Постболь

Самоцветы

Я сижу в своей комнате, будто в крепости.

Смотрю с балкона, как проносятся месяцы.

Говорят, все плохое в труху перемелется,

И на хлеб упадет бутерброд с маслицем,

Если достаточно на ночь крестишься.

Я живу в своей комнате будто в крепости.

В шкафу меня ждет красное платьице —

Победное знамя.

И щепотка дерзости,

Чтобы заставить всех в ножки кланяться.

Я надену их (может быть) в пятницу.

Я хожу в своем теле, будто в крепости.

Прямая спина,

Ржавая игла в пояснице.

Где-то под ребрами продолжает биться

Чье-то упрямое, сильное сердце.

Когда и как оно успело там появиться?

Я живу в своем теле

День ото дня

Будто в крепости.

Нервы видимо изготовляли в кузнице.

Из дырки в кармане крупицы сыплются

Сухого, твердого, гранулированного мрака.

(Ты и забыла, что там в кармане, не так ли?)

Они сверкают как самоцветы

На солнце.

Мечтатель

Он мечтал о билете до Питера

В одну сторону.

Но что-то вечно не клеится,

Недостаточно бьется за воротом.

Слишком мало стихов,

Чтобы читать их до ночи.

Перестань уже слоняться по городу,

Одиноче.

Он мечтал написать книгу

И переплюнуть Толстого.

Но в книге всё война, о любви ни слова.

Только пуд темени, лжи и больных заморочек,

А в мыслях все тот же хмельной голосочек:

"Давай еще одну строчку про хреновый денёчек?

Давай еще строчку,

Но — уговор! —

Без трех точек".

Он мечтал всё о славе, но в груди несется торнадо.

И спасать от торнадо его не надо.

Тащить в тихую гавань, перевязывать раны.

Он и так знает, откуда все эти котлованы.

Он мечтал,

Но вновь метафоры окрашивал в черный.

У него это выходило смешно, отчаянно,

Рефлекторно.

Как будто ладони вымазал в едкой саже.

Нарисовал пару шрамов на лице персонажа.

И вроде бы вот-вот, кажется, что-то нащупал.

Но все для того, чтобы в мыслях голос запутать,

К утру вновь отчаяться,

Пожалеть и перечеркнуть.

А голос смеется:

"Друг, так может в этом и суть?"

Ежевичное вино

А они говорили: будет легче, девочка.

Былое порастет травой,

Кровь станет, как ежевичное вино.

Они говорили: ты такая чувствительная, девочка.

На, возьми пластырь,

Умойся.

Негоже плакать навзрыд о живых, как о мертвых.

Не мешай им, не буди, не нагоняй тоску.

Своим путем иди.

Не оглядывайся в лесу.

Они говорили: взгляни, мир такой огромный!

Вон, карапуз из Африки миску протягивает скромно.

А у тебя что?

Признай, от стыда теперь прячешь лицо.

Они говорили: пой, девочка, танцуй, крутись!

У тебя коленки в грязи,

Отряхнись.

Кому нужны твои полуночные молитвы?

Смотри, луна выглядывает из-за шторы.

Сможешь скопировать ее маску скорби?

Так, чтоб искренне и не фальшиво.

Нет?

Значит врешь и ничего у тебя не болит.

А реальность смеется и опять сбоит.

Так, веселись, девочка, танцуй, давай!

Камни в карманы большие загребай.

Набирай в легкие воду — это последняя твоя дорога.

Не пойдешь ко дну, значит заговорена,

И слезы твои — вода!

Ай, как темна ты, как убога.

Давай, рви косы и проси, проси, может услышит.

А нет, так выговоришься в темноту.

И тебе не отпустив грехи накликают беду.

Она тебе в спину дышит,

Шепчет,

Стучит в окно поутру.

Брось к порогу ежевику и лебеду.

Альбиносы

Не верь. Не бойся. Не проси.

И больше не задавай вопросов —

В вороньей стае не любят альбиносов

И тех кто с рождения с небом на ты.

Плачь.

Наполняй тоской медный чан.

Слезы смешай с живой водой из-под крана.

Выведи ей пятна с любимой куртки рваной

И сохрани на будущее как талисман.

Танцуй.

Заведи сумерки как часовщик.

Живую воду сегодня жди в полвосьмого.

