «не поэта»,

Который не смог умереть.

Джаз

Долго шагаем вдвоем.

Куртка моя промокла.

После сквозь мутные стёкла

Смотрим, как под дождём

Бегут с остановки люди.

Дверь закрывается. Будем

Молча смотреть в окно.

Будем молчать.

Будем ехать.

Этому не помеха

Дождь;

Как и то, что темно.

Трамвай, громыхая, несёт

Нас в ночь.

В никуда. Ниоткуда.

Никто нас нигде не ждёт,

Но всё же – предчувствие чуда.

Цветной перекрёсточный свет

Стекает в мазутные лужи.

Сейчас бы горячий ужин.

Сейчас бы клетчатый плед.

Протяжный трамвайный звон –

И вот, как бы между прочим,

в джаз чернокожей ночи

вторгается саксофон.

Сталкер

Осенний лес.

Мотор ревёт натужно.

Листва красна,

как языки собак.

Взрывая мхи,

кусты,

ручьи

и лужи,

Мы движемся

(багажник перегружен!)

вперёд? –

возможно;

А возможно, кружим

с патронами, с оружием –

мы кружим…

мы кружим-кружим-кружим,

и вот так

проходит три часа!

Дождь с дворниками спорит;

На! - Вот твоя «унылая пора»!

Гудят, качаются, дождю угрюмо вторя,

Деревья.

Псиной пахнут свитера.

Шипение кургузых чёрных раций.

По животу противно пот течёт.

И душно так, что для галлюцинаций

Условия все созданы;

и вот,

Там, где желтел дрожащий лист осины,

Я вижу радиации значок,

Растяжку – вместо нити паутины,

А вместо зажигания – зрачок

мутанта,

Неподвижный и багровый.

В болотной жиже пни, как упыри.

Из тёмных недр брусничного покрова

всплывают мухоморов пузыри.

Я вижу: оторвавшись от погони,

Рогатый демон где-то вдалеке

Злодейством заклейменные ладони

отмыть пытается в загаженной реке.

Всё это сны…

Я сплю, забыв заботы,

Умаявшись – под тихий звон дождей.

Ноябрь возвращается с охоты

По лисьим шкурам скошенных полей.

Окурок

Окурок с алым венком

Твоей сексуальной помады

Лежит на песке – рядом

С растерзанным желтым листком.

Мимо несутся нимфетки,

Вокруг межсезонный срач

Да голые чёрные ветки;

Ещё – из небесной пипетки

Цедятся слёзы (ведь плач

Годится для всякой пьесы)...

Могильщики точат ножи.

Над трупом окурка-повесы

На шпагах дерутся бомжи.

Цикада

Жаркая ночь

Открытый балкон

Лето

Кухня

Лампада

Дым сигаретный сизый

Влетела большая цикада

Так

Посмотреть телевизор

Села блядюга на стену

Картина почти в духе Лорки

Балкон

Телевизор

Лампада

Луна круглолицая

Лето

Злодейски убита цикада

Настигла цикаду газета

Пьет пиво трусливый убийца

Вьюга

За окнами серая вьюга,

Испачканы пальцы в золе,

За окнами серая вьюга,

Обрывки грёз на столе,

И на разбитом стекле

Белая снежная пыль.

Гнётся под ветром ковыль

На улице, а на полу –

Мёртвая кукла в углу.

Кукла – пустые глазницы,

Цветом готовые слиться

С игольным ушком...

Очень давно, тишком,

сидя друг с дружкой рядом,

Здесь совершали обряды,

две дурочки с факультета

психологических знаний;

тут был диван;

на диване

они говорили «про это»,

шептались и колдовали…

Время прошло, и едва ли

их в жизнь воплотились мечты.

Глаза мёртвой куклы пусты,

Как разворованный склад.

Обрывки обоев шуршат…

То, что здесь было когда-то,

Было сто лет назад,

Стёрлись и лица, и даты.

И то, чему я был рад,

Чему я был рад когда-то,

Когда-то, сто лет назад…

Надтреснутый пыльный бокал,

Подъезды, железный гараж,

Небес безразличный оскал…

Жизнь – это только мираж.