Найти бы в этом затхлом городе второго

Кто понимает на слух птичий язык.

Люби.

Хоть матрас разрисован инеем.

Город спит. спит на дне медного чана лихо.

Кто-то тронет за плечо, спросит тихо:

А далеко ли до неба, милая?

Птичка

Она идет, опустив лицо, по полупустым этажам.

Ты узнаешь ее по походке, по напряженным плечам.

Она не отвечает на уроке,

Не рассуждает о Мандельштаме и Блоке,

Не раскачивает свою убогую грязную клеточку.

Она просто несчастная невидимая девочка.

В спину по сигналу — смешки, обрывки бумаги.

Это боевое крещение каждому школьному бедолаге,

Ты персона нон грата там, где должен быть дом.

Тебя растили в тепле, птичка, но бросили в бурелом.

Вместо обещанных побед, друзей, грамот на стенку,

Она получила синяк под лопаткой и сбитые коленки.

А ведь еще вчера — как на теплотрассе греются воробьи —

Умела улыбаться так, что никто из вас не поверил бы.

И она теперь тоже растрепанный, подранный воробей.

Ей сказали: «Хочешь с нами — иди из унитаза пей».

Ей сказали «Вон твоя задняя парта, шагай. Без обид,

Ты человек, конечно, но, к сожалению, не индивид».

Говорят, все возвращается, как река к своему истоку.

Она больше не рассуждает о Мандельштаме и Блоке,

Сидит, как птичка в убогой грязной клеточке

Ваша невидимая, но такая сильная девочка.

Папина дочка

Она Алиса, но не та, что нырнула в дыру за кроликом.

Она Алиса, но не та, что сразила мечом бармаглота.

Она Алиса — только та, после титров, без возраста.

Она Алиса, но давно не пытается догнать кого-то.

Папа Шляпник улыбается ей, но в мыслях не здесь.

Его Алиса говорит с цветами, ворует грибы у гусеницы.

Папа Шляпник весь ходячий гнойник, абсцесс.

Его Алиса выше гор и меньше слепой полуденицы.

Страна Чудес потускнела, померкла, иссохлась;

Она все ждет свою любимицу в голубом платье.

Не-Та-Алиса от отчаянных криков давно оглохла.

Не-Та-Алиса ненавидит и Страну Чудес, и Зазеркалье.

Красная Королева любит учить ее уму-разуму.

Говорит: “Надень платье, перекрасься в блондинку,

Сними уже эту дырявую, пыльную, чужую шляпу,

Может тогда и разгладишь на лице папы

Хотя бы одну морщинку”.

Не-Та-Алиса так хочет быть любимой папиной дочкой,

Но воевать с тенью — заранее проигранная война.

Папа Шляпник болезненно сжался до размеров кочки.

Папочка, хватит!

Господи, посмотри на меня…

Атлант

Атлант держит небо, а ты держишь боль.

Строишь дамбу из неприкаянных слов,

Смыкаешь ставни и, вроде, так спасена.

Откуда у атланта такая прямая спина?

Атлант держит небо, а ты сыпешь соль

На дорожки, на хлеб, на больную мозоль.

Поведай, где сказка переобувается в быль,

Потом в пророчество, в примету и в пыль?

В твоей незаметной роли нет полумер:

Атлант держит небо, чтобы свет не померк,

Чтобы знать, где правда, а где лживый сон.

И ты — как он.

Девочка, которая

Я бы хотела быть девочкой, которая всем нравится:

Восхищать каждого встречного белым платьицем,

Петь песни с подмостков под долгие аплодисменты,

Шить на швейной машинке, вышивать крестиком.

Я бы хотела виртуозно играть на гитаре, фортепьяно,

Чтобы каждый слушатель к финалу был пьяным.

Чтобы говорили: какая умница, гордость для мамы.

Быть идеальным сценарием для смешной мелодрамы.

Я бы хотела писать тексты, понятные и близкие каждому;

Про любовь, путешествия, попаданок, эльфов и пони.

Про золотую мечту, чтобы ты прочувствовал, понял,

И больше не касаться ни темного, ни больного, ни странного.

Я бы хотела быть девочкой, которая ничего не боится:

Не сжиматься от страха, когда кто-то близкий злится,

Быть той, у кого за спиной сияет летнее солнце,

Верить в друзей, верить в себя, верить в Бога.

Я бы хотела быть девочкой, которой не снятся кошмары —

Которая не плачет во сне, потому что не любит мама.

(Боже, кому нужны эти дешевые драмы).

У которой порядок в голове, в вещах и квартире,

Которая не спит до обеда и не пьет кофе литрами.

Которая под звуки прибоя каждую ночь засыпает.

Я бы хотела быть той, кого в принципе не бывает,

Той, о ком, пожалуй, только в книжках и пишут.

Я бы хотела быть той, кого искренне ненавижу.

Сестры-лисы

У моей сестры ржавчина в волосах и самый лучший в лесу нюх.

Я следую за ней каждый день то в болото, то в огонь

И верю, что никого красивей и проворней нет.

У моей сестры зоркий глаз и кинжал в рукаве.

Она знает, по каким дорогам ходить, а каких избегать.

Моя рука в ее руке лежит как влитая.

У моей сестры бесшумный шаг и сумка через плечо.

В ней голубиные кости и пучок дурман-травы.

С отваром из них можно не спать три дня.

Я иду за моей сестрой, и следы у нас одни на двоих.

Серый лес замыкается капканом за нашими спинами.

Лай собак все ближе и ближе.

Моя сестра говорит: "Беги быстрей! Найди нору и затаись до утра".

А сама рысью вперед по уступам и кочкам,

И земля под ней горит.

Я жду мою сестру третью ночь, не сплю.

Над головой свиристель напевает жестокие песенки,

А рассвет опять проходит мимо.

Была бы я так ловка, как моя сестра, убежала бы с ветром,

Ухватилась за подол бури, унеслась прочь.

Но плечи дрожат и зубы слишком мелки.

Я ступаю бесшумно по уступам и кочкам. Я теперь сама по себе.

Со мной сестрина сумка через плечо и самый острый кинжал.

Лес принял меня, лес меня простил.

А моя сестра поднялась в небо со столбом дыма

Под надрывный лай адских гончих.

И колокольчик в ее волосах звучал ля-бемолем.

Бой с тенью

Твой бой прост: ты и твоя тень.

Ты пьешь кофе и опоясываешься мечом

Каждый день, каждый божий день,

Чтобы вечером кто-то сказал: "Молодцом".

Пока меч в руке, ты не боишься тени.

Она прячется за спиной и скалит зубы.

Ты так старался, так много сегодня сделал,

Стирая ухмылку с ее наглых губ.

Ты как воин на чужой тропе войны —

Каждый приходящий должен знать пароль.

Но какой пароль, солнышко, какой пароль?

Какого он нынче цвета и какой длины?

Твою крепость кренит и шатает от ветра;

Ты упрямо латаешь безнадежные трещины,

Скулишь по весне, как брошенная Деметра,

И каждый спаситель заранее заклевещен.

Сойди же со столба, ты не приколочен,

Умой лицо, прими боль, как сын христов.

Ты держишь стойку, а ведь бой окончен.

Убери меч, здесь больше нет врагов.

Доппельгангер

Мой доппельгангер,

Моя самая качественная дурь,

Мы с тобой как Бонни и Клайд под градом пуль,

Мы с тобой как Сид и Нэнси с иглой в рукаве;

Не говори, что будет с нами в последней главе.

Мой доппельгангер,

Моя самая сладкая тайна,

В каждом нашем слове контекст не случаен.

В каждом вздохе — твоем и моем —

Что-то важное бьется,

Но застрянет в зубах,

На бессмысленность букв распадется.

Мой доппельгангер,

Мой взведенный у виска курок,

Я тасую слова, запасаюсь фенибутом впрок.

Я бы мог навсегда раствориться, умолкнуть,

Мог бы сказать «не люблю», «не нужна»,

Да что толку.

Мой доппельгангер,

Моя несбывшаяся мечта,

Я хожу к психологу, я больше не говорю сгоряча,

Я бросил пить, ем трижды в день, слез с наркоты,

Не пишу стихов.

Не ругаюсь матом.

Не ломаю хребты.

Я почти что стал ручным, пушистым и мягким.

Если столкнемся на улице, ты меня не узнала бы.

Если спишемся в сетке, ты не признаешь слог.

Я сделал все, что мог, поверь, что только смог,

Чтобы не выть на луну в чертово полнолуние,

Когда сердце требует глотка шестиструнного,

Когда под кожей шевелится знакомый зверь —

Я опять запираю его, как боггарта, в шифоньер.