Navigare necesse est

В блестящий век,

Не терпящий помарок,

В век хайпа, в век потугов на успех,

Дружище,

От меня прими в подарок

Короткую историю о тех,

кто в это волчье время вечной драки

Хранили море у себя внутри,

Предпочитая книгам Кийосаки

Романы лётчика

де Сент-Экзюпери.

Жрецы открытий,

неба,

акварелей!

Я к вам храню сердечное тепло -

Кто не скучает,

кто всегда при деле;

К тем, кто способен в косточке макрели

Увидеть самолётное крыло*;

Ко всем поэтам, преданным надежде,

К тем, в ком горит небесная свеча,

К тем чудакам, что ждут на побережье

Явления зелёного луча**.

Писатели, подвижники, поэты,

Печальные и верные мечте***! –

Я ясно вижу ваши силуэты

На рифмами истерзанном листе.

И снова слышу отзвук дум высоких****,

Идей и книг, что нужно перечесть.

Поверх моих всплывают ваши строки,

Как откровенье,

как благая весть.

Смерть

Я болею.

Валяюсь в постели.

Грелкой ноги стараюсь согреть.

И мне снится сон – про туннели,

По которым ползает Смерть.

Деловито,

в солдатской каске,

Как минёр во вьетнамском аду,

она шашек тротиловых связки

Поправляет, сопя,

на ходу.

Она длинным идёт коридором,

И блуждает нечасто зазря

(Ориентир – это след, над которым

Нервно корчится луч фонаря);

И то плещет

по трубищам гулким,

То рычит в темноте, словно зверь,

Но всё рыщет по закоулкам,

И всё ищет закрытую дверь.

И ползёт,

матерясь и потея

В тупиках,

но внезапно, в упор

Она видит дверь, и за нею

Слышит чей-то живой разговор.

И тогда, в ветеранской манере,

Она тихо, без суеты,

Подползает к закрытой двери,

А за дверью – беспомощный ты.

И сгружает свои вещички,

Открывает флягу – попить,

и по старой солдатской привычке

Позволяет себе закурить.

Каску сняв,

чешет жёлтое темя,

тряпкой грязь отирает с рук,

Выставляет на таймере время

И стучится к тебе: - Тук-тук-тук!..

Стоик

Холодный ветер в поле ропщет.

Деревьям не до болтовни.

Беспечный смех меняют рощи

На стон ветвей;

Костров огни

рыжеют лисьими хвостами.

Сады окутывает дым.

И где-то высоко над нами

Распластан ястреб.

А над ним,

В лишенной жизни стратосфере,

Где льдом окован небосвод,

Скользит незримый самолёт

- незримый нам, по крайней мере!

И осень

лезет

на виски;

я пью вино, и лоб наморщив,

Пишу, как будто бы на ощупь,

Мои – или её? – стихи.

За ней записывать верней,

Она диктует еженощно;

Но самому писать мне проще…

И одновременно сложней.

О чем писать,

о чем мечтать,

Когда преследуют печали? –

О том, чтоб дети бед не знали,

О том, чтоб не болела мать;

Чтоб жёны были нам верны,

А возраст нам давал отсрочку.

Поставим же на этом точку,

И будем новой ждать весны.

Фауст

Умные любят учиться,

а дураки учить.

Полярных зарядов частицы

Притягиваются.

А слить

Вместе тычинку и пестик

Охотников всяко полно:

Тычинка готова, на месте

И пестик.

Известно давно:

Не в форточку дурней надуло,

Поставлен процесс на поток –

С азартом хмельного загула

Штампуются кадры впрок.

Иной отодвинет тетрадку,

Чернильницу и перо,

И скажет, что он-то в порядке,

И улыбнётся хитрО:

- Я не пойду подмастерьем

К глупому – не дурак!

Только к тому, кому верю! –

Умные делают так.

Но и оно безнадежно -

Вот что обидней всего;

Учитель учился тоже! -

Спросите-ка: - У кого?

Нет для надежды места –

нам подтверждают века:

Умный всегда лишь тесто

В цепких руках дурака.

И остается смириться,

ибо закон таков:

умные любят учиться…

Так и плодят дураков.

Поезда

«О, магия поездов!

О, спины китов-перронов!

Качаются тени вагонов

На рейдах ночных городов!»

Столик и два канапе,

Ночь за окном, будто вакса;

Профессора Аронакса

Стимпанковское купе.

Профессор глотает коньяк,

Марает салфетку куплетом;

Он пробует быть поэтом,

Он пишет примерно так:

«Стальную струну дорог,

Мурча «Чатанога Чучу»,

КотОбус лениво скручивает

В звенящий волшебный клубок.

Мой поезд по рельсам стучит,

Лучами по впадинам рыщет,

Джазменовскими глазищами

Сверкая в чернильной ночи.

Мозаичная мурена

В кольчуге от ГаудИ

Пронзает туман сиреной,

Гадая, что там, впереди».

Тут Аронакс запнулся.

Выпил.

Налил опять.

В окно посмотрел.

Ругнулся.

Он очень хотел написать

Красиво – чтоб не было споров! –

Как плавают по потолку

Отблески светофоров;

Снова налил коньяку,

(С риском свалиться пьяным –

Но кто не рискует, не пьет!)

Профессор решил, что рано

сдаваться;

он бутерброд

Вытащил из пакета;

Также на синий диван

Лёг сверток парижской газеты

С курицей – чемодан

Ему собирала в дорогу

Жена молодая, Жаклин.

Курица! Слава Богу!

Профессор ещё апельсин

Нашёл, два яйца вкрутую,

Ещё сельдерей и дорблю,

Жаклин, я тебя расцелую!

Хотя сельдерей не люблю.

Мелькали во тьме полустанки,

Как строчки летучих стихов;

И курицы бедной останки

Лежали огрызками слов.

Мелькали вокзалы и лица,

Жены подвенечный наряд…

Трясла за плечо проводница:

- Товарищ! Подъем! Петроград!

Летняя ночь

Изнанка листвы

В манеже огня.

Что это? Просто записка,

Записка ушедшего дня.

День бежал на закат,

При этом понес потери;

Подсчитывает их в сквере

Старый усталый солдат.

Синяя ночь, скрип фонаря,

Качается белый круг.

Вокруг

ветра шелест,

тревожный стон:

- Зря ты стоишь здесь, зря!

Смотри, не успеешь, друг!

Скорей! Закрывай балкон!

Они уже близко, скорей!

Но я выхожу из подъезда,

из-под защиты дверей,

из-под опеки окон;

вот – чей-то черный локон! –

Видимо, я не один под штыком фонаря;

И снова шепот: - Зря ты, приятель, зря…

Фонарь надо мной – скрип-скрип! –

Чёрная кошка – шмыг мимо;

Кошка неуловима,

Как ночи сиреневой трип;

Как звон из гитарных дворов,

Как нежные чувства в сонете,

Как мимолетный ветер

Не созданных мною стихов.

Пепельные дни

В неоновой раме огня

Пепельная картина;

Неба холодного глина,

Вывеска бледного дня.

День бьётся в силках бессонно,

Он слаб,

он устал,

он замёрз;

Он – парень из фильма Бессона,

и нота из музыки «Дорз».

Стынет пустая аллея,

И словно зовут за собой

Герои Анри Вернея,

Ветер и дальний прибой.

Жизнь – восковая актриса

«Уездного города N»,

Я бросил слушать «Алису»

И с Цоем ждать перемен.

Я жду нечаянной встречи,

Той, что должна мне помочь

Раскрасить асфальтовый вечер

И длинную тёмную ночь.

Хроническое безделье,

Случайный постельный рай,

И утренний привкус похмелья,

И красный гремящий трамвай.

Размешано время в коктейле.

Голые ветви в окне.

Я засыпаю в апреле,

И просыпаюсь к зиме.

Мечутся листья каштана

меж театральных колонн,

словно вода из-под крана,

льется сквозняк из окон.

Остановили движенье

Стрелки часов на стене,

Я вижу свое отраженье

В октябрьском темном окне.