Но я все равно рванул бы к тебе,

За что себя ненавижу.

В моем виске ты все так же вибрируешь спицей.

Мой доппельгангер,

На какой бы ты не сбежала край,

В полнолуние для меня на подоконник встань.

Представь: я поймал тебя в последнюю минуту.

Я вновь крепко прижимать тебя к сердцу буду.

И мы снова понесемся по знакомому маршруту.

Вот меняем в банке украденную франко-валюту.

И я снова тебе под крыло умудрился бы подлезть.

Мой доппельгангер, моя самая жестокая месть,

Слезь с подоконника, закрой окно,

Как начнет вечереть.

Знай: ты всегда будешь у меня болеть.

Маяк

Ты боишься моих пацанов, мамочка-мама?

Вздрагиваешь, встречаясь с ними глазами.

Читаешь, да, исправно читаешь строчку за строчкой,

Надеясь, что в них промелькнет

Хоть что-то светлое.

Ну, хоть что-то.

Ты любишь мое перо, мамочка-мама?

Взвешиваешь в ладонях то, что не весит ни грамма.

Я гляжу: каждый чертов раз чиркаешь спичкой,

Чтобы горела, с треском горела за страничкой страничка.

А твоя непутевая дочь снова стала... свободной?

Какое красивое слово,

Но кого там, мама, кого там.

Ты читаешь мои тексты день за днем, год за годом.

На твоих глазах мои пацаны выросли назло невзгодам.

Укрепили броню. В кого-то не грех и влюбиться,

Пока не успели убить друг друга, сесть или спиться.

(Помнишь Соловья?

Это я, мама, это все я)

Ты любишь мои тексты, мамочка-мама..?

Давай в этот раз без обиняков и без драмы.

Но ты улыбаешься нежно и все равно говоришь:

"Ты горишь, моя девочка, ты горишь, ты горишь!

Сильно написано, не спорю, вот только…

Хоть немного бы света, дочка, немного.

Ты ведь сама заблудилась в их глухой темноте,

В их пустоте, тошноте и бесконечном стыде.

Мне страшно, тревожно, что боли так много".

Прости, мам, но это будто удар в лобовое.

Сколько бы ни было боли, слез, пустоты,

Я говорю с ними шепотом, обращаясь на "ты",

Чтобы вновь устоять на ножа остроте.

Они вовсе не темнота, мама,

Они — маяк в темноте.

Боггарт

В моем шкафу поселился боггарт.

Он многолик, хмур и мохнат.

С седой пустотой моих комнат

Он соседствовать рад.

Из комода к нему на утренний чай

Ходит тень с черно-белого фото.

Вот уж, товарищи, кто бы знал —

Они вместе ищут выручай-комнату.

Мне говорят: вымой пол, наведи порядок.

Мне говорят: стакан не снотворное.

Отвечаю: это моя пыль и мой мрак,

Мне два шага до столба позорного,

Мне до ломкого края — одна ладонь.

Вот только ладонь холодна и суха.

Кто вступил на порог, заговорен,

Кто прилег, больше не встал.

Здесь тишина словно хмельная.

Зубаста она, люта, многоглава.

А мой боггарт поет колыбельные

Из седой пустоты шкафа.

Перекладывая пыль из угла в угол,

Натирая скелетам хребты до блеска,

Боггарт меня третью ночь баюкал.

Удивительно, что не брезговал.

Блокнот

Сколько ни пишешь, а все одно:

Зеркала покрыты паутинкой на старом трюмо,

Зеркала смеются и гомон стоит в ушах.

“Ты девочка-бездарность, хоть и левша”.

Сколько ни пишешь, а они говорят:”

Чиркни спичкой, только твои рукописи и горят

Зажги факел, освети кругом пьяную тьму

Может тогда и поймешь, куда подевать

Свою беду”.

Сколько ни пишешь, а буквы плывут.

Не поймешь, то ли спятил, то ли просто сон наяву.

Прячешь, прячешь поглубже, туда, между строк

То, что ни в жизнь вслух

Не прочел бы, не смог.

А потом не пишешь. Ни слова из года в год.

В церкви по утрам отпевают твой трусливый уход.

Живешь жизнь, ту, что прочил тебе каждый рот.

И никак не поймешь,

Кто же в зеркале тебя по ночам ждет.

Не пишешь, не думаешь и уже не живешь.

Пополнил ряды ненавистных когда-то невеж.

Сам не понял, где потерял ключ от всех дверей.

Тени кружат вокруг, все смелей они и все злей.

Блокнот лежит под кроватью с потеками между строк.

Только он

Чернильную тьму

Заговаривать

И мог.

Табор

Твой веселый табор поет до рассвета и распивает дешевый ром.

Они раскрасили баллончиками стены и почти разорили твой дом.

В холодильнике нефильтрованное и шаурма, сколько ни намекал,

Но ты им не мешал.

Твой веселый табор играет в имена, тебе снова достается Нерон.

Ты давишься нефильтрованным, задаешь вопросы сквозь полусон.

Говорят: он пишет стихи и разжигает костры на улицах от скуки,

И никакой душевной му́ки.

Сколько уже этот вечер заикался про твою принадлежность.

Твой веселый табор смеется до колик, а ты под душем в одежде

Пьешь из лейки, пока в трескучем динамике ищет выход сплин —

Запиваешь аминазин.

Твой дом пятый час дрожит от музыки, улыбок, объятий и песен.

Ты лежишь в ванной, опять легковесен, бессовестен, бессловесен.

Нерон зажигал костры без му́ки, может попробовать тоже?

Ответом мороз по коже.

Эта ночь сладка и бесполезна, как на ладони таблетка плацебо.

Твой веселый табор наспех собирает пожитки и уходит в небо.

Говорят: давай, чувак, созвонимся, только не отключай звонок.

Ты закрываешь дверь на замок.

Макаронные буквы

Я собираю "прости" из макаронных букв.

Ты пожимаешь плечами и утыкаешься в ноутбук.

Я собираю "давай поговорим", "послушай меня".

Ты собираешь рюкзак для нового дня,

Говоришь про фридайвинг, убираешь со стола.

Я вновь подвешена к потолку у дальнего угла.

Пытка молчанием превращается в привычку.

Я мастерю из немых слов идеальную отмычку,

Вставляю в висок, поворачиваю до упора.

Ты готовишь салат из молодой мандрагоры.

Ровно тридцать секунд до очередного спора.

По ночам я тянусь ладонями к твоему огню.

На рынке дед вместе с яблоками продает броню,

Я к нему сбегаю утром, она нас спасет.

Ты вновь открываешь моим глупостям счет.

Над нашим домом низко летит самолет.

Я не сплю ночь, убираю слова в чехол —

Нашу кровать кто-то булавками обколол.

Ты за завтраком скупо просишь передать соль.

А мне бы найти в аптеке идеальный обезбол,

Чтобы улыбаться почаще, не копить боль.

За городом, говорят, продают второй шанс.

Рефлекторно проверяю, не скинули ли аванс.

Ты сидишь за столом, улыбаешься в ноутбук.

Я собираю "люблю" из макаронных букв.

Может попробовать снова, пока в груди стук?

Наш дом все больше походит на Сайлент Хилл.

Ты вьешь птицам гнезда из моих белых жил.

Я не плачу — режу брусочками репчатый лук.

Добавляю всех подряд в друзья на Фейсбук.

Пока ты собираешь "вечность"

Из моих макаронных букв.

Лампочка

Я грею руки о лампочку Ильича.

Тусклый желтый свет полощет веки.

В это время суток положено молчать,

Когда сцеженным молоком кровоточит небо.

Мне от бессонницы календула и остролист,

От смешных надежд и мечт репейник.

За стеной стонет и матерится трубочист,

На растрескавшейся стене ружье Кобейна.

Хандра лечится 12-летним виски —

Кто знал секрет теперь растаял эхом.

Я завтракаю ветчиной на бессчётной вписке,

Штопаю белым шелком в груди прорехи.

Я — сотни согласных, выплюнутых сгоряча.

Застрявшая между сном и седым реалом,

Снова грею руки о лампочку Ильича,

Младшая дочка открытого конца.

А так хочется побыть началом.

Заводная кукла

Мама подарила мне фарфоровую заводную куклу

С белыми локонами, в цветастом шифоновом платье.

У нее большие глаза-сапфиры, вы только гляньте!

Белая кожа, родинка над губой, изящные руки.

Моя кукла улыбается, стоит прямо, смотрит вглубь.

«Бери пример, — говорит мама, — не сутулься, не хмурь брови,

Перестань уже позорить семью, некрасивая рева-корова».

Я охотно киваю и поднимаю пальцами уголки губ.

Моя мама знает лучше, конечно. Мама всегда права.

Мне шьют платье, врезают в позвоночник замок,

Вплетают в волосы бант, ставят на стул в уголок,

Чтобы гости ахнули: «Ну что за краса, ну что за дива».

Мама вешает ключик себе вместо нательного крестика.

Я стою на стуле с прямой и кровоточащей спиной,

Улыбаюсь, как Мона Лиза. Костюмчик словно влитой.

А гости, бросив на меня беглый взгляд, говорят:

«Фу, что за синтетика».

Кровь и розы

Милая, откуда в тебе столько боли?

Давно ли мешаешь стихи с кровью?

Сколько десятков закопала в поле

Неудачных копий своих?

Сколько бессонниц прогоняла с порога,

Запивая одну, потом еще немного

Пилюль счастья — как гласят упаковки, —

Что работают всегда у других.

А тебе только чай, тоску и неврозы.

Кто-то красит ночью твои белые розы

И уверен что спас (на полном серьезе).

А у русалочки ступни красны.

Милая, потерпи всего ночь, до рассвета,

Смени в допотопном плеере кассету,

Спой Аивер в ванной фальцетом.

Допей чай.

Ляг спать.

И живи.

Киты

Я молюсь чтобы киты не перестали плавать в небе.

Их дерзости безумно-победной чуток и мне бы —

Расправить плечи,

Поверить в вечность,

И как в детстве ничто не болит:

"Смотри, мам, я твой большой белый кит!"

Каждый рассвет я слушаю, как стонут мои корабли.

Их остовы бьются на рифе, не достигнув земли.

Кто-то упорно плывет сквозь бурю, волны и шторм,

Но со стоном тонет в бухте,

Опять под моим окном.

Я не люблю вопросы "как дела" и "что случилось".

Год за годом мне в них насмешка мнилась.

Я для каждого неизменно "хорошо" и "все в порядке",

Отвлекаю внимание участливым "а как ты".

Слишком черный юмор у этих неприступных злых скал.

Сколько лет месяц в небе — не улыбка, оскал?

Небо в окне — бескрайнее, вольное, чистое как океан.

Стая китов резвится, поет,

А за ними летит параплан.

Это похоже на план.

Решиться бы взяться за раму, не боясь высоты.

Я устала до крика, до кома в горле, до тошноты —

Каждый рассвет я слышу, как мои корабли стонут

А потом безвозвратно,

Неотвратимо,

Страшно

Тонут.

Говорят, дерзость злее фундаментальных систем.

Вон, гляди! Кит все равно летит в небо назло всем.

Поджала губы, махнула рукой карга-гравитация.

Ну какие еще тебе нужны инсинуации?

Ладони давно испачканы жирным черным пеплом.

Я молюсь, чтоб киты не перестали плавать в небе,

Потому что без них — проклятых, оклевещенных —

Небо высохнет в ломкие

Безобразные

Трещины.

Пластырь

Наклей пластырь себе на рот, девочка.

Сколько можно пугать нас страшилками на ночь?

Мы давно огрубели, оглохли маленечко,

Мы закопали предыдущего спикера заживо.

Не можем смотреть на твои губы ярко-красные —

они словно страшная, необработанная рана.

Помолчи, бога ради, девочка,

Нам и так вставать рано,

У нас дети, заводы, футбол по пятницам,

Нам и без тебя с этой жизнью не справиться.

Мы давно разучились мечтать, дискутировать,

искать иголку в стогу сена за интерес.

Сколько крови оставила на своем постаменте, милая?

Снова мотыльком носится под потолком бес.

Тебе бы умыться проточной водой, смыть косметику,

Нарожать детей, сделать ремонт, наварить борща,

Купить антибактериальный пластырь для рта,

А все беспокойные тексты вложить в ипотеку.

Вон лежит твоя новенькая позолоченная рамочка.

Не пугай нас больше и не зли, девочка.

Пьяный степ

Из кривого зеркала на тебя смотрит глаз:

Широкий зрачок, голубая радужка, потекшая тушь.

Ты умылся спросонья, завтракал как раз,

Когда со дна кружки постучалась эта чушь.

Посмотрит и уйдет пусть.

Ты не спал третью ночь, писал грустный текст,

Менял лица, голос, походку и судьбу.

Ты курил одну за одной и так боялся не успеть

На собственную душевную молотьбу.

А текст, текст теперь кому?

На полубессонной улице радоваться заре

Выползло твоё заспанное, помятое альтер-эго.

Ты давно забанил его в сотсетках, в телеге — везде.

А после выдохнул, умыл рожу снегом:

Все равно не забыл его вкус и запах,

Бросил мяч и опять дал маху.

Если можно было бы раздвоиться,

Отсыпать себя в другую тару

Из-под кофе, сигарет, дешевого шампуня,

Ты был бы юн и свеж, тебе бы больше ничего не мешало

Жить как все весь отведенный короткий век

И танцевать на встречке пьяный степ,

Даже не вынимая жало.

Ну что ты можешь, грустный поэт-недотепа?

Выбрал уже псевдоним: Цезарь или Брут?

Кто-то умный однажды сказал "зеркала врут".

Так что выпей ещё, купи туфли для пьяного степа;

Фары на встречке — как софиты — важнее всего на свете.

Утешайся этим.

Застывшее море

Взгляни в лицо своей тени, улыбнись сквозь.

Она ответит кивком и уйдет обратно вглубь.

Ты словно заражённый, заразный небось.

Не вздыхай, не бойся, лучше тишину пригубь.

Боль расцветает красным цветком раз в год,

Цветет день, потом проливается дождём.

Как красиво быть поломанным, темным дном.

Говорят, даже зубастая смерть тебе нипочем.

Полеты в ночи, слезы во сне, убийственный взгляд,

Ты в ржавой броне на голое уставшее тело.

Я сошью тебе новый декадентский наряд,

Чтобы разлитое море в груди затвердело.

Я все больше выцветаю под палящим солнцем;

Желтеют страницы блокнота, темнеет пятно от клико.

Однажды за каждую строчку ответить придется,

В которой чуть больше, чем ничего.

Постскриптум

Я пишу тебе письмо на линялой футболке

Влажной от июльского теплого дождя.

Где-то внутри нее давно смолкла

Девочка, что писала стихи про меня.

Я пишу тебе письмо на обшарпанных стенах,

Ссыпая старую штукатурку в карман.

Мою левую руку давно жрет гангрена,

А глаз слеп, как немой истукан.

Я пишу торопясь, комкая слова,

Вытягивая окончания в сердечную нить,

Без рифмы и былого озорства.

И как чертов смысл внутри себя вывозить?

Футболка промокла, буквы расплыли́сь.

Слова, ночь, луна — банальный триптих.

Я пишу письмо, а волки за мной гнались.

Это мой последний постскриптум.

Правда

Давай я первая из нас двоих скажу горькую, постыдную правду,

Давай я первая вырву чеку, шагну в сторону с головки мины.

Можно сколько угодно делать вид, что мы не стоим на снаряде

и что нам не целятся в сутулые, незащищенные спины.

Я скажу правду, что ты прячешь под костюмом от Армани,

под шелковой рубашкой, отглаженной чужой рукой.

Вон твоя крашенная курица улыбается с телеэкрана.

Бедная девочка. Она еще верит, что рядом с ней плейбой.

Я скажу, что пристало к подошве твоих кожаных туфель

и в волосах очередной твоей фифы жеванной жвачкой.

Долгий вечер, склоняясь к окну, второй час нас слушает

и в компанию ему тремор в пальцах и луна-скрипачка.

Я скажу правду, от которой ты до сих пор бежишь по ночам

в липких снах, теряясь в своей кровати, как на маковом поле.

Где-то под этим костюмом ты порезан по кривым лоскутам,

где-то под костюмом просто мальчик в несправедливой роли.

Я несу в себе правду, как потухший, но еще горячий уголек,

он прожег мне дыру в груди и в кармане любимого пальто.

Ты пьешь мерло в ресторане, смеешься, тебе давно невдомек,

что значит собирать себя по кускам, когда по дефолту ты ничто.

Я произнесу правду, как перед лицом всемирового судьи,

положив дрожащую ладонь на Божье милосердное Слово.

Но кому есть дело, что там бормочет эта дура в забытьи?

Моя горькая, постыдная правда уже давно никому не нова.